the life of spies is to know, not to be known/жизнь шпионов — знать, а не быть узнанным

      Несмотря на громкие разговоры о плане, я всё равно стараюсь пройти Полосу, не прибегая к нему во время тренировок. Дело не в том, что я считаю свои знания Кодекса и оправдания неверными, но в глубине души я действительно хочу сделать всё как все. Если я сделаю всё так, как задумано, мне не придётся полагаться на чьё-то мнение.        За исключением того, что мне резко напомнили, что я не такая, как все.        Первые четыре препятствия проходят на удивление хорошо. Я проскальзываю сквозь вращающееся бревно, перепрыгиваю через гранитные столбы и запрыгиваю в гигантское вращающееся колесо с идеальным расчётом времени. Буйки немного сложнее, потому что я вешу меньше других кадетов, но мне удаётся поймать импульс, необходимый для продолжения движения без серьёзных проблем. Мои плечи болят после железных поручней, но я заставляю боль держаться подальше и продолжаю двигаться по каждому из трясущихся столбов, которые грозят меня свалить. Следующий подъём, лестница из брёвен, пугает, но это не столько физическое испытание, сколько моральное. Прыжки недлинные, но следить за временем и рисунком движения крайне важно, потому что любая потеря концентрации или нерешительность могут привести к тому, что меня раздавят между ними.        Когда из Долины вылетает дракон и пугает Аурелию, уверенно идущую следом за мной, я наблюдаю, как она безуспешно пытается ухватиться за верёвки. Я бросаюсь вперёд и кричу её имя, но тут же понимаю, что уже слишком поздно.        Моё сердце всё ещё колотится, когда я приближаюсь к последнему подъёму. Я не знала Аурелию так, как Рианнон, Ридока и Сойера. Но она была опытным кандидатом во всадники. Она готовилась к этому всю жизнь и упала. Я тренируюсь всего год и три месяца.        Я изо всех сил пытаюсь взобраться на дымоход, как и планировалось, и чувствую, как раскалённое давление в плечах нарастает, пока я не понимаю, что они вот-вот вырвутся из суставов, прежде чем я доберусь до вершины. Мне приходится спрыгивать с помощью верёвки и спускаться, прежде чем я доберусь до последнего вертикального пандуса. На препятствии, имитирующем посадку на дракона, что является эталонным навыком для всадников. Моя неудача гнетёт меня и мешает дышать.        Предлагаю отнести вещи Аурелии на сожжение. Мы не были близки, но я была последней, кто видел её живой, и, несмотря на это, в последнее время я почти все ночи провожу на улице. Заодно избавлю от этого остальных членов отряда.        Не осталось ни ингредиентов для сбора, ни людей, за которыми можно шпионить, ни секретных заданий или скрытого проникновения, которые можно было бы запланировать. Я просто нахожу высокую нишу и вылезаю на одну из невысоких стен. Я сажусь, свесив ноги, лицом к двору, и смотрю на звёзды, размышляя, будет ли отец мной гордиться, даже если это всё, что я смогу сделать.        Большую часть времени мне нравится так думать. Но иногда чувство вины так сильно давит на мои плечи, что мне кажется, оно вот-вот сбросит меня с насеста.        Я должна гордиться тем, что вообще добралась сюда. Именно так подумают все те, кто называл меня слабой. Я уже представляю их голоса, полные фальшивого раскаяния и жалких любезностей: «Бедная маленькая Вайолет, самая слабая из Сорренгейлов. Никто не думал, что она вообще сможет перебраться через парапет. По крайней мере, она пала во время Полосы, а не была сожжена заживо драконом».        Я усмехаюсь в пустую ночь при мысли о том, чтобы доказать кому-то свою правоту. Дальше, чем они думали, — недостаточно далеко. Само «достаточно далеко» — пустая банальность для тех, кто готов даже не отрываться от земли.        Я хочу взлететь.        Единственный раз, когда мои мысли принимают менее меланхоличное направление, — это когда я замечаю Ксейдена, возвращающегося поздно ночью с двумя другими высокими фигурами, одетыми в лётную кожу. Один из них, очевидно, Гаррик. Он такого же роста, как Ксейден, и вдвое шире; проще было бы врезаться лицом в дуб, чем не заметить его издалека. Второй мне знаком. Это один из офицеров секции Хвоста, отмеченный второкурсник. У него более тёмная кожа и похожие черты лица, как у Ксейдена, так что он, вероятно, тирриец, но я не могу вспомнить его имени.       Слишком поздно, чтобы это стало стандартной миссией для Крыла, но я слишком погружена в собственное облако уныния, чтобы строить предположения.        Не думаю, что они меня видят, но с тенями Ксейдена, кто знает? Я решаю ничего не говорить Ксейдену, когда мы встретимся для спарринга следующим вечером, даже когда вижу, как они втроём снова прокрадываются четыре дня спустя. У меня и так достаточно своих секретов, чтобы быть осмотрительнее и не выдавать ни одного из его.        В последний вечер перед официальным забегом на Полосе я стою в той же привычной позе, смотрю на те же звёзды, задаю тот же вопрос. Я слышу шум со двора и с любопытством перегибаюсь через край, чтобы получше разглядеть.        Ксейден идёт вперёд без своей обычной грации. Его волосы взъерошены от того, что он проводит по ним пальцами, а осанка сгорблена сильнее, чем обычно. Я вижу, как он прислоняется спиной к одной из каменных стен и садится, широко расставив перед собой длинные ноги.        Я любуюсь им издалека. Как и в нашем первом разговоре под деревом, Ксейден выглядит просто идеально под лунным светом. Я изо всех сил стараюсь не обращать на это внимания, но иногда меня так тянет к нему, что это грозит свести меня с ума. Спарринг с ним — настоящее испытание для моего самообладания. Даже борясь изо всех сил, я не могу перестать наслаждаться такой близостью к нему.       В большинстве случаев я могу мысленно дистанцироваться от ситуации, чтобы отреагировать наиболее логично. Так у меня развился инстинкт самосохранения. Я реагирую рационально на ошибки, пока не смогу взорваться в одиночестве, как хорошая маленькая шпионка.        Когда дело доходит до времени с Ксейденом, нет никаких сомнений. На самом деле, я чувствую себя на своём месте как никогда. Это звучит глупо, но я чувствую себя собой, когда мы ссоримся, флиртуем или просто сидим рядом в долгих, уютных минутах молчания между раундами.       Честно говоря, было бы проще, если бы я просто хотела с ним переспать. Влечение к нему имеет смысл. Это физиологический, даже эволюционный процесс. Но хотеть рассмешить его и узнать о нём всё, что можно? Не потому, что мне нужно собрать информацию, а потому, что я просто хочу знать? Опасно. Чувства, которые я называю влечением, могут перерасти во что-то гораздо более неприятное.       Я с любопытством наблюдаю, как Ксейден достаёт что-то из кармана и подносит к губам… это что, чурам? Я сдерживаю смех, но это стоит колоссальных усилий.        Вот я здесь, размышляю о том, какой будет моя последняя мысль, если завтра я разобьюсь насмерть, а Ксейден курит.        Я сдерживаю себя, чтобы не впасть в истерику. Какая-то упрямая часть меня хочет поймать своего командира на нарушении правил…        Чёрт возьми, если мне когда-нибудь и нужно было отвлечься, так это в эту ночь. Я переставляю ноги, чтобы спрыгнуть обратно в нишу и спуститься по лестнице, ведущей во двор. Стараясь двигаться как можно тише, я следую по тропе, по которой шёл Ксейден. Достигнув его, я откашливаюсь и удивляюсь, когда он подпрыгивает и отчаянно мотает головой. Никогда ещё я не видела его таким застигнутым врасплох.        — Твои тени не заметили моего приближения на этот раз? — дразню я его, не подходя ближе.        Он криво качает головой. — Они никогда не умеют следовать указаниям, когда дело касается тебя.        Я стараюсь не показывать удивления на лице. Его тени как-то по-особенному реагируют на меня? Я никогда не воспринимала их как нечто отдельное от Ксейдена. Мне всегда казалось, что он хорошо выглядит: такой большой и грозный, а его сила исходит от него тонкими, словно дым, струйками. Обычно, когда он возвращается из какого-нибудь угла с кем-то из Отмеченных. Я замечаю такие вещи.        Я вижу, как они иногда цепляются за него и реагируют на его чувства. Я пришла к выводу, что они эмоционально отзывчивы, когда лежала в постели ночью после того, как рассказала ему о Бреннане и анализировала прошедший день. Я вспомнила, как сквозь слёзы наблюдала за маленькими тенями у его ног, которые двигались суетливо и прерывисто.        Мужчины... Всегда слабы до слёз.        — Интересно, — мне нравится иногда бросать ему это слово, вспоминая нашу первую встречу.        Он поднимает чурам в знак согласия. — Не хочешь присоединиться ко мне?       Я качаю головой, но всё равно придвигаюсь ближе. Я сажусь рядом с ним на землю на некотором расстоянии друг от друга и смотрю в тихий двор. Чувство покоя, которое я начала ассоциировать с Ксейденом, разливается в моей груди. — Нет, спасибо. Меня всегда тошнило от него. Что же наш достопочтенный Командир Крыла нарушает правила в эту прекрасную ночь?       Он прижимает косяк к полу, чтобы потушить его, и возвращает в небольшой контейнер. Закончив, он поворачивает голову ко мне, и я в шоке от его выражения лица. Он выглядит… не в себе. Его зрачки расширены не только от наркотиков, и я вижу, как волосы у основания шеи прилипли к коже от пота, несмотря на прохладный ночной воздух. Он выглядит раскрасневшимся. — А ты бы промолчала, если бы я сказал, что это проделки драконов?       Я резко вздыхаю от всплеска любопытства. Я никогда раньше не сдерживала себя, чтобы не задать ему вопрос. — Думаю, ты уже знаешь меня лучше. Тебе, возможно, не придётся отвечать, но я обязательно должна спросить.        Ксейден лишь тяжело вздыхает, откидывает голову на камень и закрывает глаза. — Я так и думал. Ладно, но хочу констатировать, что ты явно пользуешься мной, пока я в таком состоянии.        Я тихонько смеюсь и поворачиваюсь в сторону, чтобы посмотреть на него. — Твоя жалоба принята к сведению.        Он издаёт тихий звук, выражающий улыбку, и открывает глаза, не поворачивая головы, чтобы встретиться со мной взглядом. Я любуюсь линией его шеи.        — Тебе придётся считать это секретом, который я тебе должен. Что ты знаешь о драконьих узах?       — Практически всё, что написано о них в Архивах. Всадники умрут вместе со своими драконами, постоянным присутствием, общими эмоциями, и это не то, о чём всадники любят говорить, — говорю я ему, пожимая плечами.        — Конечно, ты всё это знаешь, гениальная женщина. — Я стараюсь не краснеть от его слов и благодарна прохладному ветерку. — Большинство людей не знает, что у спаривающихся драконов есть одна восхитительно уникальная проблема.        — У твоего дракона есть пара? — Я пытаюсь представить себе дракона, который мог сблизиться с таким грозным существом, как Сгаэль, и от этой мысли у меня пробегают мурашки по спине.        — К сожалению, — бормочет он. — А когда спаривающиеся драконы делают то, что делают спаривающиеся драконы… — его голос затихает.        Мои глаза расширяются, когда я переосмысливаю его состояние в свете дополнительных обстоятельств. — Ты чувствуешь её, когда они это делают?       — Мы можем защищаться от наших драконов, но не можем полностью замкнуть связь. В те ночи, когда Сгаэль не использует щит со своей стороны, я оказываюсь… вот в таком положении.         И это чувство было сильным возбуждением. Мне вдруг захотелось оставить его здесь одного. Никакой ветерок не смоет румянец с моего лица. Мой разум не знает, что делать с осознанием того, как выглядит Ксейден, когда возбуждается. Это просто не та информация, которая мне нужна для нормального функционирования, и теперь я могу думать только об этом.        Есть разница между тем, чтобы представить, как выглядит человек в пылу страсти, и тем, чтобы украдкой взглянуть на него, когда он… охвачен ей. Интересно, не чурам ли — его единственный порок? Наверное, у него не было проблем с поиском партнёрш, чтобы переждать волну чуждой похоти.        — Тогда извини, что испортила вечеринку, — пытаюсь я пошутить, но ничего не выходит. — Могу оставить тебя одного, с чурамом или, э-э, другими делами.        Он рычит и наклоняет голову ко мне, так что его лоб ещё плотнее прижимается к холодному камню. — Да тут и портить нечего. — Я делаю вид, что не чувствую волны облегчения от его слов. Ревность — нелогичное чувство. Особенно когда у меня нет никаких прав на Ксейдена. — Просто чурам помогает отрешиться. Это, скорее, как проходить мимо оргии, чем активно в ней участвовать, или какая-то другая метафора. Даже не знаю. Боги, как мне нравится, как выглядят твои распущенные волосы.       У меня голова идёт кругом от этой нелогичности, и руки взлетают к плечам от неожиданного комплимента. Я забыла, что расплела косы, пока сидела в алькове. Это была редкая роскошь в таком месте, как Квадрант Всадников.        Он протягивает руку с земли, как будто хочет коснуться кончиков волос, шепчущихся у моей грудной клетки, но вместо этого останавливается и сжимает её в кулак.        — Раньше я видел их только заплетёнными в косу, — шепчет он, словно раскрывая мне секрет.        Глубокий голос Ксейдена действует на меня. Опасно. Я не могу не понизить голос, чтобы соответствовать его тону. — Они мешаются в спаррингах. Дайн постоянно говорит мне, чтобы я их обрезала.        Его глаза неожиданно вспыхнули гневом. — К чёрту Дайна Аэтоса! Как и на счёт всего остального в тебе, он однозначно неправ. Катастрофически неправ. Идиот, придурок — как угодно.        Я смеюсь над его удивительно пылкой защитой моих длинных волос. Ну и над его очевидной неприязнью к Дайну. Учитывая, что этот человек пытался коснуться моего лица не меньше трёх раз за последние несколько месяцев, я не испытываю к нему особой симпатии. Ксейден всегда относился к Дайну с крайним недоверием. Наверное, я всегда думала, что это лишь подтверждение моих подозрений о том, что Дайн — на побегушках у отца.        — Ну, хорошо, что я во многом с ним не согласна, — заговорщически шепчу я. — Мне нравятся длинные волосы. У меня не было выбора, когда я пришла сюда, но я могу контролировать свои волосы. Серебро раньше было… символом моей слабости и всех оскорблений, от которых я годами отмахивалась, но теперь это просто ещё одна упрямая часть меня. Я этого не стыжусь.       Его ониксовые глаза всё ещё полны жара, но в них есть и мягкость. Нежность, от которой моё сердце учащённо бьётся. — Ты удивительная женщина, Вайолет Сорренгейл, — выдыхает он. Не понимаю, чем я заслужила такое почтение в его голосе.        Я говорю себе, что нужно отвести взгляд, пока я не сделала какую-нибудь глупость, но это проигрышная битва. Я позволяю себе глубже погрузиться в его взгляд. — Это говорит чурам или драконья похоть? — Я пытаюсь поддразнить его, но у меня перехватывает дыхание от его пристального взгляда. Золотые крупинки почти исчезают в море тёмного оникса.        Я наблюдаю, как всё тело Ксейдена, кажется, напрягается, словно от какого-то внешнего раздражителя. Это была небольшая реакция, но её было достаточно, чтобы я заметила. Я не обращаю внимания на то, что это могло бы означать. Он слегка качает головой, всё ещё опираясь на стену. — Это был я. Ксейден. И пока я не натворил глупостей, тебе нужно меня отвлечь. Что ты тут делаешь так поздно? Опять собираешь ягоды?       Я стараюсь не обращать внимания на то, как точно его первое высказывание отражало мои собственные мысли. По крайней мере, у Ксейдена есть оправдание тому, что он чувствует себя таким диким и неуправляемым. Меня просто тянет к нему, как идиотку. — Никаких ягод. Когда не могу заснуть, я обычно просто нахожу место повыше, чтобы посидеть ночью и посмотреть на звёзды. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда я готовилась к парапету. Моё любимое последнее окно выходит во двор.        В его глазах вспыхнуло что-то более резкое. — Ты недавно смотрела во двор? Видела что-нибудь интересное?        Я чуть не закатываю глаза от этого очевидного расспроса. — Ничего, что нужно повторять, Ксейден, — любезно отвечаю я. — Тайна за тайну, помнишь? Я не собираюсь красть твою тайну без разрешения.       В его глазах вспыхивает облегчение и что-то ещё. — Но ты же работаешь с тайнами, не так ли, Вайоленс?       Полагаю, это правда. Некоторые скажут, что я занимаюсь секретами, другие просто назовут это изменой.        Это был самый близкий случай, когда Ксейден спросил меня напрямую о подозрениях, которые, как я знала, он питал. Я снова задаюсь вопросом, насколько хорошо он понял мои мотивы здесь, в Басгиате. Эта мысль уже не наполняет меня страхом, как месяцы назад. — Не с твоими.       — Откуда ты это знаешь наверняка?       — Потому что люди, чьи секреты я храню… не думаю, что они союзники кому-либо из нас, — тихо, но решительно заявляю я. В этом мире я мало что знаю наверняка, но это один из них. Большинство моих подозрений указывают на то, что одни и те же люди украли всё у нас обоих. — Если хочешь узнать больше, ты должен быть готов поделиться чем-то своим.        Ксейден задумчиво кивает. — Справедливо.       Я позволила молчанию повиснуть между нами. Оно не было обвинительным, но возникло напряжение, которого раньше не было. Мы никогда так откровенно не признавались друг другу в секретах, которые храним друг от друга.        — Я бы так и сделал, понимаешь? — добавляет Ксейден деловым тоном.        — Что сделал?       — Рассказал бы тебе всё, что ты хочешь знать. Всё. — Его ониксовые глаза сияют искренностью.         Сердце замирает в груди от того, как он произносит последнее слово. Как будто он точно знает, чего я ищу. Неужели он действительно знает? Я смотрю ему в глаза и невольно верю, что он знает. — Что тебя останавливает?       Ксейден наклоняется вперёд, чтобы заглянуть мне в глаза. — С каждым днём это становится всё труднее запомнить. Один из ответов: твой разум ещё не защищён. Без щитов ты всегда будешь уязвима. Когда ты начнёшь направлять силу своего дракона, ты научишься.       Я сглатываю от напряжения в его взгляде. Его ответ понятен. Я настороженно отношусь к Дайну, но всегда есть шанс, что он застанет меня врасплох, или у кого-то из руководства окажется такая же агрессивная печать. — А другой ответ?       — Ты меня до чёртиков пугаешь.        — Что? — спрашиваю я в полном шоке. — Зачем мне тебя пугать?       — А что, если я ошибусь, Вайоленс? — в его голосе чувствуется уязвимость, словно он мучается из-за этого уже несколько дней. — Что, если я каким-то образом выдумал это в своей голове? Что, если я каким-то образом убедил себя, что существует какая-то версия будущего, где мы вместе?       — Хочешь быть вместе? Что бы это ни было? — не могу не спросить я. Сейчас мне нужно быть предельно ясной. Чувствую, как учащается дыхание.        — Конечно хочу, — стонет Ксейден. — Вот почему это так чертовски страшно. Я не хочу тебя потерять. Но я знаю тебя, Вайоленс. Я чувствую, кто ты, до мозга костей. Не могу представить себе мир, где я ошибаюсь насчёт тебя, но мне всё равно страшно.        — Ксейден… — я замолкаю. Грудь сжимается от нахлынувших эмоций, которые я почти не успеваю осмыслить. Раздражение от того, что он не может поделиться со мной правдой. Гнев от того, что мы оба оказались в ситуации, когда правда может стоить нам жизни. Вожделение от того, что на его лице всё ещё то совершенно непристойное выражение, которое не сходило с тех пор, как я пришла сюда. И искреннее, потрясающее, заставляющее замирать сердце обожание к человеку, сидящему передо мной.        Я могу обманывать себя, называя это просто влечением к самому изысканному мужчине, которого я когда-либо видела в своей жизни, но это не так. Дело в нём. Он мне действительно чертовски нравится. Это самый неразумный поступок, который я совершила с тех пор, как вошла в квадрант.                Каждое осознание, которое я бережно складывала в особую коробочку в своём сознании, с каждым из которых я обращалась с нежной заботой, упаковывая его каждый раз, когда он заставлял меня улыбаться, смеяться или моё сердце замирало, выплёскивается наружу. Я вынуждена признать всю глубину своих чувств. Они слишком велики, чтобы вместиться обратно в коробку, которая рассыпается в прах.       Он прав. Это страшно. Мне даже страшнее, чем когда я впервые ступила на парапет, но, по правде говоря, я не могу представить себе мир, где я тоже ошибаюсь насчёт него.        — Вайоленс, — шепчет он, подкрадываясь ближе. Я чувствую тепло его тела. — Ты выходишь на улицу с распущенными волосами, раскрываешь ещё больше себя, и мне хочется упасть на колени, чёрт возьми. Как мне с этим справиться?       Он зарывается лицом в волосы, ниспадающие мне на плечо, и я чувствую, как выбившиеся пряди развеваются в такт его тяжелому дыханию.        — Ксейден. — Моё дыхание прерывается, когда он аккуратно откидывает мои волосы мне за плечо, обнажая шею. Каждое движение медленное и нерешительное, словно ожидая, что я оттолкну его. — Я тоже тебя знаю, — тихо добавляю я, и это кажется… слишком обыденным, слишком незначительным по сравнению с тем, что он во мне чувствует. — Я знаю и хочу тебя.        — Блядь, — стонет он и утыкается лицом мне в шею. Я слабо упираюсь рукой ему в грудь, приподнимаясь на колени и полностью разворачиваясь к нему. — Я едва могу дышать от желания тебя.       Он проводит носом по линии моего подбородка, от которой у меня поджимаются пальцы ног в ботинках. Я тянусь к своей рациональности, но она висит на волоске.        — Э-э, а-а-а, — мычу я, отдаваясь этому ощущению. — Не то чтобы я вообще хотела препятствовать такому поведению, но…       — Хм? — спрашивает Ксейден, но, кажется, он полностью отвлечён своим текущим исследованием. Я подношу другую руку к его груди, но не делаю ничего, чтобы остановить его. — Что случилось, милая Вайоленс? Чёрт, как же хорошо ты пахнешь. — Я чувствую, как с каждым словом едва заметный изгиб его губ скользит по моей коже.       Чёрт возьми. Заставляю себя выговаривать слова как можно быстрее, потому что если не скажу быстро, то вообще не скажу. — Ты под кайфом и испытываешь чужую похоть. Думаю, сейчас не время для этого.        Ксейден наконец отстраняется и смотрит мне в глаза. — Ты думаешь, я не хочу тебя так же сильно каждый день, когда я это я?       Я хочу поцеловать его больше, чем кого-либо ещё. Я облизываю губы при этой мысли и вижу, как его внимание рассеивается. Рациональнее, Вайолет. Будь рациональной. Нить рассыпается ещё сильнее.        — Думаю, я не смогу стать для тебя поводом для сожалений, — отвечаю я как можно честнее.       Его взгляд смягчается, и я вижу, как похоть уступает место взвешенным мыслям. — Думаешь, я могу об этом пожалеть? Это, пожалуй, первая глупость, которую я от тебя слышу.        Я кусаю губу, но не могу сдержать улыбку. — Если это случится… я хочу, чтобы это было из-за нас с тобой. Ничего другого. Так что давай заключим сделку. Если я всё ещё нужна тебе при свете дня, скажи мне после Молотьбы, хорошо? Тогда и разберёмся.       Это было самое близкое к обещанию выживания, которое я когда-либо давала кому-либо. На его лице появляется твёрдое выражение, от которого у меня перехватывает дыхание, словно он ни на секунду во мне не сомневался. — После Молотьбы, — легко соглашается он.        Тяжесть наших слов повисла в воздухе между нами. Не «нет», а «ещё нет».        — А всё остальное? — тихо спрашиваю я, внезапно чувствуя себя скорее уязвимой, чем кокетливой. Я доверяю ему больше, чем кому-либо за долгое время. — После Молотьбы, после того, как я научусь защищаться… секрет за секрет?       Мои настоящие секреты. Самые сложные. Те, о которых я не смею говорить даже глубокой ночью, когда знаю, что я одна.        Ксейден кивает и опускает руки, крепко сжимая мои. — Обещаю.        Я медленно киваю и погружаюсь в свои мысли. Передо мной предстаёт воображаемое будущее, но прежде чем я смогу его увидеть, мне нужно пережить следующие несколько дней. Завтра — Полоса и Презентация, а затем, через три дня, 1 октября, — Молотьба.        Если я смогу это сделать, у меня будет хоть какой-то шанс обрести то единственное, о чём я мечтала каждую ночь перед сном с тех пор, как больше года назад нашла то письмо: единственного человека, которому я смогу по-настоящему доверять.        Кого-то, кто скажет мне правду.