Два избранных

      Виктор Крам родился холодной зимней ночью в старинном поместье на окраине Софии, когда за окнами протяжно завывала вьюга. Его мать, Иванка Крам, говорила потом, что он при рождении уставился в потолок с выражением, которое акушерка назвала слишком серьёзным для новорождённого.       Крамы были чистокровными, но в их понимании чистота крови никогда не означала той фанатичной догмы, что процветала в Британии. Димитр Крам, отец Вика, высокий, сутулый мужчина с тяжёлой челюстью и вечно нахмуренными бровями, имел привычку говорить то, что думал, не оглядываясь на чужое мнение.       Иванка, была женщиной тихой и властной одновременно. Её слово в доме было законом, несмотря на то, что она не имела привычки повышать голос. В молодости она училась в Шармбатоне, где насмотрелась на аристократическую спесь и возненавидела её всем сердцем.       Семья вела дела с магглами, не презирая их почём зря. Отец считал это бизнесом, и ничего больше. Мать иногда приглашала в дом сквибов из их Рода. У родителей было много связей, и все были полезными.       В детстве Виктор был угрюмым, замкнутым мальчиком с густыми бровями, которые с годами становились только суровее. В поместье не было других детей, и Виктор рос в компании Таллы — старой домовой эльфихи, которая нянчила ещё его деда.       Талла была маленькой, сморщенной, с огромными серыми глазами. Она никогда не носила наволочку, как требовали того дурацкие традиции. Иванка сшила ей крошечное платье из тёмно-синего бархата, и Талла носила его с достоинством королевы.       — Маленький хозяин плачет? — спрашивала она, когда Виктор, упав с дерева, разбивал коленку. — Не плачь, Талла сейчас залечит.       И она прикладывала свои маленькие ладони к ссадине, и боль уходила, словно её и не было.       — Как ты это делаешь? — спросил он однажды.       — Любовь, маленький хозяин, — ответила Талла, и в её глазах замерцали слёзы. — Самое сильное лекарство.       Виктор вырос, веря, что домовиков нельзя бить, нельзя заставлять их работать до изнеможения. Когда он слышал от кого-то из однокурсников в Дурмстранге, что «эльфы ничтожны и годятся только в прислуги», он просто вставал и уходил, не сказав ни слова. Спорить он не умел.       Впервые он сел на метлу в четыре года. Димитр держал его за пояс, пока они летали над полями, и Виктор смотрел вниз на убегающую землю, на реку, на тёмные пятна леса, и чувствовал, как сердце бьётся в унисон с ветром.       — Папа, выше, — просил он. — Ещё выше.       Отец смеялся, но поднимался, пока облака не становились так близко, что можно было протянуть руку и коснуться их.       В шесть лет Виктор уже летал сам, в восемь играл в квиддич с сыновьями соседних семей, и его называли «ловцом от рождения». В десять он решил, что станет лучшим ловцом, которого когда-либо видел мир.       Отец не возражал. Мать вздыхала, но понимала.       В Дурмстранге он оказался в двенадцать — позже, чем многие. Эта школа славилась своей суровостью, и отец хотел, чтобы сын окреп не только телом, но и духом.       Игорь Каркаров, директор школы, заметил его сразу. Как же иначе — Крам, чистокровный, талантливый, из семьи, которая никогда не поддерживала Гриндевальда, что в послевоенной Европе было ценнее золота. И вдобавок — гениальный ловец, уже в тринадцать игравший за юношескую сборную Болгарии.       Каркаров лебезил перед ним, называл юным дарованием, хлопал по плечу на публике, приглашал на приватные беседы, где расспрашивал об отце, о семейных связях, о политических взглядах. Игорь говорил о «чистоте традиций», о «правильных взглядах», о том, что Дурмстранг должен оставаться оплотом истинного волшебства. Виктор слушал вполуха, думая о том, как быстрее закончить этот разговор и уйти на поле, где ветер, где свобода, где можно забыть о всех этих словах, которые ничего не значат.       Он презирал Каркарова. И тот это чувствовал, но ничего не мог поделать — слишком ценным был для школы юный ловец, чьё имя уже гремело на всю Европу.       В Хогвартс Виктор приехал с тяжёлым сердцем. Он не любил новые места, толпы. Не любил, когда на него пялятся, как на зверя в зоопарке. Как и в его школе, в Хогвартсе на него глазели, даже в библиотеке не было покоя. Девочки хихикали за спиной, мальчики пытались вызвать на разговор, чтобы потом похвастаться. Профессора смотрели с любопытством.       В Дурмстранге всё было иначе. Ученики ходили строем, не смели поднять голос на старших. А здесь все кричали, бегали, толкались, смеялись. Виктор наблюдал за этим хаосом с недоумением. Наверное, учись он тут, болгарин бы не выдержал шума и беготни, а может, подхватил всеобщее настроение и стал бы таким же неугомонным.       Француженки из Шармбатона оказались именно такими, как он ожидал — высокомерными, нарядными, с поднятыми носами и слишком высоким самомнением. Они перешёптывались, глядя на чемпионов, оценивали, сравнивали. Ничего особо интересного. Он увидел её в библиотеке на третий день после приезда в Хогвартс.       Она сидела за дальним столом у окна, окружённая стопками книг, и что-то увлечённо объясняла рыжему парню, который слушал её с видом человека, понимающего каждое третье слово. Рядом сидел знаменитый Гарри Поттер с чёрными взъерошенными волосами, знакомым шрамом на лбу и рассеянным взглядом человека, который думает о чём-то своём, но делает вид, что слушает.       Виктор замер у стеллажа с книгами по истории магии, делая вид, что изучает корешки. На самом деле он смотрел на неё.       Когда она говорила, её руки двигались так быстро, словно пытались нарисовать в воздухе то, что не вмещалось в слова. Она смеялась над чем-то, что сказал рыжий, и этот смех отозвался где-то глубоко в груди Виктора. Её друзья, с которыми она проводила большую часть времени, и открыли ему тайну ей имени. Они звали гриффиндорку Гермионой. Раньше он никогда не встречал людей с таким сложным именем. И красивым.       Он не понимал, что с ним происходит. Он видел красивых девушек и раньше — в Дурмстранге, на турнирах, в Шармбатоне, куда ездил с Каркаровым на переговоры. Француженки с идеальными причёсками, болгарки с гордой осанкой, немецкие волшебницы в строгих мантиях. Они все смотрели на него, улыбались, пытались заговорить.       Девушка сидела с друзьями, общалась, была с виду совершенной обычной, а не как это бывает в пошлых и глупых романах про скромную и одинокую, в которую неведомым образом влюбляется богатый и популярный. Он насчитал пятерых друзей; кроме рыжего Рона (как называла его она) и Поттера, к столу подсели две девочки: одна рыжая и очень активная (Джинни), другая — светловолосая, вечно летает в облаках (Луна).       Они что-то обсуждали, спорили, передавали друг другу книги. Кудрявая смеялась, поправляла рыжего, что-то доказывала Поттеру, а тот только отмахивался с ленивой усмешкой. Виктор стоял у стеллажа, сжимая в руке книгу, которую так и не открыл. Он чувствовал себя глупо. Стоит тут, пялится на чужую компанию, как мальчишка, который впервые увидел девушку. Оторваться, как бы он не пытался, Виктор не мог, продолжая наблюдать за ней.       Крам приходил в библиотеку каждый день, сидел за соседним столом, делал вид, что читает, а сам смотрел на неё.       Она всегда была с друзьями. Рыжий часто что-то жевал, ворчал на домашние задания и постоянно просил у неё помощи. Поттер в основном молчал, иногда вставлял короткие фразы. Две девочки были их младше, поэтому в основном общались между собой.       Иногда к ним подсаживался ещё один парень — светловолосый, в мантии Хаффлпаффа. С ним кудрявая разговаривала мягче, терпеливее, и Виктор заметил, что она наставляет его так же, как и Рона, однако без раздражения. Видимо, любит поучать мальчишек.       Она была добрая, умная, красивая. Абсолютно, невыносимо красивая, и от этого Виктор злился на себя и свою нелюдимость.       Он не умел знакомиться, подходить как-то проявлять себя. Да и вообще с людьми он редко разговаривал. Всегда другие подходили к нему и начинали разговор, а тут он чувствовал себя неуклюжим медведем, который забрёл не туда. К тому же она никогда не сидела одна. Её компания была всегда рядом, и мысль о том, чтобы подойти к целому столу незнакомых людей, заставляла его ладони покрываться пόтом. С Поттером они разговаривали всего раз. Как Крам понял, тот неплохой человек, не красуется и не пытается выпытать у Виктора сведения о его жизни. Знаменитый победитель Тёмного Лорда не кичился своей славой и, казалось бы, прекрасно понимал, что чувствует Виктор, и не требовал от него полноценного диалога, на который болгарин был неспособен. Даже несмотря на знакомство с одним из членов их большой компании, парню было очень сложно просто подойти и познакомиться.       Через неделю Виктору, наконец, выпал шанс, который он не мог упустить.       Он зашёл в библиотеку в неурочный час, когда большинство студентов обедали, и увидел её, одиноко сидящую за тем же дальним столом, только без друзей. Её кудри были собраны в небрежный пучок, из которого выбились несколько прядей. Она что-то писала, склонившись низко над пергаментом, и кусала губу от усердия.       Виктор замер у входа с колотящимся сердцем. В тот миг он решил, что именно сейчас ему нужно подойти к ней, больше шанса может и не быть. Ещё никогда в жизни ему не было так страшно. Даже перед драконом на первом испытании он не боялся так, как сейчас.       Она продолжала писать, полностью погружённая в свою работу, даже когда он подошёл к ней. Виктор сидел и смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова.       — Здравствуйте, — наконец выдавил он.       Она нахмурила брови, взглянула на него.       — Здравствуйте, чем могу помочь?       — Я... Меня зовут Виктор Крам, — смог выдавить он из себя.       — Гермиона Грейнджер. Ну так чем могу помочь?       — Можно с вами познакомиться?       Наступило недолгое молчание. Девушка недоверчиво смотрела на него.       — Ну, можно... — осторожно промолвила она.       — Что читаете?       — «Восстание гоблинов в IV веке», готовлюсь к проверочной по Истории магии.       Виктор кивнул, хотя ничего не понял. В Дурмстранге историю преподавали иначе, больше внимания уделяя биографии волшебников. Про гоблинов сказано было не так много. По крайней мере, тему эту он не помнил.       — Сложная? — спросил он.       — Не очень, — она снова склонилась над пергаментом, но писала медленнее, чем раньше. — Просто много дат.       — Я... могу сидеть здесь?       Она подняла голову, потом посмотрела на пустую скамейку напротив себя, следом на него.       — Делайте что хотите.       Он сел, достал книгу, раскрыл на первой попавшейся странице. Слова расплывались перед глазами, так что он не видел ни строчки. Виктор смотрел на неё, на её кудрявые волосы, на аккуратный нос, губы, глаза.       — Почему вы на меня смотрите? — спросила она вдруг, не поднимая головы.       Виктор почувствовал, как кровь приливает к лицу, хотя на его вечно хмуром лице, наверное, это незаметно.       — Я... не смотрю.       — Смόтрите, — она отложила перо и посмотрела на него с раздражением. — Вы уже десять минут сидите и даже страницу не перевернули.       Он опустил глаза.       — Извини, — сказал он. — Я... не хотел мешать.       Гермиона выдохнула.       — Обычно, когда хотят познакомиться, задают вопросы. Или хотя бы говорят о себе.       Виктор растерялся. Она ждала, что он будет говорить о себе? О чём? О квиддиче, о котором говорят все? О своей семье? О том, что она красивая и он не может отвести от неё глаз?       — Я играю в квиддич, — сказал он.       — Я знаю, — она чуть улыбнулась.       — Да. — Крам замолчал, потом добавил: — Я из Болгарии.       — Тоже знаю.       — У меня нет братьев и сестёр.       Она подняла брови.       — Я единственный сын. У родителей больше никого нет.       Гермиона слушала и не перебивала.       — Мои родители — стоматологи, — сказала она вдруг.       — Стоматологи?       — Лечат зубы, — пояснила она. — Они магглы.       Виктор кивнул. Он не понимал, почему она говорит это с таким вызовом, будто ждёт, что он осудит.       — Мои родители ведут бизнес с магглами, — сказал он. — Обычные люди не знают, что они волшебники.       Гермиона посмотрела на него с интересом.       — И вы... нормально к этому относитесь?       — А почему я должен относиться плохо? — искренне удивился он.       Она помолчала, а потом улыбнулась.       — Не знаю, — сказала она. — Просто я видела, как многие чистокровные...       — Я не разделаю их взгляды, как и мои родители. Мы относимся к людям одинаково.       С этого момента Виктор больше не робел перед девушкой, казалось, будто темы разговора никогда не кончатся. Больше всего, конечно, они разговаривали об уроках, о различии школьной программы Дурмстранга и Хогвартса. В некоторых аспектах Гермиона была согласна, где-то нет. Сам Виктор не мог бы без нормальных уроков ЗОТИ, да и тёмные искусства не такие страшные, как о них говорят в Британии. Главное не переусердствовать и не возомнить себя всемогущим.       Они встречались в библиотеке почти каждый день. Иногда она была с друзьями — тогда он садился за соседний стол, делал вид, что читает, но краем глаза следил за ней. Она иногда поглядывала в его сторону, но не звала. Он не обижался. А разные шепотки и хихиканья девушек, стоящих рядом со стеллажами книг, его не заботили. Судя по тому, как однажды Поттер наколдовал шумоподавляющий барьер, их тоже.       Когда же они оставались вдвоём, разговор лился сам собой.       — Ты говоришь, что тёмные искусства преподают открыто, — сказала она однажды. — А ты сам... умеешь?       — Немного, — он поморщился. — Я больше летаю. Моя мать говорит, что я в отца. Такой же сильный и грубый. Тонкая магия не моё.       — Но ты чемпион, — заметила она. — Дракона победил.       — Это другое. Зелья, руны... — он покачал головой. — Не моё.       Она улыбнулась.       — А я люблю зелья. И вообще все предметы. Мне нравится учиться.       — Ты очень умная, я заметил, — сказал он просто.       Она покраснела и быстро уткнулась в книгу.       Однажды, когда они снова сидели в библиотеке, Виктор понял, что больше не может ждать. Гермиона что-то писала, склонившись над пергаментом, и её кудри падали на щёки, закрывая половину лица. Он смотрел на неё уже несколько минут, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжималось, ладони вспотели.       — Ты чего молчишь? — спросила она, не поднимая головы.       — Герми...вона, — начал он и запнулся.       Почему-то её имя он всегда произносил не так, что его очень огорчало. Она отложила перо и посмотрела на него.       — Что случилось?       — Я... — он глубоко вздохнул. — Ты пойдёшь со мной на бал?       Она замерла, удивлённо подняв брови.       — На Святочный?       — Да.       Грейнджер молчала так долго, что Виктор уже приготовился услышать отказ. Он сжал руки в кулаки под столом, чтобы она не заметила, как они дрожат.       — Хорошо, — сказала она наконец.       — Правда? — не поверил он.       — Да, я согласна пойти с тобой, — она улыбнулась.       Виктор выдохнул; наверное, слишком громко, потому что она тихо рассмеялась.       — Ты так боялся, что я откажу?       — Боялся, — признался Крам честно.       — Почему?       — Потому что ты... — он запнулся, подбирая слова. — Ты не такая, как другие, ты важная. Я, честно сказать, перед тем как познакомится с тобой, очень долго наблюдал за вашей... компанией, всё хотел подойти, но... ты же знаешь, я не очень хорош в разговорах.       Она захихикала и покраснела.       — Знаю.       Они ещё немного поговорили о бале — о том, во сколько встречаться, где, будут ли танцы. Гермиона сказала, что ей нужно платье, и Виктор предложил помочь, но она отказалась.       — Сама справлюсь.       Потом они замолчали.       — Мне пора, — сказала она, глядя на часы. — Друзья ждут.       Она начала собирать книги. Виктор сидел, не в силах пошевелиться. Он хотел сделать глупость, но не решался.       — Гермвона, — позвал он.       Она подняла голову, вопросительно посмотрев на него.       Крам неуверенно встал, подошёл ближе.       — Можно? — спросил он хрипло.       Её глаза расширились, ресницы дрогнули.       — Что?       Он медленно наклонился, боясь спугнуть, давая ей время отступить, если она захочет. Она не отступила. Виктор трепетно прикоснулся своими губами её, таких мягких и тёплых. Для болгарина это был будто бы первый поцелуй, настолько было приятно-тревожно и волнительно. По её неумелому ответу он понял, что Герми опыта в этом не имеет. От такой мысли стало так счастливо на душе.       Когда они отстранились, Гермиона была красной, как её галстук. Она смотрела куда-то в сторону, теребила край мантии.       — Это было... — начала она.       — Плохо? — спросил он, испугавшись.       — Нет, — она помотала головой. — Хорошо. Просто... неожиданно.       Виктор выдохнул с облегчением.       — Ты сердишься?       — Нет, — она подняла на него глаза, и в плескалось смущение. — Я просто... никогда раньше.       — Я знаю, — тихо сказал он. — Я рад, что первый.       Она покраснела ещё сильнее, взяла книги и быстро пошла к выходу, но у двери остановилась и обернулась.       — До встречи, Вик, — сказала она.       — До встречи, — ответил он.       Она ушла, а он остался стоять в пустой библиотеке, касаясь пальцами своих губ, и в голове крутилась мысль: «Она назвала его Вик».       Впервые увидев её на балу в этом нежно-голубом платье, с аккуратной причёской и почти невесомым макияжем, он даже не узнал её, настолько она изменилась.Лишь только она подошла к нему совсем близко, он обрёл дар речи.       — Гер... Ге...       Он прикусил язык, но всё же вымолвил под её тихий смешок:       — Герм...она, ты восхитительна, ты...       Виктор опять замолчал, решив, что лучше он закроет рот и не будет позориться. Она с достоинством подхватила его под руку, и они молча шли за миссис Макгонагалл, профессором трансфигурации в Хогвартсе. Гермиона говорила, что трансфигурация — её любимый предмет, и она очень боится вызвать у профессора неудовольствие. По мнению Крама, девушка в таком возрасте подавала огромные надежды. В Хогвартсе её называли самой умной ведьмой Хогвартса, и Виктор безумно счастлив идти с ней на бал. Возможно, они смогут построить жизнь, хотя загадывать он, если честно, боялся.       После того памятного поцелуя в библиотеке они толком не заводили разговор об этом. Крам боялся навязываться, а Гермиона робела. Благо, неловкость не сказалась на их общении. Возможно, после бала Виктор наконец решится обсудить то, что происходит между ними.       Они танцевали. Виктор двигался неуклюже, наступал ей на ноги, путал шаги, но она не смеялась. Просто смотрела на него снизу вверх и улыбалась, и от этой улыбки у него перехватывало дыхание.       — Я плохо танцую, — признался он.       — Ничего, — ответила она. — Я тоже.       В один момент они вышли из школы и пошли вдоль озера. Луна отражалась в чёрной воде, и воздух был холодным. Виктр накинул на неё свою тёплую мантию. Всё же на улице довольно прохладно. Девушка поблагодарила.       — Гермивона, — сказал он.       — М-м-м?       — Нам нужно поговорить.       Она замедлила шаг, смотря на него с недоумением.       — О чём?       — О том, что между нами, — он запнулся, подбирая слова. — О том поцелуе.       Она опустила глаза.       — Я не знаю, что сказать, — тихо ответила она. — Я никогда раньше...       — Я знаю, — он коснулся её руки. — Я не хочу давить. Просто... я хочу, чтобы ты знала. Ты мне нравишься.       Она подняла на него глаза.       — Ты мне тоже нравишься, Виктор. Но...       — Но?       — Это сложно, — она отвела взгляд. — У меня есть друзья, учёба. Я не знаю, что будет после Турнира. Ты уедешь.       — Я могу писать, — сказал он. — Прилетать. Мы можем...       Она покачала головой.       — Не сейчас, Вик. Пожалуйста.       Он замолчал. Не стал настаивать. Она была права — сейчас не время.       Вскоре они вернулись обратно, продолжая танцы. Виктор ушёл за напитками, а когда вернулся, его спутница куда-то ушла. Нигде не было её платья, её кудрей, её улыбки. Он прошёл к замку, заглянул в коридоры, спустился к озеру. Подошёл к Гарри, который стоял один с задумчивым выражением лица. Тот просто ответил, что она ушла, а куда — не знает. Это очень странно. Не могла же Гермиона на что-то обидеться? Он как-то облажался?       Через час он сдался. Вернулся в корабль Дурмстранга, лёг на койку и смотрел в потолок, прокручивая в голове их разговор и пытаясь найти ошибку в своём поведении.       На следующий день он нашёл её в библиотеке. Гермиона сидела за дальним столом одна.       — Можно? — спросил Крам, подходя.       Она подняла красные глаза. Неужели она плакала? Из-за него?       — Да, садись.       Он сел напротив. Долго молчал, ведь не знал, как начать разговор так, чтобы не показаться грубым или слишком настойчивым.       — Вчера я тебя потерял, — сказал он наконец. — Искал, но не нашёл.       — Я ушла, — ответила она тихо. — Мне нужно было побыть одной.       — Что случилось?       — Не важно.       — Ты плакала, — сказал он. — Это важно.       Она покачала головой и сжала губы, словно боялась, что скажет лишнее.       — Просто ссора с другом. Ничего серьёзного.       — Ты не хочешь говорить.       — Не хочу, — призналась она. — Прости.       Он кивнул.       — Хорошо.       Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором крылась благодарность.       — Спасибо, Виктор.       Грейнджер встала, собрала книги и ушла, а он остался сидеть, глядя ей вслед.       Через несколько дней он встретил Поттера у озера. Тот сидел на камне, весь мокрый, смотрел на чёрную воду и что-то бормотал себе под нос. Рядом с ним лежало золотое яйцо из первого испытания.       — Привет, — сказал Виктор, подходя.       Поттер поднял голову, кивнул.       — Привет.       — Тренируешься?       — Только что разгадал загадку. Ты знаешь, чтό именно заберут у нас?       Почему-то Гарри не сомневался в осведомлённости Крама о загадке яйца, что странно.       — Без понятия, — пожал тяжёлыми плечами дурмстранговец, и вправду не догадываясь о ценном предмете.       Директор сказал, что он справится, так что Виктор не забивал себе голову. Боргарин сел рядом. Помолчал, собираясь с мыслями.       — Можно кое-что у тебя спросить?       — Валяй.       — Гермвона... она в порядке?       Поттер повернулся к нему.       — А что такое?       — Вчера на балу она расстроилась. Сказала потом, что поссорилась с другом. Я хотел помочь, но она не говорит.       Поттер помолчал, задумавшись.       — Это из-за Рона, — сказал он наконец. — Они поссорились. Рон сказал глупость, как обычно, и она обиделась. Помирятся, не переживай. Они оба вечно конфликтуют по поводу и без.       Виктор кивнул.       — Ты хороший друг, — сказал он.       — Не всегда, конечно, но стараюсь, — усмехнулся Поттер.       Они замолчали. Вода тихо плескалась о берег.       — Она любит цветы? — спросил Виктор вдруг, сам не зная, зачем спрашивает. Поттер поднял бровь.       — Маргаритки, — ответил черноволосый, не задумываясь. — И ещё лаванду — у неё в спальне всегда стоял букетик.       Виктор удивился. Он ожидал, что Поттер отмахнётся или пошутит, но тот ответил серьёзно, как будто это было самое важное знание в мире.       — Откуда ты... — начал он.       — Она же моя подруга, — Поттер пожал плечами. — Мы давно знакомы.       Виктор кивнул. Попрощавшись с четвёртым чемпионом, он вернулся на корабль. Там он схватил первую попавшуюся книгу, которую привёз из дома. Хотелось быть такой же начитанной, как Гермиона.       На следующий день он отправил сову в Болгарию с письмом для родителей. Он справлялся о их здоровье, спрашивал, как у них идут дела, а затем ненавязчиво объяснил ситуацию с Гермионой. Она ему понравилась, они вместе сходили на бал, немного рассказал про неё.       Ответ пришёл через два дня. Мать была рада тому, что он завёл себе потенциальную невесту, отец просто поздравил сына и был не против, если его девушка посетит их дом на летних каникулах. Против их отношений они не были, ну Виктор и не сомневался. Родители у него были хорошими.       В следующий раз, когда они с Гермионой встретились в библиотеке, он положил перед ней небольшой, аккуратно перевязанный голубой ленточкой букет маргариток и лаванды. Он знал, что ей не нравится помпезность, поэтому сделал всё скромно, но со вкусом и, самое главное, с заботой.       Гермиона подняла глаза. Увидев цветы, она поражённо уставилась на него. Этот блеск в глазах заставил сердце Виктора биться чаще.       — Откуда ты...       — Я спросил у Гарри Поттера, — признался он. — Он сказал, что ты любишь маргаритки и лаванду.       Она взяла букет, поднесла к лицу, вдохнула запах.       — Спасибо, — прошептала она.       — Ты расстроена, — сказал он. — Я хотел тебя порадовать.       — Ты порадовал, — она улыбнулась, слёзы выступили на её карих глазах.       Он сел напротив.       — Гермивона, — сказал он.       — М-м-м?       — Я написал родителям о тебе.       Она опять удивилась.       — И что они?       — Они хорошо отнеслись к тебе, — он помолчал. — И не против познакомиться.       Она смотрела на него долго, очень долго. Потом вдруг рассмеялась.       — Ты серьёзно?       — Да.       — Мы... мы только поцеловались, Виктор, а ты уже родителям написал.       Он почувствовал, как краснеет.       — Я серьёзно отношусь к нашим отношениям, Гермиона, я не играю с тобой, — убеждённо ответил он.       Она замолчала, гладя лепестки маргариток.       — Думаю, я тоже, — сказала она наконец.       Он не знал, что ответить, просто сидел и смотрел на неё, на цветы в её руках, на её улыбку, и думал о том, что, наверное, никогда не был так счастлив.       Через несколько дней они снова гуляли у озера. Гермиона держала его за руку и говорила о книгах, об экзаменах, о занятиях в каком-то Клубе, о своём коте Живоглоте. Крам внимательно слушал, не упуская детали.       — Виктор, — сказала она вдруг.       — Да?       — Помнишь, я сказала, что поссорилась с другом? — она отвела взгляд. — Это был Рон. Он сказал, что ты встречаешься со мной только потому, что хочешь узнать о Гарри; выпытать его секреты, чтобы победить.       Виктор сжал её руку.       — Это неправда, Гермиона! — воскликнул он с жаром.       — Ты впервые назвал правильно моё имя, — она нежно улыбнулась. — И я знаю, что ты бы так не сделал, не переживай.       — Спасибо, что... не поверила ему.       — Ну знаешь ли, я могу и сама понять, искренен ли человек со мной или нет, — менторским тоном сказала она, фыркнув. — А Рон просто... дурак! Завидует мне, что я общаюсь с тобой. Ты знал, что он ярый твой фанат? Как только тебя увидел на чемпионате, все разговоры о великом ловце Викторе Краме!       — Серьёзно? — болгарин тихо рассмеялся, не ожидая такого.       — Абсолютно! — Гермиона закатила глаза, в её голосе слышалась дружеская насмешка, ничего не имеющая общего со злорадством. — Он даже фигурку твою купил и всем показывал. Хвастался!       Виктор растерянно моргнул.       — Он... мой фанат? И при этом сказал, что я встречаюсь с тобой, чтобы выпытать секреты у Поттера?       Гермиона помолчала секунду, потом вздохнула.       — Рон вообще не умеет справляться с эмоциями. Если он злится, то говорит первое, что в голову приходит, уверенный в своей правоте. Потом, конечно, жалеет, но признаться уже не может.       — Ты на него не злишься?       — Злюсь, — призналась она, —  но... я знаю, что он не со зла. Просто дурак.       Они снова замолчали. Ветер с озера трепал её волосы, и Виктор поймал себя на мысли, что смотрит на неё и не может отвести взгляд.       — А ты? — спросила гриффиндорка вдруг.       — Что я?       — Ты тоже мой фанат? — в её глазах плясали озорные искорки.       Виктор опешил.       — Я... это... — он запнулся, чувствуя себя полным идиотом.       Она звонко рассмеялась, её счастливый смех отозвался где-то глубоко в его груди.       — Шучу, Вик, шучу.       Он выдохнул, взял её за руку и переплёл пальцы.       — Я не просто фанат, — серьёзно сказал он.       Гермиона просияла, но ничего не сказала. Её улыбка говорила за неё всё.