Глава 3: Переосмысление ненависти
24 декабря 2025 г., 10:00
Примечания:
О божественное искусство хитрости и скрытности! Ты позволяешь нам быть невидимыми и неслышимыми; и, таким образом, держать судьбу врага в своих руках. — Сунь Цзы
Не то чтобы в Архивах, которые хвастаются наличием экземпляров всех книг континента, не было басен и других выдуманных историй. Там целая полка отведена под наваррские сказки на ночь и иллюстрированные исторические книги для маленьких детей. Но когда я заглянула туда на следующий день, там не оказалось экземпляра «Басни Пустошей». Более того, там вообще нет книг, содержащих упоминания о вейнителях или вивернах. Есть одна запись с топографической картой пустошей, но ничего конкретного.
Отец оставил мне книгу, доступ к которой запрещён, или, по крайней мере, такую, которую нельзя найти на этом континенте. Я благодарю дежурного писца за проверку и больше никогда никому об этом не расскажу.
Мне потребовались недели на сбор материалов, но наконец-то мне удалось склеить страницы и починить переплёт. Я двигаюсь с благоговением, которое большинство людей питают к своим богам. Я всегда дорожила ею, но теперь она стала моей самой ценной вещью. Я бы последовала за ней в овраг, чем пересекла бы парапет без неё. Что печально, учитывая её тяжесть.
Возможно, всё прояснится после того, как я переведу приложение к письму и ключ к его исследованию. Пока я провожу недели в Архивах с Маркемом, потихоньку изучая моррейнский, я смиряюсь с тем, что не смогу добиться существенного прогресса, пока не овладею им свободно или не стану кадетом.
Это не мешает мне тем временем наблюдать и слушать. Я замечаю, что заметки Маркема для Инструктажа состоят из нескольких строк, в то время как отчёты с фронта, которые он просматривает, занимают несколько страниц. Я замечаю, с какими профессорами он, кажется, близок, а каких старательно игнорирует. Я читаю каждое публичное объявление с подозрением и задерживаюсь в коридорах и тайных нишах, чтобы подслушать разговоры. Моя слежка постепенно становится всё более дерзкой, пока бесшумное следование за писцами, пехотинцами и даже за случайным всадником не становится обычным делом. Я очень тщательно записываю услышанное, поскольку, когда я узнаю контекст, они могут стать более значимыми.
Возможно, моё подслушивание окажется бесполезным, но приятно быть продуктивной. Оно учит меня ценным навыкам, например, умению скрывать звук своих шагов и заглушать дыхание, пока оно не станет почти незаметным. Скрытность — не самый востребованный навык для всадника — сложно оставаться незаметной, когда летишь в бой на огнедышащем драконе, — но она точно не повредит.
Я легко вхожу в новый режим. Просыпаюсь с болью, потягиваюсь и аккуратно бинтую суставы. Травма только помешала бы моим тренировкам. Я ем богатую белком пищу, а затем отправляюсь на пробежку, бросая себе вызов пробежать дальше или быстрее. Мой стандартный маршрут увеличился более чем вдвое, и я особенно ощущаю рост выносливости, когда поднимаюсь по шести пролётам лестницы в кабинет матери за ежемесячной дозой разочарования. Она молча смотрит на меня несколько минут, а затем отпускает. Классическое упражнение для установления связи между матерью и дочерью.
После ежедневной пробежки я тренируюсь с майором Гилстедом. Он с оптимизмом смотрит на мой быстрый прогресс, а моя мама радуется его докладам — насколько это вообще возможно для генерала — тому, что я так серьёзно отношусь к подготовке. Но я знаю, что ловкость с кинжалом и меткость не спасут меня во время спаррингов. К удивлению Гилстеда, я прошу больше внимания рукопашному бою. Я знаю, что справлюсь с физической подготовкой самостоятельно.
Вместо того, чтобы размышлять о своих слабостях, я долго и упорно размышляю о том, как использовать свои сильные стороны. Я, конечно, задаю больше вопросов, чем ожидает Гилстед: как использовать вес противника против него самого, как избегать захватов и как наносить удары, не сломав себе, к чёрту, запястье… снова. Мне бы хотелось двигаться медленнее, но я знаю, что умение драться может стать единственным, что когда-нибудь меня спасёт.
Во время совместных тренировок я стараюсь поддерживать хорошие отношения с Гилстедом. Дважды в неделю я забираю из местной пекарни свои любимые пирожные и приношу их с собой на занятия, чтобы поделиться ими. Я горячо благодарю его за помощь и намекаю, что без него я бы ни за что не справилась, хотя бы для того, чтобы потешить его самолюбие. Несмотря на его скрытые симпатии, будь я проклята, если не научусь у него всему, что смогу, а роль девицы может пойти мне на пользу.
Мне удаётся убедить его рассказать мне обо всех основных препятствиях. «Парапет». «Полоса». «Презентация». «Молотьба». Все знают это, но отец научил меня, что ничто не сравнится с рассказом из первых рук.
Подготовка к парапету должна быть простой, но это не так. Моё равновесие улучшилось настолько, что я могу пройти по прямой по подвешенной деревянной балке, не спотыкаясь, но это не учитывает ни стихию, ни неровности камня, ни даже давление от нахождения на такой высоте без страховочной сетки. Возможность физически пересечь парапет не имеет значения, если я не могу пересечь его мысленно. Я пользуюсь своей новообретённой скрытностью и начинаю прятаться поздно ночью, чтобы найти способ подняться повыше. От ходьбы вдоль невысоких стен, окружающих высокие ниши, и следования уже знакомому маршруту по крыше, наблюдая за закатом, я делала всё возможное, чтобы привыкнуть к ощущению высоты, одновременно расширяя свою мысленную карту Басгиата.
Страх высоты у будущего всадника? Другие кадеты поднимут меня на смех.
И преодоление парапета — это только первое испытание. Гилстед описывает каждое препятствие «Полосы» в мельчайших подробностях. Я впитываю его советы о том, как рассчитать время прыжков на вращающиеся столбы и как лучше всего подойти к качающимся элементам. Он рассказывает, как жалеет, что не надел кожаные перчатки, проходя полосу, после того как во время тренировочного захода получил ожог от веревки, прыгая с препятствия. Когда он доходит до последних двух препятствий, они кажутся мне настолько далёкими от моих возможностей, что меня чуть не выворачивает наизнанку. Мои плечи болят даже в удачный день, но, возможно, всё же стоит найти способ попрактиковаться в скалолазании, потому что, похоже, мне это может понадобиться.
Если я перейду через парапет и переживу вызовы, то, по крайней мере, Презентация и Молотьба станут более понятными. Если дракон решит меня поджарить, я ничего не смогу сделать, так что тратить время на переживания бесполезно.
Мои усилия не прекращаются после ужина. Прежде чем солнце сядет и я отправлюсь на поиски возвышенности или человека, за которым можно понаблюдать, я работаю над другими навыками. Я продолжаю выполнять стандартные упражнения и радуюсь, когда отжимания, выпады и приседания становятся всё легче. Я замечаю, как меняется моё тело, формируются новые мышцы, и я чувствую себя сильнее, чем прежде.
Моя любимая часть тренировок — это метание кинжалов: двух, украденных у Миры, и трёх, подаренных Гилстедом, — в импровизированную мишень, пока не научусь попадать точно в центр, не глядя. Больше всего мне нравятся кинжалы Миры, хотя она купила их гораздо младше меня. Это первый детский кинжал, и он идеально лёг в мою руку. Вот так. Я затачиваю их каждый вечер и тренируюсь, как бы я била, если бы мне пришлось использовать его против другого человека. Когда мне нужно улучшить точность на расстоянии, я спускаюсь к реке за пределами цитадели и использую одно из деревьев.
К тому времени, как я возвращаюсь после своих ночных приключений по Басгиату, до рассвета обычно остаётся всего несколько часов. Я проваливаюсь в изнуряющий сон без сновидений и просыпаюсь, чтобы повторить предыдущий день. Боль всё ещё не прекращается, особенно после пробуждения, но она уже не мучительная. С каждым днём боль становится всё слабее.
Единственное изменение в моём расписании — это дни, которые я провожу в Архивах с Маркемом, продолжая учёбу. Моя способность скрывать эмоции улучшается вместе с моей физической формой. В конце концов, я могу смотреть Маркему в глаза и делать вид, что полностью ему доверяю, не чувствуя привкуса желчи во рту.
Маркем становится олицетворением моего гнева, даже большего, чем Генерал. Я ненавижу его с такой яростной страстью, какой никогда не испытывала. Это была ненависть, обретшая новое измерение, легко затмевающая любого человека, которого я когда-либо презирала. Она инстинктивна. Безусловна и вечна.
Ближайшие коллеги Маркема в Басгиате становятся моими главными подозреваемыми, и я всё чаще ловлю себя на том, что подслушиваю их разговоры. Он недоброжелательно отзывается о нескольких профессорах из разных квадрантов, и я запоминаю их имена как потенциальных союзников в будущем. Если Маркему кто-то не нравится, велика вероятность, что он прав. Я даже ловлю себя на мысли, что ненавижу вкус персиков, когда он называет их своим любимым фруктом.
Я задаю лёгкие, наводящие вопросы, пытаясь внушить ему мысль остаться его студенткой, даже будучи кадетом. Вопросы в основном безобидные, и, несмотря на то, что он хвастается своим интеллектом, он редко на них реагирует.
Пока в его кабинет без стука не врывается всадник с фиолетовыми волосами, чтобы задать несколько вопросов о планах уроков. Профессор Девара. Судя по различным сводкам Наварры, она капитан, проходит преподавательскую практику и отвечала за боевой инструктаж вместе с Маркемом.
Я бесшумно подхожу к открытой двери, чтобы послушать, но она даже не замечает моего присутствия. Она расстроена, что Маркем не предоставил ей полные отчёты, потому что это затрудняет ответы на вопросы кадетов. Она хочет получить неотфильтрованные версии заранее, чтобы подготовиться. Маркем выглядит раздражённым из-за того, что его прервали, и делает глубокий вдох, прежде чем начать свой обман.
Маркем напоминает ей, что она новичок в преподавательской деятельности, просто похвалив её стремление к совершенствованию. Он говорит ей, что она должна понимать важность редактирования конфиденциальной информации, когда на кону жизни, по крайней мере, для сообщений с действующих аванпостов. Она ведь не хочет, чтобы её инициатива привела к гибели кого-то, правда? Затем он с привычной лёгкостью переводит тему на следующий урок.
Дискредитировать и отвлекать. Излюбленный способ Маркема прекратить разговор, который ему не нравится. Для писца он мастерски манипулирует людьми. Когда его застают врасплох, он повторяет одно и то же движение указательным пальцем по большому. Я храню его методы и его уловки, и знаю, что когда-нибудь это пригодится.
Я вижу явное разочарование в его глазах после того, как она уходит, и я пользуюсь этой возможностью.
— Вы в порядке, профессор? — нерешительно спросил я. — Она казалась… взволнованной. Большинство всадников не понимают, как усердно трудятся писцы, готовя информацию для всех нас.
Он громко стонет, и я знаю, что он мой.
«Давай, Маркем. Доверься мне. Поверь, я на твоей стороне. Подойди ближе, прежде чем я ударю».
— Ты совершенно права, Вайолет. Я бы многое отдал, чтобы другие профессора поняли важность нашей работы.
— Не могу поверить, что они этого не понимают. Всадникам нужно следить только за одним драконом, а писцам — за всеми ними, а также за людьми и ресурсами каждого другого квадранта. Это величайшая ответственность. — О, я преувеличиваю.
— Это такая замечательная перспектива, дорогая Вайолет. — Сдохни в яме, Маркем. — У тебя такая хорошая голова на плечах. — Кстати о плечах, я бы с удовольствием сняла твою голову с твоих. — Квадранту Всадников не помешали бы профессора, которые думают так же, как ты. Но большинство из них считают, что их мнение важнее всего, потому что они ездят на драконе. Это довольно обременительно. — Твоё существование обременительно.
Моя улыбка не увядает ни на секунду.
— Спасибо, профессор. Знаю, если бы я учила будущих всадников, я бы хотела, чтобы они понимали, насколько важны писцы для их выживания. Сомневаюсь, что доживу до этого, но приятно представить. — Я пожимаю плечами, и моя улыбка становится застенчивой.
Маркем широко улыбается, как будто я говорю слова, о которых он думал всё это время.
— Очень жаль, что через несколько месяцев мы потеряем твой блестящий ум в другом квадранте.
— Вы так добры. Мне будет очень не хватать нашего времени, проведённого вместе в Архивах. В душе я всегда буду писцом.
Мне нужно набраться терпения. Маркем признаёт только свои собственные мысли достойными внимания, поэтому мне нужно дать ему понять, что продолжение моего обучения будет в его интересах. Если я не смогу стать его преемником, через несколько лет я смогу стать ресурсом или даже союзником среди всадников.
— Мы тоже будем скучать по тебе. Возможно, если ты станешь кадетом, мы сможем найти решение, как продолжить твою учёбу. Мне было бы трудно найти ещё один такой же ум.
Вот оно. Мои глаза расширяются от искусно созданного благоговения. — Правда? О, это было бы потрясающе. Я не смогу в полной мере вас отблагодарить.
Маркем решительно кивает головой, словно всё идёт по его плану. Чёртов дурак.
— Я поговорю с нужными людьми до дня твоего призыва, чтобы всё уладить. Перейди через парапет, а потом мы найдём время в твоём новом расписании.
— Конечно! Ещё раз спасибо, профессор. Вы не пожалеете.
Он отпускает меня, и я быстро покидаю его кабинет. Манипулировать Маркемом оказалось проще, чем я ожидала, ведь я изучала его несколько месяцев.
Помимо того, что я узнала о своём враге, единственным положительным моментом в продолжении пребывания в Архивах была Есиния. Я впервые увидела её через месяц после того, как обнаружила письмо отца, когда она вместе с другими претендентами на звание писца готовилась к письменному экзамену в День призыва. Глаза наполнились слезами от облегчения на её лице. Она показывала жесты почти так отчаянно, что я не могла разобрать, спросила о моём самочувствии, о том, почему я так не похожа на других, и действительно ли я собиралась попасть в Квадрант Всадников.
Я пытаюсь успокоить её страхи, но как мне это сделать, если они так близки к моим собственным?
Я знаю, что люди думают обо мне как о слабой дочери, которую генерал бросила на растерзание. Не раз я подглядывала за людьми, расквартированными в Басгиате, которые сплетничали о том, что я перейду через парапет. Они любили рассуждать о том, как генерал, вероятно, хочет смыть пятно с её наследия.
Наследие. Какая уморительная шутка! Если я права, наследие моей матери построено на лжи Наварры, и я не хочу иметь с этим ничего общего.
Я подумываю обратиться к Есинии за помощью в расшифровке моррейнского, но останавливаюсь. Я учу язык достаточно быстро, и мне было бы больно подвергать её какой-либо опасности, когда она попадёт в Квадрант Писцов. Инстинктивно я стараюсь держаться от неё подальше, но всё равно каждый день, пока нахожусь в Архивах, останавливаюсь, чтобы поговорить с ней.
Может, это и странно, но Есиния не всадница, и её родители не занимают руководящие должности, так что она, пожалуй, единственный человек, чьё мнение я не считаю лживым. Моя самоизоляция и постоянная паранойя дают о себе знать. Я всегда натянута до предела, и я готова сорваться, и не могу вспомнить последний разговор не с Есинией, в котором не была бы пропитана недоверием.
Она несколько раз спрашивает, что меня беспокоит, когда я выгляжу встревоженной или мои мысли блуждают, и я не могу ей лгать. Вместо этого я изливаю полуправду, которая отдаёт пеплом во рту.
— Я просто устала. Обучение на всадника оказалось сложнее, чем я ожидала.
— Просто думаю об отце. В последнее время я много о нём думаю.
— Может, моя мать и заставляет меня, но, возможно, Квадрант Всадников — это то место, где мне суждено быть.
Когда до Дня призыва остаются месяцы и недели, Есиния отводит меня в сторону и спрашивает, может ли она чем-то помочь. Я сдерживаю готовые пролиться слёзы. Она, пожалуй, первый человек, который бескорыстно предложил мне помощь с тех пор, как я была ребёнком, а Бреннан постоянно ходил за мной по пятам, чтобы залечить мои раны по мере их накопления.
Возможно, я не могу доверить ей всю правду, но я могу открыться и попросить о помощи в решении проблемы, над которой я активно размышляю уже несколько недель. Как ещё я смогу донести до неё свои книги, включая исследования моего отца?
