Звенья одной цепи

Сознание металось в своей собственной агонии. Мысли срывались с места и проносились с такой скоростью, что их поток смывал даже тень логики и разумности. В глазах вспыхивали обрывки воспоминаний — фрагменты не очень долгой, но такой яркой жизни. «Я сижу дома, рассматривая новогоднюю ёлку. На ветвях мерцают игрушки, отбрасывая мягкие отблески золотистого света. В руках — подарок, перевязанный лентой. Пальцы нетерпеливо разрывают преграду между мной и тайной. Под обёрткой оказывается игрушка — маленькая машинка. Я осторожно беру её, словно боясь, что это всего лишь сон, и она вот-вот растает в воздухе. Это Ford Model A — глубокий зелёный корпус, блестящий лак, чёрные крылья, резиновые колёса, которые послушно крутятся, стоит лишь чуть-чуть подтолкнуть её вперёд. С капота сверкает крошечный серебристый значок, а дверцы будто намекают, что их можно открыть и заглянуть внутрь. Я улыбаюсь так широко, что начинают болеть щёки. Эта машинка лучше любой куклы, лучше самого красивого платья. Она — мечта. Стоит лишь закрыть глаза, и я уже сижу за рулём, держу крохотный руль, а за окнами несётся дорога. — Теперь это моя машина, — шепчу я, прижимая её к груди. Сердце бьётся так сильно, будто боится пропустить хоть одно мгновение счастья. Я знала: буду катать её по полу, отправлять в воображаемые путешествия и беречь, словно это не игрушка, а настоящий автомобиль.» Картинка дрожит и гаснет, словно кто-то сменил плёнку на старом проекторе. «Двое мужчин ведут меня по коридору. Их хватка крепкая, безжалостная. Я не сопротивляюсь — сил нет, да и смысла тоже. Коридор тянется, меняется, и вот уже вместо длинной пустоты я оказываюсь в сером помещении. Меня усаживают на холодный металлический стул. Я не знаю, сколько сижу здесь, вслушиваясь в собственное дыхание и пытаясь понять: за что? почему? Дверь скрипит. Входит мужчина в чёрном. Он садится напротив, глядя на меня взглядом, в котором нет ничего — ни тепла, ни злобы, только равнодушие. — Я обязан сообщить вам печальную новость, — произносит он сухо. — Ваши родители погибли. Мне… очень жаль. Следующие слова тонут в шуме. В ушах звенит, глаза застилает пелена слёз. Мир рушится, а я могу только сидеть, вцепившись в ледяные подлокотники, и ждать, когда станет хоть чуть-чуть легче дышать.» Новая картина вспыхивает, вырываясь из темноты и безжалостно вытесняя прежнюю. «Стекло грузовика с треском разлетается, осыпая меня осколками…» Плёнка воспоминаний обрывается резко, будто кто-то рвёт киноленту. Я ощущаю, как невидимая рука хватается за ворот и рывком поднимает меня вверх. Всё это похоже на то, как вытаскивают из глубины воды — резкий толчок, и лёгкие судорожно жаждут воздуха. Глаза судорожно моргают, но ослепительный золотистый свет мешает рассмотреть хоть что-то. — Довольно снов и воспоминаний, — раздаётся голос, знакомый, чтобы его спутать, и слишком чужой, чтобы он приносил утешение. — Спасибо тебе за помощь, но она не твоя, чтобы забирать её вот так. Золотая амброзия. Свет вокруг дрожит и вспыхивает сильнее, словно отвечая вместо слов. Несколько секунд он становится нестерпимым. — Ладно-ладно, — произносит снова голос, напряжённый и усталый. — Ты же знаешь, я всего лишь выполняю свою работу. Мы ведь даже не находимся на Центральной Линии, чтобы излишне тревожиться. Мне нужно поддерживать её, чтобы она смогла адаптироваться… А это нелегко, если ты станешь мешать. К тому же, будь честным, я намного слабее тебя. Сияние вновь разгорается, мигая отрывисто, как послание, переданное азбукой Морзе. — Договорились. Успеете ещё поговорить потом. А сейчас — пора начинать нашу повесть. Яркая вспышка голубого света пронзает сознание, и меня снова поглощает тьма. *** Сознание вернулось рывком. Тело отозвалось болью — такой, будто меня переехал товарный поезд. Проехал вперёд, понял, что не дожал, и вернулся задним ходом, чтобы размазать окончательно. Каждая мышца горела и ломила, требуя крика, но сил не хватало даже на шёпот. Странным образом голова оставалась ясной, почти холодной. Словно её вычеркнули из общей симфонии боли. Я открыла глаза — и увидела… ничего. Я лежала лицом вниз. Через силу я смогла приподнять голову . Вокруг была тьма — не та привычная городская, где всегда мелькает отблеск фонаря или свет далёкой рекламы, а плотная, вязкая, будто мир накрыли саваном. Моргнув, я различила зыбкие очертания: стволы деревьев, рваные тени вечерних сумерек и холм земли прямо передо мной. Я попробовала пошевелиться — и тут же ощутила странный груз, тянущий вниз. Что-то мягкое, живое, будто приросшее к позвоночнику. Я резко вскочила на ноги, и на краю поля зрения мелькнуло нечто. Я закрутилась на месте, оно ускользало, не даваясь в фокус, пока вдруг не замерло торчком. Я замерла. Это был хвост. Полосатый. Пушистый. Реагирующий на каждое моё движение. — Что за… чёрт… — вырвалось у меня, но голос сорвался. Я подняла руки к лицу — и в полумраке блеснули когти. Длинные, острые, чужие. Кожа под шерстью дрожала, дыхание стало тяжёлым, рваным, словно я втягивала в себя не воздух, а липкую тьму. Мой взгляд метался — то на лес, то на собственное тело. Лес: мрак, гулкая тишина. Я: та же одежда, но изодранная и заляпанная грязью. А рядом — свежая, небрежно раскопанная могила. Чем больше я рассматривала всё это, тем сильнее расползалось чувство какой-то нелепой, чудовищной комедии. Как будто кто-то взял чужую жизнь, слепил её с моим телом и решил, что это нормально. Могила, когти, хвост — всё выглядело как пародия. Глупая, плохо продуманная шутка. Я хмыкнула. Звук вышел сухим, чужим, почти звериным. И тут мысль в голове стала слишком ясной, слишком прямой: ну а что дальше? Мне теперь в таком виде — в магазин за хлебом? Или домой вернуться и сказать: «Привет, мам, я теперь с хвостом»? Сначала я просто усмехалась, беззвучно, словно сама себе. Но постепенно уголки губ предательски поползли вверх. Улыбка стала шире, дыхание сбилось. Усмешка превратилась в смех — прерывистый, хриплый, будто я задыхалась. Я смеялась над абсурдом, над нелепостью этой картины, над самой собой. Смех шёл не от радости — он рождался из ужаса, из непонимания, из невозможности всерьёз принять, что это происходит. И чем громче я смеялась, тем отчётливее понимала: если перестану — придётся признать, что выхода нет. Не знаю, сколько продолжалось это состояние, но первыми осмысленными ощущениями стали тупая боль в затылке и странное чувство, будто моё тело машинально продолжает биться о ствол дерева. С тяжёлым, надрывным вздохом я наконец смогла остановиться. Что имеем? Я — непонятно где, в чужом теле, возле могилы. Если пытаться рассуждать логически… хотя какая тут логика? Никакой. Всё слишком абсурдно. Последнее, что я помню: приехала на встречу с этим… как его… Бьюэром. Он ударил меня — и всё. Пустота. Только попадись мне, ублюдок. Сломанное лицо будет самым мягким из того, что я с тобой сделаю. Пошатываясь, я поднялась на ноги и снова окинула взглядом окрестности. Глаза сами вернулись к могиле. Земля там была вспахана, словно кто-то выбирался наружу. Ну, или не «кто-то», а я сама. На криво вбитом кресте висела карточка с единственной надписью: Лакки Нихей. Иронично. Я сделала ещё несколько шагов, оглядываясь. Мир казался странно пустым, чужим. Чтобы хоть как-то собраться, я вскинула голову к небу. Звёзды мерцали холодно и отстранённо, но… Полярной звезды я так и не нашла. Что ж, придётся прибегнуть к старой доброй считалочке. Инте-инте-интерес, Выходи на букву «эс»… Буква «эс» не подошла — Выходи на букву «а». Буква «а» не хороша — Выходи на букву «ша»! Я пробормотала слова в темноту, больше для собственного успокоения, чем ради ориентира. Наконец выбрав одно из направлений, я двинулась вглубь леса, уговаривая себя, что всё идёт так, как и должно. Но лес словно не имел конца — я шла, стараясь держаться прямой линии, а он всё тянулся и тянулся, обволакивая густой тьмой. Спустя какое-то время на горизонте показалось солнце. Его свет медленно пробирался сквозь кроны деревьев, превращая мрачный полумрак в более терпимый пейзаж. И всё же я смогла выбраться. Передо мной открылась широкая река, разрезавшая лесной массив надвое. Поток стремился вправо — туда, откуда я пришла. Я невольно вспомнила строки из учебника по выживанию: «Если потерялись в лесу и нашли реку — идите вверх по течению, и рано или поздно наткнётесь на следы цивилизации». Монотонный шум воды слегка утихомирил тревогу, хотя я старалась оставаться в напряжении: адреналин был единственным, что удерживало меня на ногах. Шаг за шагом я двигалась вдоль берега, пока перед глазами наконец не возник признак цивилизации — мост. Но радость длилась недолго. Её разорвал пронзительный девичий крик и плеск воды. Я резко повернулась в место звука. По течению мне навстречу несло маленькую фигуру — антропоморфную девочку. Она отчаянно работала руками, но поток был сильнее: её движения тонули в тщетности. Холодная дрожь пробежала по телу. Я понимала: стоит броситься в реку, и если сил не хватит — утонем обе. Но стоять и смотреть я не могла. — Помогите! Кто-нибудь! — донёсся до меня её отчаянный крик. Время текло быстрее самой воды. Она стремительно приближалась к тому месту, где у меня уже не было бы шансов её достать. И тогда, собравшись на резкий рывок, я всё же бросилась в реку. Пловец из меня был никудышный, но каким-то чудом я добралась до девочки, ухватила её и с трудом вытянула к берегу. Казалось, мои лёгкие наполнились водой, каждый вдох обжигал. Сознание меркло, едва удерживаемое остатками адреналина. — Чизя! — раздался голос, наполненный тревогой. В поле зрения мелькнула фигура — антропоморфная вислоухая крольчиха с мягким кремовым мехом. На ней было яркое оранжевое платье с белым воротничком и кобальтовым галстуком. — Крим?.. — с трудом прошептала я, прежде чем глаза закрылись сами собой, против моей воли.

***

— Что же я могу вам сказать? — врач говорил осторожно, подбирая слова, словно боялся резкостью усугубить ситуацию. — Данная мобианка в целом здорова, если не считать ушиба в области затылка, полученного, по всей видимости, от удара тупым предметом. Но вот в чём загвоздка: ни по базе, ни по картам я не могу её найти. И потому всё, что мне остаётся, — это строить догадки о её состоянии. Он бросил взгляд на лежащую на кушетке мобианку, которую утром принесли девочки. Та, казалось, не замечала ни его, ни окружающего мира: глаза, широко распахнутые, безразлично упирались в потолок, зрачки расширились, как будто в бездну. Уши были прижаты к голове, отчуждённые и безжизненные. — Она в сознании, но реагирует лишь на рефлексы, — продолжил врач. — Это состояние не угрожает её здоровью напрямую, но я не могу оставить её здесь. Вы знаете, насколько важно каждое свободное место в больнице. Он перевёл взгляд на женщину-крольчиху, что стояла напротив. — Мисс Ванилла, я не хочу давить на вас, но вынужден просить: заберите её к себе хотя бы на время. Иначе мне придётся выставить её за дверь. Ванилла посмотрела на пострадавшую, задержала взгляд на её пустом лице, а потом перевела глаза на Крим, что с тревогой ждала у стойки регистрации. В её взгляде читалась надежда и детская решимость. — Конечно, я приму её, — тихо сказала Ванилла после короткой паузы. — К тому же… она спасла маленькую девочку из реки. Несколько дней спустя дом Ваниллы словно привык к новой гостье, хотя само её присутствие не принесло ни тепла, ни ясности. Мобианку уложили в отдельной комнате, у окна, где свет мягко скользил по белёсым простыням и едва колыхал занавески. Она всё так же лежала неподвижно, с тем же пустым взглядом, будто её разум застрял где-то между сном и явью. Крим, поначалу с энтузиазмом заглядывавшая к ней каждые несколько часов, скоро научилась сдерживать свою нетерпеливую доброту. Она приносила рисунки, игрушки, делилась новостями, но всё, что получала в ответ, — едва заметное движение ушей или дрожь ресниц. Иногда губы пострадавшей приоткрывались, словно она вот-вот произнесёт слово, но звук так и не рождался. Ванилла, сдержанно заботливая и терпеливая, тоже пробовала разговорить её. Она задавала простые вопросы: «Хочешь ли ты воды?», «Тебе удобнее так или поправить подушку?». Но неизменно сталкивалась с пустотой — не холодной, не враждебной, а такой, в которой не было сил даже на отказ. Даже соседки, заходившие справиться о её здоровье, не добились большего. На попытки разузнать имя, прошлое или хотя бы услышать благодарность, девушка отвечала лишь редким морганием и крошечными, почти механическими жестами — то сведёт пальцы, то на мгновение задержит дыхание, но не более.

***

На рассвете дом был наполнен тишиной. Слабый свет только-только пробирался сквозь щели занавесок, когда Ванилла проснулась, движимая привычной заботой. Первой мыслью было проверить, как чувствует себя гостья. Она мягко ступала по коридору, чтобы не разбудить Крим, и осторожно приоткрыла дверь комнаты. Простыня лежала на месте, но кровать была пуста. Подушка ещё хранила отпечаток головы, и от этого у Ваниллы неприятно сжалось сердце. — Неужели ушла? — выдохнула она. Тревога толкнула её к поискам. Сначала гостиная, затем ванная, потом снова спальня — но нигде не было ни звука, ни следа. И лишь дойдя до кухни, Ванилла замерла у дверного проёма. У плиты, в полумраке, стояла та самая мобианка. Её движения были медленными, будто ещё не до конца уверенными, но в них впервые ощущалась жизнь. Она держала в лапах деревянную ложку и осторожно помешивала что-то в небольшой кастрюле, откуда поднимался лёгкий пар. Ванилла не сразу решилась заговорить — ей казалось, что слишком резкое слово разрушит этот момент, словно сон. — Ты… готовишь? — тихо спросила она, стараясь не выдать в голосе ни удивления, ни волнения. Мобианка чуть обернулась, и в её глазах впервые за всё время мелькнуло нечто человеческое: усталое, смятённое, но всё же — настоящее присутствие.