Тёмные воды

Намджун почти не спал остаток ночи, чувствуя себя тряпкой, заледеневшей на морозе, ни на что не годной. Устроить быт Чимина казалось ему самой сложной частью, но жрец с радушием принял предложение остаться у своей предшественницы на время, по совместительству бабушки вожака. Проводы южан тоже не затянулись. Тэхен лишь мялся у порога, прощаясь с братом и бесконечно оборачивался к родному лицу, напоследок бросил надменное обещание вернуться летом и помчался прочь со своими товарищами. В целом, прекрасное начало новой жизни для стаи, в которой последний кусочек мозаики наконец склеил их уклад воедино. Ощущение полноценности не покидало его, как и тревога. С самого утра по селению шли пересуды о скорой свадьбе. Видимо, услышав краем уха слова жреца о предстоящем супружестве, оборотни разнесли новость по углам почти каждого дома. Сплетня расходилась охотнее зажаренного мясо у костра. Несмотря на благую весть о том, что он станет связан со столь почётной волчицей, Намджун молился, чтобы об этом не успел прознать Хосок. Не так ли чувствуют себя изменники, бывшие редкостью в северных краях? Идя к дому горячо любимого избранника, вожак постыдно прячется от лишних глаз, будто его можно в чем то уличить. Это он, тот, кто должен был сетовать на допущенную несправедливость. Чон Хосок – для него не просто страстное увлечение, Намджун грезил им с момента созревания. Он был немного старше, но вступил в созревание позже и когда это случилось, в молодом волке крепко укоренились бесстыжие мечты. Бесчисленные отказы сыпались, как листва с деревьев в короткую осень. Нелепые ухаживания не прекращались годами, вплоть до прошлой недели. Хосок наконец согласился. Сдался под невыносимым напором, позволив искре внутри себя разгореться. Стоит ли говорить о счастье, вскружившем голову обоим? Намджун хитростью добыл кольцо, изготовленное их лучшим ювелиром, не догадываясь, какого бартера потребует Юнги за то, чтобы предложить разделить оставшуюся жизнь вдвоём. Каково же было удивление вожака, когда он застал возлюбленного, весело шутящего с другим! Ноги понесли его пуще прежнего, срываясь в бег. — Юнги! — окликнул он слишком громко. — Моё приветствие! Какими судьбами ты здесь? Намджун сделал особый акцент на последнем слове, указывая на странность присутствия у сруба одинокой волчицы. — Приветствую и тебя, богиней Луны. Я бы спросил то же, но озадачен другим, — ответил Юнги и кивнул на тонкое запястье Хосока, не покрытое перчаткой. Серебряное кольцо, инкрустированное драгоценными камнями голубых оттенков, блестело на свету. — Меня попросили сделать комплект в честь скорой свадьбы. Не знаешь, кто тот бесстрашный, что не расплатился со мной? Пропустив вопрос мимо ушей и притворившись оглохшим на минуту другую, вожак притянул друга за локоть поближе к себе, подальше от Хосока. На то были две причины: ревность и просьба, подробности которой возлюбленному знать не следовало. — Выручай, Юнги, — сказал Намджун, облизнув губы, вблизи это вызвало у волка пренебрежительное выражение. Юнги редко допускал такое вторжение в личное пространство, так куда этот мужлан лезет? — Я всю неделю буду ходить на охоту вместо тебя и не буду обременять никакими заботами. — И чем я обязан такой щедрости? — вопросительно поднял бровь Юнги. Возможность лишний раз выспаться или просидеть в логове в тишине казалась ему весьма заманчивой. — Речь о жреце. Бабушка проела всю плешь и отчасти права. Ему нужно узнать о нас больше, увидеть поселение и просто познакомиться с кем‑нибудь, понимаешь? Юнги цокает, скидывая руку вожака. Он был почти готов согласиться, радостно виляя хвостом, хоть и не признавался, но чего ради замаянный глава перекладывает на него столь непыльную работу. Озираясь на Хосока, Намджун прижимается ещё плотнее. Их меха соприкасаются, и рык Юнги служит предупреждением: не переходи черту. — Хосок станет моим в следующее полнолуние. Ты как никто знаешь, для меня это важно, — шепчет он, — и я хотел бы избежать нелепых слухов. Хуже, чем есть, я допустить не могу. — О каких слухах? — переспрашивает Юнги. — Нелепых, — бурчит Намджун. — Ну что, поможешь? Он ставит точку, закипая от нетерпения. Юнги понимает чужое невыгодное положение, кивает в ответ и, помимо прочего, мысленно помечает поинтересоваться последними новостями. Они ударяют друг друга по рукам перед расставанием, и оборотень точно знает, куда следует направляться. В предвкушении встречи он забывает выставить счёт за украденное кольцо. Парфенон отличается от всего, с чем сталкивался Чимин в жизни, прежде всего тем, что не рассчитан на длительное пребывание в нём. Огромное крытое пространство, вдоль периметра тянутся колонны невообразимой высоты, для обхвата которых потребовалось бы минимум дюжина взрослых оборотней. Монолитные, словно выточенные из цельного камня и отполированные до блеска. Фронтон на пике усыпан высеченными изображениями, которые из-за высоты не разглядеть. Продуваемый всеми ветрами, со снежной насыпью на полах, Парфенон имеет в центре углублённую нишу, где могло бы разместиться небольшое число приходящих в святыню. Именно в этой нише, на расстеленных шкурах, сидит жрец с волчицей напротив. Парень перед ним очень юн, лет семнадцати, но уже заботится в ежедневных трудах об этом месте. Его глаза то и дело смущённо поднимаются на Чимина, пока он подливает из глиняного кувшина горячий напиток. — Я, наверное, надоел вопросами. Извините, скоро Намджун придёт за вами, — протирая перчаткой текущий от холода нос, прячет часть лица за шарфом. — Всё в порядке. В конце концов, я рад компании. И если перестанешь так нервничать, я даже могу погадать на тех костях, что ты пытаешься спрятать в кармане, — улыбается жрец. Парень шумно сглатывает и нервно елозит по шкурам. Ему очень хочется сунуть свёрток оленьих костей, вырезанных в виде небольших медальонов, прямо в протянутую руку жреца, но от волнения роняет всё. Некоторые кости падают перед коленями Чимина рунами вверх, и он пресекает попытку их собрать. — Какой у тебя цикл? — поднимая в удивлении брови, интересуется жрец. — Восемнадцать полных. — И уже думаешь о браке? Лучше откажись. — Чимин снова и снова перебрасывает кости. Юноша непонимающе ждет каких‑то объяснений, но ловя на лице жреца красивую улыбку, краснеет кончиками ушей. По сути северянин, но внешне южанин и его непохожесть не может не привлекать внимания. — А сколько вам? — разочарованно приняв медальоны обратно, юноша понимает, большего ему не выведать. Как бы ни раскладывал кости жрец, они раз за разом падают лицевой стороной вниз. — В смысле, лет. — По осени исполнилось тридцать. — И вы никогда не думали о супруге? Чимин молчит. Он думал о нём слишком часто, особенно в последние дни. Как объяснить пропитанному романтикой сердцу, что жреца такие бурные волнения обошли стороной и вряд ли коснутся? Брак ради обещанного потомства и не более – его удел. Может, оно и к лучшему, пусть хоть единожды и хотелось познать, каково оно, сгорать от любви. Пример матери сыграл дурную службу, безразличие к Намджуну жрец воспринимает как очередное благословение. Что ни делается, всё к лучшему, убеждает себя Чимин, поджав губы. Красота, вянущая день ото дня, удручает, равно как и свежесть волчицы, что с самого раннего утра липнет банным листом. Подумать только, он с белой завистью смотрит на чужую юность. Жалеть не приходится, вспоминая, каким милым был Тэхен на его руках. Ластился, бесконечно выпрашивая похвалу за каждый шаг и прятался за спину, когда местные жаловались на потрепанных гусей, держа в доказательство за шеи удушегубленное хозяйство. Щенок, чей организм только привыкал к способностям оборотня, бедокурил по часам. К заходу солнца, в особо пакостные дни, Тэхен намывал полы Капитолия, дожидаясь старшего. Чимин променял бы лучшие года на возможность растить брата по новой, сколько раз ни предоставь выбор между лучшими вариантами. Затянувшаяся тишина прерывается гулом ветра, и за его свистом шаги волка почти не слышны. Чимин уверен, что не заметил бы их даже в другой обстановке, выдавая опытного охотника перед глазами. Не Ким Намджуна. Ниже ростом, но не менее крепкого и до безобразия притягательного. Бледная кожа и волнистые волосы, чёрные как ночь, создают сильный контраст. Красивых волков на его памяти было много, но лишающих возможности на краткий миг дышать – ни одного. Даже юноша рядом с Чимином смотрит на него неверяще. — Мин Юнги? — парень подскакивает, вытягиваясь струной. — Приветствую, богиней Луны, чем могу быть полезен? Из смотрителей здесь только я, прошу понять. Имя жрецу кажется знакомым. Он неосознанно тянется к длинной серьге, прижатой к щеке из‑за толстого воротника шубы. Ажурная, с тонкой резьбой и сделанная такой широкой ладонью? Чимин косится в сторону, не поднимая взгляда, рассматривая сжатые в кулак пальцы. Пока Юнги упивается. Поднимись карие глаза южанина выше, они увидят напряжение на чужом лице. — Сядь обратно, меня прислал вожак стаи. Если жрец не против, я покажу территорию и её окрестности, — говорит он, и его голос лишён излишней вежливости. Мужчина замирает в ожидании ответа, будто ему могут отказать. Это ведь не приглашение на свидание, просто прогулка. Вместо этого Чимина больше интересует, почему юноша, опустившийся на шкуры вновь, разевает рот. — Мне всё равно, — жрец протягивает руку к волку, предлагая помочь встать с ниши. Юнги хватается за оказанную честь слишком резко, выдавая нетерпение, и тянет вторую ладонь, прося о большем. Смотритель Парфенона рискует выкатить глазные яблоки, не веря происходящему. — Он просто мог сказать всё как есть. Это не то, что должнò узнавать через рунические кости. Юнги садится на корточки, чтобы Чимину было проще опереться на него, если потребуется. Вопреки излишней услужливости, жрец разрывает касание рук и демонстративно делает пару шагов вперёд. Волк окидывает пустые шкуры задумчивым взглядом, не прощается с волчицей в нише и уходит следом. — Ты читал руны? — спрашивает Юнги. — Разве подобные вещи бывают в племени? Их плечи равняются, от небольшой разницы в росте бросает в дрожь. Юнги может отчётливо видеть недовольно сжатые пухлые губы, доводящие до исступления. — В племени нет, — отвечает жрец, — но у истоков Луна любила рассказывать мне об их значении и о том, как правильно понимать комбинации. Мысль, что оборотень, чьё плечо изредка касается его собственного, может разговаривать с богиней лично, кажется Юнги невозможной. Он переключается на происходящее здесь и сейчас, а происходящее весьма привлекательно. Для него уж точно. Чимин расслабляется постепенно. Раздражительность отступает на второй план из‑за мужчины, который старательно забирает всё внимание. Юнги не даёт отвести глаз от своего профиля, изредка ухмыляясь, когда встречает заинтересованный взгляд. Они проходят мимо святыни в сторону хвойного леса. Жрец задумывается, каким образом такой маршрут может знакомить с поселением, но ничего не спрашивает, молча следует. В тени деревьев мороз кажется резче, вынуждая прятать лицо глубже в меха. Чимину хочется накинуть на голову что‑нибудь тёплое, похожее на шаль, и мысль материализуется. Юнги стаскивает с шеи шарф, больше похожий на декоративную деталь шубы из того же серого меха. Становится перед Чимином лицом к лицу и мягко накрывает макушку шкурой. Пальцы, крепко сжав концы по обе стороны, задерживаются в косвенном прикосновении. — Благодарю, — тихо говорит Чимин, не отрывая взгляда, — считаешь меня красивым или странным? Мужчина молчит, продолжая рассматривать русые пряди. Глупый вопрос, ответ либо расстроит, либо пересечёт грань дозволенного, но отмашка дана и волнение сковывает грудную клетку. — Тебя мало назвать красивым, — отвечает Юнги, подходя вплотную и выдыхая горячий воздух так близко, что жрец чувствует тепло на щеке. — Я никогда не думал о ком‑то, как о тебе. Боюсь перегнуть палку. Останови меня, жрец, если сочтёшь неуместным, ибо я уже прекращаю здраво мыслить, но ты прекраснее всего, что породил первоисточник. Чимин борется с желанием податься вперед на несколько сантиметров и разделить первый поцелуй. Немыслимое помутнение рассудка застилают рассуждения о приличии, да и, что такое приличие в мире двоих взрослых оборотней, чувствующих столь сильное притяжение? Наедине, среди влажных снегов и маслянистого запаха ели, отчетливо слышны тяжёлые выдохи. Накликал беду. Хотел, ничтожные минуты назад, неведомую доселе страсть, чтобы получить её и проклинать. Щёки горят от прилива крови, ровно как и каждый сантиметр тела объят огнём. Чужое молчание Юнги расценивает как согласие и вторгается в интимное пространство. Никогда прежде, он не поступал таким дерзким образом, не оттягивал жгучее желание. Вместо поцелуя мужчина шумно вдыхает запах волос у края уха Чимина, едва ли не закатывая глаза. Одарить. Юнги дуреет в стремлении дать волчице всё, что та пожелает. Чимину нужно озвучить любой каприз, чтобы не вынуждать его уговаривать. “Попроси меня.” Кричит нутро. “Умру, но сделаю.” Мольба, вероятно, отражается в почерневших радужках. “Так глупо и просто, я уже у твоих ног.” Вороний грай, как ушат холодной воды. Чимин опомнился первым и, огибая фигуру, направляется дальше в пригорок. Волк, опьянённый мимолётной близостью, всё ещё приходит в себя, инстинктивно сворачивая шею, чтобы не упустить жреца из виду. Дикое сравнение с убегающей добычей выбивает адекватность напрочь. Ничего не остается, кроме как набрать горсть снега и обтереть им лицо и голову. Чтобы сбить накал он засовывает часть за шиворот, давая холодным оттаивающим каплям скользить вдоль позвоночника. Не остужает, но приводит в чувство. Что за испытание богиня подкинула ему? Местные, с долей иронии, называют Юнги «лишенным тяги», намекая на недостаточную активность достоинства в штанах. Переубеждать их не было необходимости, его вполне устраивала размеренность, царящая в жизни, без тревог и бессонных ночей. Кому теперь посмеяться в лицо и ткнуть мордой в ткань, натянутую до предела в паху? Мин Юнги – законсервированная банка страсти, чью крышку вскрыли без предупреждения. Тем временем Чимин поднимается на крутой подъем, безошибочно догадываясь, куда его хотят привести. Мужчина идет за ним с небольшим отрывом, на всякий случай, переживая, не оступится ли тот на неровных ступеньках, но жрец ловко находит углубления, устойчиво опираясь при каждом шаге. Словно вырос не в далеких южных долинах. Ход к смотровой площадке, открывающей потрясающий вид на всю деревню, тяжелый и долгий для не привыкшего к нагрузкам тела. Едва отдышавшись, Чимин борется с позывами желудка, смущаясь звуков, доносящихся из живота. Юнги стягивает с плеч шубу, бросает ее на землю и отвязывает сверток с пояса брюк. — Садись, переведем дух, — уговаривать южанина не приходится. Он опускается прямо на мягкую подстилку, глупо проваливаясь в сугроб. Волк давит усмешку, раскрывая холщовую ткань и протягивает вяленое мясо. — Не дуйся, это было весьма мило. Чимин бросает убийственный взгляд, выхватывая нарезанный длинными кусочками перекус. На секунду закрадывается мысль, не холодно ли его спутнику в одной кофте на такой высоте, но он решает не уязвлять гордость очевидными вещами. Мужчина хотел показать приоритет удобства жреца по сравнению со своим. Вот что действительно мило, а не продавившая снег задница Чимина. — Хороший вид, — отмечает он, побуждая рассказать что-нибудь, лишь бы не слушать звуки смыкающейся челюсти от разжевывая твёрдого мяса. Юнги садится рядом. Тихий смех напоминает урчание, настолько низкий и неуловимый, исходящий из глубин горла. Чимину становится дурно. — Какими историями я могу впечатлить оборотня, что читает руны? Боюсь, о наших традициях тебе ведомо больше, чем мне. — Тогда расскажи мне о себе, — он позволяет себе прижаться к боку мужчины, отодвигая надоедливые мысли о будущем супруге, что ласкает другую волчицу. Значит, они на равных могут позволить себе более приятное общество. — Надеюсь, у тебя не припрятан возлюбленный в постели, пока ты расстилаешься в комплиментах передо мной? Чимин не будет простаком. Сразу в лоб задает интересующие вопросы, показывая непоколебимость характера. Не позволит играться с собой ради скоротечной интрижки, не зная семейного статуса селянина. Лицо Юнги мрачнеет. Его, разумеется, задевают подозрения, однако находит причину в открытом проявлении симпатии. Не успел толком познакомиться, а уже обнюхал. Идиот. — Можешь постучать в любую дверь и спросить обо мне. Уверяю, никто не скажет, что я прохвост или разгульник. — Именно так и сделаю, — подтверждает жрец. Такая заинтересованность волка лишь радует. Чимин хочет знать о нем. За одно утро Юнги испытал ошеломляющий спектр эмоций, напрямую зависящий от чужого настроения. Сидит и ловит едва заметную мимику, цепляется за каждое слово, которое, возможно, ничего не значит, придавая двойные смыслы. Влюбиться для него стало похоже на взрыв, и лучше бы не застрять под обломками безответности. — Прошу, только не забудь, — низкий голос посылает толпу мурашек. С улыбкой Мин вкладывает в пухлую ладошку ещё один мешочек, совсем небольшой, но увесистый. Раскрывая его, жрец перебирает пальцами, вытягивая сушеную ягоду. Она продолговатая и твердая, но пахнет замечательно, даже лишенная сока. — Я думал, буду скучать по фруктам больше всего, но теперь ты вселил в меня надежду попробовать летом ягоды. — Тебе такое нравится? — Юнги ведет носом, указывая на мешочек. — Сильнее, чем ты можешь представить. Терн растет за хребтом, вспоминается Юнги. В начале зимы, в которой они находятся, кустов, склонившихся под тяжестью плодов, много, но добраться до них – приключение с возможными переломами конечностей. Поэтому, кроме птиц, его никто не трогает. До полуденного часа их время было наполнено комфортом, напоминающим Чимину дом. Неожиданная привязанность к холму возникла столь стремительно, что, выбирая между святыней и этим клочком земли, жрец предпочтет последнее. По крайней мере, это проще объяснить, чем готовность променять холм и Парфенон вместе взятые ради повторного соприкосновения плеч с Юнги. Следующий день, в частности утро, ознаменовалось ожиданием несостоявшейся встречи. Как и следующее. И следующее. Говоривший о долгих прогулках у берега реки и окраине поселения, Мин Юнги не сдержал ни одного из обещаний и к концу третьих суток явился в Парфенон, перед самым уходом на ужин. Чимин от скуки развлекал смотрителя и неожиданно присоединившегося к ним Хосока. Приди Юнги раньше, то застал бы в нише целую толпу волчиц, просивших раскидать кости и для них. К счастью, в сумерках, перед чашей с огнем, на шкурах, сидела только эта троица. — Приветствую богиней Луны, — оживленно начал Хосок. — А теперь прошу, уходи. Чимин читает руны моей будущей семейной жизни, не отвлекай его. Он машет руками, прося сгинуть прочь. Чимин даже не поворачивается и не пытается делать вид, что заинтересован или занят чем-то другим. Открыто показывает обиду, не скрывая досады. — Я ненадолго, — мужчина садится на корточки перед ступенью ниши, морщась, словно испытывает неудобство. На задушенный в зачатке стон боли Чимин оборачивается и, наконец, смотрит на волка. Если приглядеться, под глазами залегли темные круги, а одежды весьма странные для ухудшающейся погоды. У шубы слишком тонкий начес, да и сапоги с не плотной подошвой. Выбор в пользу легкости и маневренности. От сердца немного отлегло, но лишь самую малость. Если Юнги был вынужден охотиться, мог бы предупредить. Чимин ждал его, возможно, скучал. Юнги смотрит с возвышенности, садится на колени и тянется к карману. Картина до боли знакома. Жрец уверен, что там ни было спрятано, оно обязательно принадлежит ему. — Прости, знаю, что обещал другое, но не сердись на меня, — мужчина кидает деревянную баночку, весьма тонкую, обмотанную тканью, что пропиталась соком. — Я приду с рассветом к дому Ынхен и заберу тебя. — Тогда буду ждать, — пухлые губы трогает искренняя улыбка, от которой проходит судорога в до боли сжатых пальцах. Юнги мог бы умереть ради неё. — Лучше бы тебе действительно прийти. Не дожидаясь, пока волк удалится за колонны, Чимин развязывает горлышко, оттягивая влажную ткань. Насыщенно‑синие ягоды выглядят крупными и спелыми. Рот наполняется слюной, пальцы сами тянутся к ним. Положив пару ягод на язык, жрец поражается их сладости с едва уловимой терпкостью. — Чтоб мне захлебнуться в Тёмных водах, это терн? — Хосок, пораженный подношением, пытается заглянуть в набитую доверху ёмкость. — Ты тоже это видишь? Вопрос обращён к молчащему всё это время смотрителю. Забота Юнги его не удивляет, как и в прошлый раз, но подарок изумил. На предложение жреца угоститься, выраженное в протянутой баночке, оба отрицательно махнули руками. Возможно, Чимин не до конца осознаёт всю глубину поступка ухаживающего, а Хосок уж точно не упустит случая ткнуть в сей факт. — Мы не можем взять, хоть и безумно хочется попробовать. Честно говоря, я их вижу впервые, — Чон надевает перчатки, готовясь уйти. — Терн растёт за трудным перевалом, погибнуть, может, и сложно, но лишиться здоровья и остаться калекой, вполне реальный расклад, если решишь идти за ягодами. Юнги рисковал ради этой банки, что так небрежно швырнул, любой другой бился бы в грудь от гордости. Каков же будет его брачный дар, не знаешь, жрец? Чимин пропускает сарказм мимо ушей, сдерживая желание съязвить: «может, спросим у Намджуна?». Забавно, что вожак сделал предложение другой волчице и не сказал о воле богини. Сам он ничем не лучше и только поэтому прикусывает язык за зубами. — Юнги – взрослый мужчина, но вы ведёте себя так, словно он никому не оказывал знаки внимания, — бросает жрец. На это замечание Хосок прыскает смехом. Смотритель же вздыхает, подперев подбородок ладонью. Очередной мечтательный взгляд в Чимине вызывает укол ревности, он достаточно осведомлен о рвении подростка к замужеству. — До нынешнего часа я был уверен, что он, ну знаешь, — Хосок показывает согнутый вниз указательный палец, надеясь на понимание без дополнительных пояснений. — Яркая Луна, как же выразиться, в святыне без пошлостей. — Я понял. — Чимин припоминает слова волка о приличном образе жизни, но тот оказывается вовсе целомудренным. Приятное открытие. Хосок взбивает мех на коленях и тянет за руку юношу, вынуждая встать. — Не прощаемся, я завтра приду за толкованием! — Не приходи. Волк, о котором ты загадал, станет преданным мужем, просто не торопись с выводами, чтобы не услышал. Однако Хосок придёт наперекор, потому что Пак Чимин ему нравится. Пусть так. Жрецу все равно. Его внезапно охватывает желание погадать не на костях, чьи розыгрыши всё чаще были обращены рунами вниз, не давая пищи для размышлений. Нестыковка знаков во снах с явью сбивает с толку. Возможно, он упускает что‑то важное из‑за одностороннего мышления и страха раскрыть вторую сторону своей крови перед северянами, но рядом нет ни души. Ниша достаточно глубока, чтобы случайный прохожий не заметил тонкости ритуала, и это подстёгивает. — Ты меня вынудил, Мин Юнги, — бормочет Чимин, вынимая из‑под плотного меха шубы нож. Не для того, чтобы пустить кровь по воде. Он собирается повторить ту же дерзость, что когда‑то осмелился в Капитолии. Срезав прядь русых волос у основания шеи, жрец подносит её к губам и шепчет — Плоть от плоти, сотканный огнём, ослеплённый лучами истины за твоей короной, прошу поделиться ясностью, что видна тебе как белый день. Прав ли я, читая знамения Луны? Прядь летит в чашу с огнём, приняв жертву, разгорается в разы выше и обдаёт жаром лицо Чимина. Пламя сжигает дотла чернеющие на глазах волоски, но утихает без ответа. Жрец хмурится, закусывая губу. Бог Солнца принял жертву, но не дал ответов. Быть может, вопрос был задан неверно. «Спроси то, чего действительно хочешь», подсказывает внутренний голос. Чимин вынимает ягоду из баночки, едва сдерживая улыбку. — Великое Солнце, зажглась ли наша с ним звезда на небосводе иных миров? — Едва синий шарик плода коснулся языка пламени, как он вспыхнул голубым, у основания став белым. Прекрасный знак. — Давай сгинем вместе, ты и я, Мин Юнги, среди Тёмных вод и огненных полей, по которым пустится наш путь. Широким взмахом руки слева направо жрец гасит пламя, проводя ровную линию. Кончики пальцев, коснувшиеся синего свечения пламени, покалывает. Отчетливые знамения покровителя юга отодвинули прочь камень преткновения в душе оборотня.