the life of spies is to know, not to be known/жизнь шпионов — знать, а не быть узнанным

      Несмотря на то, что я застала их за обсуждением моих очевидных слабостей, я была в восторге, обнаружив Миру в кабинете генерала утром в День призыва. Больно осознавать, что Мира в меня не верит, но, с другой стороны, я бы и год назад не подумала стать всадником. Я смотрю на неё и вспоминаю, как изменилось её лицо с тех пор, как я видела её в последний раз много лет назад, вскоре после того, как она поступила на службу. Возможно, это последний раз, когда я вижу Миру.       На этом мои сентиментальности заканчиваются. Возможно, это наш последний разговор на ближайшие три года, но я всё ещё не могу заставить себя посмотреть генералу в глаза. Если я собираюсь раскрыть, что за хрень творится в Наварре, я должна быть готова к тому, что она станет моим врагом. Или, может быть, она уже им является, и уже почти год.        Я даже не вздрогнула, когда Мира задала ей вопрос, который давно терзал меня: — Тебе так не терпится похоронить ещё одного ребёнка?       Я знаю, что усилия Миры напрасны. Генерал никогда раньше не меняла своего решения, и сегодня это будет не в первый раз. Особенно для меня.        Мы вместе выходим из её кабинета, и Мира ругает нашу мать все шесть пролётов лестницы. Я присоединяюсь к ней, вместо того чтобы беспокоиться, что кто-то подслушает и донесёт, как я всегда предупреждала её в детстве. Я всегда жила в страхе перед матерью, и мне кажется удивительным очищением впервые высказать своё недовольство вслух. Возможно, мне стоит чаще жаловаться на Генерала.       К тому времени, как мы добрались до моей комнаты, Мира, как и ожидалось, была настолько же услужлива и сдержанно осуждающа, распаковывая и перепаковывая мой рюкзак, пока он не стал ей по вкусу. Она расспрашивала меня о моей причёске, о моей подготовке и о том, умею ли я пользоваться кинжалами, которые прикрепила к бедру. Я отвечала, что знаю, и что я довольно быстрая, и это, пожалуй, единственное, чем я могу преуменьшить свои способности. Я была быстрой — молниеносной, если честно. Я заняла первое место на экзаменах по скорости и ловкости.        Мира приподнимает бровь, собирая мой рюкзак. — Нет книг, Ви? Я удивлена. Но я рада, что ты ставишь свою жизнь на первое место.        Я неловко улыбаюсь. Она не понимает, что эти книги, которые нам дал отец, — моя жизнь, единственное, чему я могу доверять в этом мире. Просто они не перейдут со мной через парапет.       После того как она подразнила меня за кражу её вещей и порчу её старых кожаных доспехов, она подарила мне настоящую обувь, достойную всадника, и прекрасный кожаный корсет, укреплённый чешуёй Тейна. Он был в комплекте с ножнами для моих кинжалов. Теперь у меня было три на рёбрах, один на внешней стороне бедра и один в правом сапоге, как последний сюрприз. Всё сидело на мне идеально, включая прочные кожаные перчатки, которые я украла из запасов Басгиата. Я запихнула их обратно в сумку, так как сегодня они, вероятно, не помогут мне. Мира заставила меня поклясться, что я никогда не сниму корсет, даже во сне.       Заплетая мои длинные волосы в косу, напоминающую корону, она говорит быстро и без пауз. Я впитываю все её советы, как губка, хотя уже целый год обдумываю большую их часть. Я точно знаю, что из себя представляет парапет и чего от меня будут ожидать.        Мне до сих пор страшно переступать через парапет, так же, как и в тот день, когда Генерал усадила меня, чтобы рассказать о моём будущем. Но если бы у страха был враг, это была бы сосредоточенность. И я была сосредоточена только на себе с того дня, как нашла письмо отца. Моя целеустремлённость спасает меня от того, что, я уверена, обернулось бы месяцами обиды на мою подготовку, на мою мать и на моё предательское тело. Нет места страху или обиде, пока я несу волю отца в каждом шаге.        Я следую за Мирой из цитадели к очередям на запись. Она продолжает быстро говорить, но я едва улавливаю остальные её слова. Мои глаза напряжённо осматривают окружающих, пытаясь усвоить как можно больше информации. К моему удивлению, я вижу кандидата с черной меткой, которая начинается от запястья и покрывает всю руку. Она похожа на метку, которую носят всадники, но он, очевидно, ещё не был кадетом.       — Он..? — шепчу я сестре.        Мира подтверждает мои подозрения: метка, позволяющая опознать всех детей отступников. Я быстро пересматриваю все свои знания о тиррском восстании. Я быстро поняла, что то, о чём Наварра умалчивает, так же важно, если не важнее, чем то, о чём она пишет. И ни в одном из материалов Архива нет упоминаний о судьбе детей повстанцев, а значит, руководство Наварры не хочет, чтобы эта информация была общедоступной.        Возможно, это просто типичный ревизионистский подход к истории, ведь разрешение дракону клеймить детей могло вызвать неоднозначную реакцию у широкой публики. Но если это было не так, а это было частью грязных секретов Наварры, то, возможно, исследования моего отца были больше связаны с неудавшимся восстанием в Тиррендоре, чем с войной с Поромиэлем. Раньше я об этом даже не задумывалась.       Мой страх перед парапетом притупляется и отходит на второй план, когда я размышляю о новой информации, которую сообщает Мира. Тайна, возможно, связанная с тиррендорским восстанием, — это совершенно новый путь для размышлений, особенно учитывая, что письмо моего отца было написано на тиррийском. Мой разум мчится быстрее, чем когда-либо могло выдержать моё тело.         Меня отвлекает от суетливых мыслей, когда Мира хватает меня за лямки рюкзака и притягивает к себе. Её лицо побелело. — Я только что вспомнила. Держись подальше от Ксейдена Риорсона.       Мои глаза расширились. Я знаю это имя. После смерти Бреннана я следила за новостями и рылась в архивах в поисках любой информации. Как будто понимание произошедшего могло облегчить боль. Единственный сын лидера восстания Фэна Риорсона, прозванного Великим Предателем, человек, ответственный за смерть моего брата.       — Тот самый Ксейден Риорсон. Он третьекурсник, и он убьёт тебя, как только узнает, кто ты.        Часть меня хочет бояться, но страх смерти был таким… типичным вторником. Я делаю это каждый день уже год. Насколько я понимаю, Ксейден может взять на себя то, что от меня останется после того, как мне вскоре предстоит пройти через полосу смерти. Мира даёт информацию, и это было гораздо интереснее. Избегание человека, затаившего обиду, может спасти мне жизнь, но информация поможет мне найти правду.        Однажды, надеюсь, завтра, если мне повезёт увидеть это, мне придется задуматься о том, что моя потребность в настоящей, правдивой информации перевешивала мой инстинкт самосохранения в десяти случаях из десяти.       — Что он здесь делает? — с любопытством спрашиваю я. — Я бы подумала, что он будет держаться от Басгиата как можно дальше.        Мира, похоже, обеспокоена моим тоном, но всё же отвечает. Она объясняет, что все дети были призваны в наказание за преступления своих родителей. Генерал сказал Мире, что они и не ожидали, что он выживет на парапете, не будет убит другими кадетами, свяжется с драконом и станет командиром крыла.        Я незаметно замираю. Если они ожидали, что Басгиат убьёт их, значит ли это, что им не дали возможности присоединиться к другим квадрантам?        Ну, я понимаю, Наварра пошла на хер, даже от Ксейдена Риорсона. Если руководство так не хотело, чтобы они стали всадниками, наверное, не стоило призывать детей, хочу я сказать. Год назад я бы ненавидела этого человека просто из принципа.        Но год назад я и подумать не могла, что переступлю этот порог, и вот я здесь. Единственная причина, по которой я могла каждый день ступать на шаг вперёд, — это то, что я привыкла всё подвергать сомнению. Даже Миру, а может быть, особенно Миру. Я не могу позволить себе доверять ей, пока не удостоверюсь, что она не причастна к этому.        Я молчу. Видно, что Мира расстроена моим отсутствием открытого страха, но она оставляет эту тему. Она велит мне найти Дайна, когда я доберусь до другой стороны. Я упорно держу его в плотно запертой коробке в своём сознании, вместе с остальными отдалёнными заботами. Они могли оказаться на дне оврага вместе со мной, так что размышлять об этом не имело смысла.        — Следующий. — Мы слышим, как нас зовут вперёд, и я с трудом выдерживаю неловкий разговор с писцом и всадником, принимающим перекличку, который в очередной раз напоминает нам, что Вайолет Сорренгейл не должна была переступать через парапет. Даже видя в его глазах неподдельную жалость, я изо всех сил стараюсь не закатить глаза.        Может, это стрессовая реакция на надвигающуюся гибель, но я чувствую настоящее возмущение. Это кажется более продуктивным, чем страх, поэтому я опираюсь на него. К чёрту их. Я могу пересечь парапет. Я могу быть всадником. Не те придурки, что назвали меня слабой, делают выбор на Молотьбе.        Мне сразу становится спокойнее, когда один из этих придурков, стоящих позади нас, оскорбляет меня, и разговор переходит на восхищение Мирой и её достижениями. Я тоже гордилась своей сестрой, хотя моё счастье зависело от её выживания больше, чем от любых похвал. Мира — настоящая крутая штучка, и моя мать больше всего сожалеет, что я не такая, как она.       Если Мира была такой же, как моя мать, то я обожала отца с самого рождения. Бреннан… ну, он был совершенен во всём, что делал. Сочетание лучших качеств наших родителей без их недостатков. Сильный и образованный. Умелый и добрый. Уверенный в себе и общительный.        Боги, как я по нему скучаю. Мы останавливаемся перед дверью в башню.        — Не умирай, Вайолет. Не хотела бы я быть единственным ребёнком, — кричит Мира со своей характерной уверенностью и уходит, не дожидаясь моего ответа. Меня захлёстывает волна беспомощной привязанности к сестре. Я никогда себе не прощу, если заставлю её дважды пережить боль потери брата или сестры.        — Трудно соответствовать такому уровню, — сказала из-за двери красивая женщина с темной кожей и короткими вьющимися косами. Её черты лица напомнили мне изображения богини Амари — высокие скулы и овальное лицо.        — Ты даже представить себе не можешь насколько.        — Сорренгейл, как… — рискнула она сказать, когда мы начали подъём.        — Ага.       — Генерал?       — Как бы я ни пыталась забыть, — я натянуто улыбаюсь ей, пока мы продолжаем подниматься. За последний год я преодолела множество лестниц, но это не значит, что они мне нравились, особенно те чертовски опасные, что ведут к парапету.        Я вмешиваюсь в её разговор с блондином перед нами, чтобы уточнить: да, в прошлом году из-за одной только лестницы погибло два человека — трое, если считать девочку, на которую один из них приземлился, — и между нами и самым ужасным мостом на свете ровно двести пятьдесят ступенек. У меня полно интересных фактов.        — Кстати, меня зовут Рианнон Маттиас.       — Дилан.       — Вайолет, — я слегка улыбаюсь. Мира велела мне не заводить друзей, но, признаюсь, я не очень хорошо справляюсь с тем, что мне говорят.        Их разговор кажется сюрреалистичным, поскольку совершенно очевидно, что они оба переступают через парапет, потому что хотят быть здесь. Даже если у Дилана дома есть возлюбленная. Они оба готовы рискнуть жизнью ради возможности оседлать дракона, а я здесь против своей воли. Если мои подозрения верны, у меня больше общего с детьми отступников, чем у кого-либо ещё в этом роду.        — Учитывая фамилию Сорренгейл, я уверен, что ты была первым добровольцем в этом году.        Я фыркаю. — Вряд ли. До прошлого года я уже выбрала себе мантию писца. С другой стороны, мне кажется, в чёрном я выгляжу лучше.        Сарказм как способ утешения был для меня новым, но он стал важной частью моего нового настроя «к чёрту их всех», к которому я стремилась.        — Поняла. — Рианнон встретила мой взгляд понимающей улыбкой. В её глазах — доброта и ни капли обмана. Смотреть в глаза человеку и не искать за ними ложь — обезоруживающе. Я прислушиваюсь к постукиванию её ботинок при каждом шаге и стараюсь игнорировать мгновенно приходящий в голову вывод. Я смотрю в одно из окон на темнеющее небо. Верный признак надвигающейся бури.        Не делай этого, Вайолет.        Тот же самый сверхкомпенсирующий мудак, что и раньше, решает, к сожалению, объявить о своём присутствии. — Ты, может, и успеешь перебраться через парапет. А это — совсем рядом с дном оврага.        Я закатываю глаза, но прежде чем я успеваю открыть рот, Рианнон резко отвечает: — Заткнись и сосредоточься на себе.       Моё сердце смягчается, когда она меня защищает. Чёрт возьми, я это сделаю.        — Покажи мне твои ботинки, — шепчу я, чтобы этот придурок не услышал. Она выглядит растерянной, но показывает мне подошвы. Чёрт, как же я иногда ненавижу быть правой. Нам обоим будет неловко.       — Какой у тебя размер ноги? — тихо спрашиваю я.        — Что?       — Какой у тебя размер ноги? — повторяю я.       — Восьмой.       — Чёрт, у меня седьмой, но времена отчаянные, да? Поменяйся со мной левыми ботинками.        — Зачем?       Я объясняю, стараясь изо всех сил. Мы почти на вершине. — Это ботинки для полёта от моей сестры, с цепкостью, чтобы не скатываться с камня. Пальцы ног будут болеть, но, по крайней мере, у тебя будет шанс удержаться на ногах, если начнётся дождь.        — Ты готова обменяться сапогом? — спросила она в замешательстве. Я понимаю её сомнения. Большинство кадетов скорее перережут кому-нибудь горло, чем рискнут жизнью ради его спасения.        — Только пока не доберёмся до другой стороны, — я изображаю Миру и дарю ей псевдоуверенную улыбку. — Это значит, что нам обеим придётся переправиться. Но нужно поторопиться.        Она смотрит на серое небо, нахмурив брови, а затем кивает в знак согласия.        Мы быстро меняемся левыми ботинками, и я зашнуровываю их как можно туже. Жаль, что нельзя воспользоваться одним из моих креплений — запасным, поскольку колени и лодыжки уже тщательно обмотаны кожаными ботинками, — чтобы лучше заполнить пространство, но времени нет.        Заметка себе: в следующий раз, когда ты решишь завести потенциально пагубную и определенно неблагоразумную дружбу, возможно, стоит сделать это ближе к подножию лестницы.        Этот придурок выталкивает меня на открытое пространство, я наклоняюсь, и я не могу удержаться от того, чтобы повернуться к нему с усмешкой на губах.        — Пошли. У некоторых из нас есть дела на той стороне, — насмехается он.        Впервые я понимаю это очень характерное для всадника желание кого-нибудь заколоть. Моя рука, лежащая над кинжалом на боку, чешется. Возможно, во мне больше Миры, чем я думала.       — Ты сейчас совершенно не стоишь усилий, — рычу я и поворачиваюсь ко входу. Я держу его на периферии. Если бы он решил вести себя как идиот и броситься на меня, я была бы к этому готова.        Мой взгляд скользит к входу на парапет, который на самом деле представлял собой огромную дыру в боку башни. Там три всадника: один записывает имена, а другой переводит Дилана на позицию. Третий поворачивается лицом к леснице, и вдруг я даже не помню, что сказал этот придурок позади, чтобы меня разозлить.        Непоколебимая сосредоточенность, которую я сохраняла весь последний год, исчезла в мгновение ока. Этот неизвестный всадник с неловкой лёгкостью становится центром моего внимания. Его тёмные, развевающиеся на ветру волосы развеваются вокруг его прекрасного лица, а ещё более тёмные глаза осматривают толпу. Я позволяю себе секунд десять любоваться изгибом его челюсти и тем, как напрягаются мышцы, когда он скрещивает руки. Шрам, пересекающий левую бровь и касающийся щеки, только добавляет ему привлекательности. В одном я уверена: он самый изысканный мужчина, которого я когда-либо видела.        Я отстранённо наблюдаю, как Дилан делает первый шаг на парапет. Мира сказала мне не заниматься сексом не с моим курсом; это было скорее предложением, чем строгим правилом, верно?        — Готов к следующему, Риорсон? — спрашивает один из всадников, и моё сердце замирает. Мой взгляд приковывает к метке, украшающей всю руку привлекательного мужчины, которую я даже не заметила, пока была занята его объективизацией. На мгновение мне хочется рассмеяться. Конечно же, мне придётся перешагнуть через того единственного всадника, о котором меня предупреждала сестра, чтобы попасть на парапет. Надеюсь, Мира не всё знает, и я переживу эту встречу живой. Будет очень глупо умирать от его рук, не приняв её всерьёз.        — Ты готова к этому, Сорренгейл? — спрашивает Рианнон в самый неподходящий момент. Пока мы поднимались по лестнице, я успела до тревожного привязаться к Рианнон, но не могу сдержать вспышку раздражения, особенно когда прекрасный черноволосый всадник — Ксейден Риорсон — резко поворачивает голову в мою сторону, прежде чем я успеваю хоть что-то придумать.        — Сорренгейл? — Даже голос у него, к сожалению, привлекательный. Он подходит ко мне ближе, и я снова вспоминаю, какая я маленькая. Он, должно быть, как минимум на несколько дюймов выше шести футов. Я осторожно загоняю весь страх в коробку в своём сознании и поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ним взглядом.        — Вайолет? — спрашивает Рианнон, делая шаг вперёд. Она с подозрением смотрит на Ксейдена.        — Ты младшая дочь генерала Сорренгейл, — обвиняет он. Он говорит это так, словно я, блядь, имею какое-то право голоса. Я изо всех сил стараюсь не закатывать глаза, но, кажется, у меня это плохо получается.        — К сожалению, — говорю я ему, и голос мой не дрогнул. — А ты сын Фэна Риорсона. Мы что, просто рассказываем друг о друге то, что знаем? Твоя очередь.        Чёрт, я почти потеряла над собой контроль. Возмущенная Вайолет точно когда-нибудь умрёт. Надеюсь, не от руки самого горячего мужчины, которого я когда-либо видела, но кто знает? Сегодня вторник?       — Твоя мать схватила моего отца и наблюдала за его казнью, — рычит он сквозь стиснутые зубы.        Помню разговор с Мирой. Только сегодня я узнала, что дети отступников осиротели и были вынуждены поступить в эту забытую Богом академию смерти. История знакомая. И самое лучшее, что мы все виним мою мать. Я бы не смогла защититься, даже если бы попыталась. Генерал ничего не сделала, чтобы заслужить мою преданность.        Мой голос звучит как вздох. — И, согласно всем официальным данным, твой отец убил моего старшего брата. Не думаю, что это повлияет на твой план сбросить меня?       Он поднимает свою изборожденную шрамом бровь. — Кто сказал, что я собираюсь тебя сбросить?       Мира. Не то чтобы я воспринимала её всерьёз. Она будет невыносимо самодовольной, если в следующий раз мы встретимся в королевстве Малека.         — Называй это логичным предположением, учитывая моё происхождение. — Я почти уверена, что ни один из кадетов с метками отступников не дал бы мне стакан воды, даже если бы я горела. Хотя я не могу их за это винить. Кто знает, какие зверства скрывает моя мать? Если мой отец не мог ей доверять, то и я не могу.         Рианнон прерывает нашу игру в гляделки: — Ты в порядке?       Ксейден едва удостоил её взглядом. — Вы друзья?       — Мы встретились на лестнице, — бросает ему Рианнон, не моргнув глазом. Я невольно умиляюсь, когда Рианнон расправляет плечи и принимает оборонительную стойку. Моя недальновидная подруга одновременно искренна и свирепа. Подожди, пока она сообразит, что разговаривает с командиром крыла.        Даже если я не доживу до завтрашнего дня, мне нужно, чтобы Рианнон выжила. Надеюсь только, ей не придётся искать новую пару сапог.        — Интересно, — шепчет Ксейден, и его взгляд скользит по нашим непарным ботинкам.        Я потратила непропорционально много времени, пытаясь понять, что люди имеют в виду, а не то, что они говорят, и быстро поняла, как много я могу почерпнуть из их глаз. Но не у Ксейдена. Эмоции, вспыхивающие в его ониксовых глазах, совершенно мне чужды, написаны на языке, которого я не знаю.        — Всё ещё жду ответа, — подсказываю я. Чёрт, если он раньше не хотел меня убить, то, возможно, дело в его наглости. Но, как и во многих других вещах в жизни, мне просто нужно, блядь, знать.        Он выглядит слегка удивлённым. — Ты хочешь услышать, собираюсь ли я тебя сбросить? И почему бы мне не сделать сюрприз?       Я пожимаю плечами, надеясь, что это прозвучит как безразличие. — Это действительно помогает мне с расписанием. Зачем тратить следующие пять минут на обычную панику на парапете, если мне вообще не придётся об этом беспокоиться? Это время можно потратить с большей пользой.        Снова поднял бровь. — На что именно лучше потратить время?       На этот вопрос я могу ответить двумя способами. Один из них — умный: молиться богам и просить Рианнон передать моей сестре, что она была права, если они когда-нибудь встретятся. Она заслужит это последнее «я же говорила». Мира Сорренгейл живёт ради этого.        И вот мой настоящий ответ.        — Ну, наверное, попытаюсь сделать это первой, но, скорее всего, безуспешно, сбросить тебя или забрать с собой. Не думаю, что буду слишком придираться, если до этого дойдёт.        Я слышу, как Рианнон кашляет за мной. Я тоже, Рианнон, я тоже. Я тоже не могу поверить в свою дерзость.        — Это, честно говоря, не сработает. Думаю, лучше было бы использовать элемент неожиданности, если ты собираешься забрать меня с собой, — возражает он, но его, по общему признанию, идеальные губы остаются в лёгкой ухмылке.        — Взаимное гарантированное уничтожение, хоть и не мой первый выбор, возможно, единственный. Как правило, мой первый выбор подразумевает значительно меньше шансов на гибель.       — И твой первый выбор меня не сбивает с толку? Я удивлён.        — А, в отличие от тебя, Риорсон, я не думаю, что у меня есть причина желать твоей смерти. — Его глаза слегка расширяются от удивления, и я хлопаю себя по спине за то, что застала его врасплох. — Я бы предпочла провести следующие несколько минут, размышляя о собственной смертности, будучи уверенной, что ты не попытаешься меня убить.        Меня отвлекает от нашей болтовни крик, доносящийся с парапета. Шум вокруг стихает, когда я наблюдаю, как Дилан безуспешно пытается подтянуться. Единственный звук, который я слышу, — это нарастающий грохот дождя, бьющегося о камни. Дилан мёртв.       Кровь отхлынула от моего лица. Сегодня невеста Дилана прочтёт его имя в списке смертников. Чёрт. Я буду следующей, кто умрёт.        Ксейден криво ухмыляется. — Быстрее подумай о своей смертности, Сорренгейл. Мне и пальцем не нужно шевелить, чтобы убить тебя, если парапет сделает это за меня, как все и ожидают. Иди.        Как только я теряю самообладание, я тут же его обретаю. Какие безумные вещи гнев может сотворить с человеком. Я так устала от людей, которые считают меня слабой и хрупкой. Как будто моё имя уже вписали в список погибших. Даже моя собственная мать не верит, что я выживу.        Я краснею, поворачиваюсь к Ксейдену и рычу: — О, я бы на это не рассчитывала. Не хотелось бы слишком упрощать тебе задачу. — Я отворачиваюсь, явно пренебрегая им.        «Я буду жить», — повторяю я себе, — «Лишь бы всех разозлить».        Я смотрю на него краем глаза, и, кажется, он очень доволен моим гневом.