Тёмные воды

Знакомый дом всегда вселял в Юнги долю неуверенности. Переступать порог жилища Ынхен — приговор для любого неженатого волка. Остался ли еще хоть один холостяк, который, приходя в поисках главы поселения, не выслушал от старухи нелестных слов? Честно говоря, Мин надеется в ближайшем будущем покончить со статусом одиночки, и всей своей сущностью движется к заветной цели. Именно она вынуждает топтать снег у резных дверей. Достаточно ли он опрятно выглядит, не отдохнув за ночь? Не оттолкнет ли Чимина его угрюмый внешний вид — самое большое из переживаний. Дверь открывается, Юнги ожидает увидеть Ынхен с порцией язвительных фраз, но когда ослепительно красивый южанин дарит смущенную улыбку, у волка замирает сердце. Распахнутый рот, из которого так и не вышло приветствие, выглядит глупо, Чимин здоровается вместо него первым. – Приветствую, богиней Луны. Бабушка просила передать, что она слепая, а не глухая, поэтому я уже одет. Он действительно в шубе, с серой шалью на шее, заботливо прикрывающей часть затылка, и с самыми потрясающими карими глазами. В них горит озорство, разгоняя кровь по венам волка с бешенной скоростью. Как он сделает предложение, если при виде жреца теряет возможность внятно выражаться? – Идем? Кивнув, Юнги освобождает проход и вновь наблюдает, как спина жреца перед ним открыта, гармонично вписываясь в его внутреннее представление мира. Старшие говорили: выбрав пару, он станет для неё непоколебимой скалой, за которую она сможет спрятаться. Быть опорой – не чуждо Юнги, но ему больше по душе следовать, защищая тылы. Дать партнеру свободу действий и молчаливо оберегать каждый шаг – истинная стезя. Направление к реке Чимин запомнил с первого раза. Возможно, из него вышел бы неплохой охотник, учитывая безупречную память, хотя слабое телосложение вытесняло это преимущество. Длительные забеги – не самая лучшая затея, даже неокрепший щенок справится и того лучше. Юнги понятия не имеет, сколько мысленных уговоров встать с постели ради встречи разделил жрец в своей голове. Ему хочется сидеть в теплом логове, жевать вяленое мясо, в идеале, в объятиях мужчины, в которого Чимин вцепится мертвой хваткой. Он всё решил, для себя уж точно, а желания Юнги прозрачны, как кристально чистый лед. — Больше не приноси ягод. — неожиданное начало своим содержанием обескураживает. — Тебе не понравился терн? — Мне не понравилось твоё отсутствие. Намджун дал неделю, а ты выкинул три дня, которые мы могли провести вместе, — не шутит. Юнги щипает открытый участок шеи, не веря ушам. — Так же мне рассказали, как сложно достать их. «Ты не должен был рисковать» – так трактовались последние слова. Волк останавливается, не понаслышке зная, каким неровным бывает берег. Снег обманывает мягкими линиями, пряча под пушистым одеялом острые камни и впадины. Чимин решает сделать ещё шаг вперёд, чтобы встать перед Юнги, но оступается, грозясь упасть на колени и стесать их. От неожиданности он вскрикивает, потому что сильные руки обхватывают поперёк груди, намертво прижимая к чужой. Прилив адреналина сходит, и жрец обмякает в объятиях, слыша гулкое дыхание позади. Оборотень часто дышит, опаляя русый затылок. Перед глазами маячит сладкая мысль: сдвинуть носом вниз шаль на несколько сантиметров, обнажив загривок, кусок тела, на границе роста волос и смуглой кожи, на которой он может оставить брачный укус. Вцепиться клыками до крови и увековечить часть себя внутри Чимина. Наверняка, ему бы понравилось. Ну, конечно, иначе зачем осаждать упрёками об упущенном времени? Они могли быть на другом уровне близости – вот зачем. Тихий рык от осознания будоражит мужчину. С сожалением размыкая кольцо рук, он держит маленькую холодную ладошку в своей, накрывая поверх второй. — Забыл перчатки? Я тоже не взял. В следующий раз буду осмотрительнее. —шепчет Юнги. Как и хотел Чимин, они стоят лицом друг к другу. — У меня одна пара, и я их намочил. Для Юнги, болезненно жаждущего одарить жреца всем, что только может предложить этот мир, звучит как призыв к действию. Раскрывая ладонь, он ровняет пухлые пальцы со своими, удовлетворенно наблюдая, как ни одно из колец не покинуло своего места за неполную неделю пребывания на севере. Оборотень надеется, что Пак Чимин в них даже спит. Размер очевидно меньше, но пальцы насколько коротки по сравнению с его, что это вызывает восторг. Прежде чем поразмыслить, их фаланги сплетаются в замок по инициативе жреца, и взоры, наконец, находят друг друга. Момент скрепления. Юнги сводит брови у переносицы, пребывая на грани. Им безбожно вертят, лишая шанса на сопротивление. Если в физическом понимании “Тёмными водами” в деревне называли реку с бешеным течением, то ныне волк узнал второе значение. Он клянется Луной и её обителью, что под этим течением захлебнется, а проснувшись – станет утопленником любви. Пощади свое порождение, богиня ночи, ибо он не выдерживает. Очередная бессонная ночь придает Юнги измученный вид. Длинная игла в пальцах не остановливается под рассветными лучами, слепящими из слегка приоткрытых ставней, пока штора покачивается от морозного сквозняка. Заканчивая шить идеальные, в каждом стяжке, перчатки, мужчина встает, чтобы подкинуть дров в камин. Бессмысленное занятие, учитывая, что сразу после он наденет сапоги и помчится к дому Ынхен. Настало время, когда суровая часть континента мерещится удушливым югом. И вот почему: круг, который можно назвать порочным по личным причинам, повторяется. Привычная дверь, милый Пак Чимин, та же проклятая река и новые перчатки в его карманах. Зацикленность событий не всегда плоха, однако от недостатка сна всё будто в тумане. Голова кружится, пока истощённое сознание, движимое упрямством, ведет тело. Ему сложно сосредоточиться, блуждая по слепящему снегу осоловелым взглядом. — С тобой всё в порядке? — спрашивает Чимин с обеспокоенной ноткой, прикладывая ладонь ко лбу Юнги. — Да ты горишь, не заболел ли часом? Чимин прав в своём утверждении, так как оборотень бурлит, подобно кипящей в чане воде. Безумное по масштабам влечение опаляет мужскую сущность, и он горько улыбается, будто идет на плаху. Если отсечённая грузная голова с плеч даст минуту покоя, то велик соблазн согласиться. Убирая ледяную кисть со своего лица, Юнги пытается согреть покрасневшую кожу дыханием. Вновь забота о другом, когда больше всего в ней нуждается он сам. — Твои перчатки так и не высохли? — Ммм… — неоднозначно тянет жрец. — Высохли, но я решил не надевать. Нечестная игра. Именно здесь Юнги собирается провести финальную черту, пока окончательно не потерял рассудок. — Больше так не делай. — расчехляя карман, он достает пошитые перчатки, идеально подходящие под размер ладоней волчицы, и помогает надеть их. Чимин удивленным не выглядит. — Прости, я вынужден проводить тебя. Мне и правда плохо. — Я могу помочь? — Не говори то, о чём не ведаешь, жрец, — усмешка на безумно манящих губах расставляет всё по местам. — Или сжалься, если понимаешь. Я пытаюсь контролировать это, но предел не за горами. — Хорошо, иди. — Чимин безжалостно разрывает касание, вновь гипнотизируя тёплым оттенком радужки. Русые волосы падают челкой на лоб, напоминая пшеничные колосья. — Завтра приходи до наступления сумерек. Звучит как приказ. Весьма требовательный, обязательный к исполнению. Чимин нахально улыбается, обнажая ряд белых зубов, прекрасно понимая, какое сильное влияние оказывает простым присутствием. Ему хочется накалить ситуацию, не давая продыху, замыкая непрошенное измождение в бессонницу. Жрец делает лишь один шаг. Их грудные клетки прижимаются вплотную, а носы почти соприкасаются. Поднимая взгляд вверх из-за небольшой, но ощутимой разницы в росте, Чимин облизывается. Глаза Юнги следят за движением кончика языка по сухим, налитым сочностью губам, которые становятся мокрыми и блестящими. — Юнги. — мужчина хочет слышать своё имя много, много, много раз из уст жреца. Томный. Красивый. Невообразимый. Это сильнее Юнги. Волк берет тонкие руки ниже плеч в стальную хватку, рвано дыша. Сущность кричит завалить парня, рьяно выпрашивающего на светлую головушку последствия, и разорвать белую рубаху под шубой. Чтобы воплотить каждое дерзкое пожелание в самом неприглядном виде. Он закусывает щеку изнутри, посильнее сжимая на гладкой плоти зубы. Кровь наполняет рот вместе с болью, что отражается на бледном лице. — Прочь. — тихий смех отчётливо ударяется о барабанные перепонки. Над ним потешаются. Да и пусть. Рехнувшийся дурак, позволил за ничтожные дни сделать из себя посмешище. У подобной потехи плачевный исход, если Чимин не видит в нём больше, чем рьяного поклонника. Мин потерпит, не разгоняясь на стремительном спуске пуще прежнего. Южанин покидает берег, унося за собой сладкий аромат, запечатленный в ноздрях, и наконец даёт вздохнуть без навязчивых идей. Юнги сплевывает кровь, смешанную со слюной, на снег. Красный растекается уродливым пятном на чистом сугробе. Более уродлива только горячая страсть, накопленная в его паху. Возвращение домой, где по-прежнему горят дрова в камине, невыносимо. Тяжёлые двери закрываются за спиной сами по себе, шуба вместе с обувью небрежно сбрасываются на пол. Медленный шаг. Первый, второй, следом глухой скрип дерева под тяжестью тела. Юнги бредёт к столу, на котором стоит нетронутый завтрак. Тугой узел скручивает желудок, но есть кашу с мясом, пусть и приятно пахнущую, не то блюдо, что утолит голод волка. Он ладонью упирается об угол столешницы, второй накрывает колом стоящий член. Орган немеет под сдавливающими в тиски пальцами, из рта вырывается низкий стон. Позор. Лет десять назад самоудовлетворение ещё казалось нормальным. Нечастые сессии наедине вполне удовлетворяли Юнги, насыщая на долгие месяцы, а после третьего десятка и вовсе отпала надобность в них. Но сейчас, вспоминая губы, мягко размыкающиеся каждый раз, произнося имя мужчины, в то время как он сам боялся лишний раз позвать жреца, терпение лопается. Переждать не получится. Развязывая шнурок на штанах, Юнги колеблется секунду, но оттягивает ткань, оголяя тяжёлый член. Он эрегирован до красноты, словно вздувшиеся вены на нём могут лопнуть, если не получит долгожданной разрядки. Стыдно думать о коротких пальцах вместо своих: он обхватывает головку и на пробу проводит несколько размашистых движений. Мин оттягивает крайнюю плоть вслед за сжатым на стволе кулаком, вырывается не стон удовольствия, а рык из груди. Утробный и низкий, похожий на угрозу. Услышь такой звук за стенами дома, любой оборотень принял бы на свой счёт предупреждение проваливать с территории. Но Юнги обращает рычание пошлым фантазиям, настойчиво стоящим перед приоткрытыми веками, прося, как умеет, инстинктивно, не досаждать. На столе появляются царапины от отросших когтей свободной руки. Мужчина по-прежнему опирается о него, мечтая сломать пару ногтей о дубовые брусья, пока хаотично занимается дрочкой, сгорбившись в спине. Вот каков избранник двух богов. Лёд и пламя, втиснутые в единый сосуд, укрытый самой роскошной обёрткой. У Юнги не было шанса с самого начала преодолеть этот неподъёмный рубеж. Лишь бы выжить при его приближении. Огонь разгорается, освещая помещение тёплым желтоватым светом, а волка накрывает лавина. Плотно зажмурив глаза, он остервенело вгоняет член в кулак, не находя утешения. Шипит, пробует снова и снова, наращивая темп, но оргазм бесконечно далёк. Юнги глубоко вдыхает, размазывая предэякулят по багровой головке, сосредотачиваясь на оранжевых всполохах в камине. Их бледные языки у дымохода похожи на русые острые прядки у шеи Чимина, ассоциации возникают сами собой и их достаточно. Рычание утихает, сменяясь басовитым рокотом, а движения кисти становятся плавнее на изнывающем члене. Гораздо приятнее, нежнее, даря облегчение. Спина резко разгибается, заставляя откинуть голову назад. Взмокший лоб от пота и жара тела, к которому прилипают чёрные волны волос, раздражает. Юнги пытается откинуть мокрые пряди, но от чего‑то закладывает уши, и тело пробивает крупная дрожь. Его глаза широко раскрываются, хоть и не видят ничего суженными до иголок зрачками, как и беззвучно распахнутые губы не издают ни звука. Горло пережимает от нехватки воздуха, будто душат. Ноги подкашиваются, едва удерживая оборотня. В сладкой неге оргазма он кладет вторую ладонь на столешницу ради равновесия. Семя неприятно стягивает кожу, но наталкивает Юнги на очередные картины возможного будущего. Разложить Пака Чимина на огромном столе, задрать тунику выше бедер, чтобы что? — Прекрати, сумасшедший, — отдергивает себя, вгрызаясь зубами в ту же, уже израненную клыками, внутреннюю сторону щеки. Думать о раздетом Чимине в постели или в любом другом месте дома опасно. Чимин в его логове, в принципе опасная мысль, не говоря о большем. Он садится, отодвигая конец массивной лавки, заменившую стулья, не желая более двигаться. Оглушающий конец до сих пор бьёт набатом по вискам, а уверенность, что он уснёт, приложив правую сторону лица к деревянной поверхности вместо подушки, только растёт. Медленно моргая, сквозь дрёму, Юнги замечает кончики ресниц. Его посещает упрёк: увлечение жрецом зашло слишком далеко и он забыл принести жертву богине. Река не получила крови, волк не получил спокойствия, видимо, они квиты. На грани отключиться в безмерной усталости, потрескивание дров заменяется свистом, настолько жутким, что может принадлежать лишь могучей природе. Низовая метель перерастает во вьюгу с отдельными завихрениями. Круговые движения ветра резкие, порывистые, как шквал, поднимают локоны Юнги вверх, обжигая холодом безмерно сильно. В иллюзии сна кожные рецепторы путают ожог с обморожением на пальцах ног, но он не паникует. Дважды таким не удивишь. Однако темнеющие стопы настораживают. Снег стремительно ложится на них, укутывая по щиколотку. Сравнение с зыбучей трясиной весьма уместно: пробный шаг утягивает ногу посередине голени. Таким образом, его лишь затянет в мгновение ока, вырвав часть знамений, которые и так не ясны. Расскажи он жрецу, прояснит ли тот своим толкованием, что всё это значит? Как и в прошлый раз, на нём закатанная по локоть рубаха белого цвета. Свадебная. Наконец осеняет мужчину. Он - жених, но обстановка вокруг удручает. Ничего, кроме мельтешащих в беспорядке снежинок, не разобрать, за исключением черного фона. Свист затихает. Полное отсутствие звуков пугает наравне с обездвиженностью, порождая первобытный страх из глубин подсознания. Тревога обволакивает грудную клетку, а после, неожиданная волна темных вод, которой нет конца и края ни ввысь, ни вширь, затапливает пространство. Юнги не успевает толком среагировать. Бесполезной оборонительной стойкой закрывает лицо, готовясь принять удар, но воды топят абсолютно всё. Нет цветов, нет света, нет Юнги. Далекие шаги по хрустящему снегу — последний фрагмент слуховых галлюцинаций, после чего реальность вырывает из иных миров ошарашенного волка. В доме темень. Камин потух, но теплый воздух греет помещение, успокаивая нерациональный страх. Юнги встает, находя на память дрова и розжиг. Тело ломит от неудобной позы, в которой, как ему кажется, он провел не больше пары часов, судя по сумеречному светло-синему небу, что виден из узкой щели незашторенного окна. Вспышка огня вновь освещает комнату, пока мужчина решает зажечь несколько свечей дополнительно. Мысль, что он чувствует себя слишком бодрым и избавившимся от усталости за короткий промежуток отдыха, поселяется в сознании. Умываясь в чаше с водой, Мин еще раз смотрит на дровницу и анализирует. Как такое количество дров могло истлеть столь быстро? – Быть не может, – бормочет себе под нос. Проспать полные сутки невообразимо для Юнги. Догадка перевернула мнимое спокойствие с ног на голову. Мужчина зачесывает волосы назад, в переживаниях, что мог опоздать, и чеканным шагом направляется к двери, где оставил лежать шубу прошлым днем. Наклоняясь за ней, волчий слух улавливает шум. Хруст сугроба у крыльца, прямо как во сне, теперь уже близкий. Стук в дверь аккуратный. Юнги хмурится. Гости в его доме — крайняя редкость, оттого засов отворяется слишком быстро под натиском любопытства. Распахивая дверь, брови невольно подскакивают вверх от удивления. – Я войду? – вместо приветствия спрашивает Чимин. Волк освобождает проём, кидая шубу на небольшую тумбу рядом. Жрец переступает порог и осматривает убранство, стряхивая с плеч растаявшие капли, словно они могли испортить мех. Его расцветка Юнги знакома. Волки, не связанные брачными узами, охотились прежде всего на благо общины, отдавая львиную долю. Добытое распределялась между нуждающимися, в том числе и волчицами без попечителей. Чимин был из их числа, вырвав по праву статуса лучшие шкуры. Стоит поблагодарить Луну за то, что они следствие охоты Юнги, а не Намджуна или других ловких охотников стаи. — Ты не пришел. Я уже запереживал, что твоё состояние ухудшилось, но, слава Луне, она слышит молитвы страждущих, и ты выглядишь лучше, нежели вчера. Юнги поджимает губы, не зная, как реагировать. Он сбит с толку и не понимает, как поступить: пригласить пройти и снова получить прилив жара или продолжить мерзнуть на улице? Выбор первого варианта становится добровольно-принудительным, крепкие руки с очертаниями плотных мышц снимают с гостя шубу, откладывая её бережнее, чем свою. Чимин впервые видит волка без верхних одежд и находит увиденное весьма привлекательным. — Приглашаешь пройти? — риторический вопрос, ибо он снимает сапоги вместе с шерстяными носками и ступает босиком по полам. У Юнги перехватывает дыхание. — Твой дом красивый, но пустой. — Чем бы ты предложил его наполнить? — Нашими детьми? — ему это послышалось? Волк, разинув рот, будто прирос к злополучному порогу. — И, может быть, коврами. На севере занимаются ткачеством? — Сколько щенков хочешь, жрец? Неужели Чимин думает, что Юнги собирается разговаривать о коврах, когда прошлой ночью мучительно долго пытался удовлетворять себя? — Сколькими ты готов наделить моё лоно, Мин Юнги? Вопросом на вопрос. Чимин ухмыляется, понимая, что веселье оборотень напротив не разделяет. Взгляд направляется к кровати, затем останавливается на красивом лице волка, напряжённом в каждом мускуле. Юнги идёт в её сторону, гадая, правильно ли понял намёк. Нерешительность сметает следующее действие: Чимин грациозно ступает к нетронутым простыням, снимая рубаху на ходу и оголяет торс. На смуглой коже спины видны татуировки, явно сделанные до приезда на север. Традиции юга украшаться чернилами странны, но лунные фазы подтверждают, кому на самом деле принадлежит оборотень, несмотря на рождение среди травянистых лугов. Чимин останавливается у каркаса постели, разворачиваясь навстречу набирающему скорость волку. Широкие ладони вытягиваются вперёд, обхватывая лицо вместе с русыми прядями в свой плен. Последний размашистый шаг, и Юнги впивается долгожданным поцелуем, простанывая в него излишне громко. Сминает пухлые губы своими, они так полны, что он не удерживается и втягивает в рот нижнюю, посасывая её. Чимин ожидал подобного напора, знал, что, подарив полный доступ к себе, столкнётся с бушующей бурей, но Мин Юнги оказывается ураганом, сметающим всё на своём пути. Его пальцы опускаются под мягкие ягодицы и сжимают их до синяков. Жрец отстраняется, упираясь кистями в напряжённую грудь Юнги, давая короткую передышку. Волк пьяно смотрит на раскрасневшееся лицо, облизывая мокрые от слюны уголки собственного рта. — Я оплодотворю тебя, жрец, — мужчина бросает, невольно охнувшего парня, на мягкую постель. — Можешь попробовать убежать, пока во мне есть капля здравого смысла, потому что этой ночью ты будешь покрыт. Юнги нависает над любовником, расставив руки по обе стороны от головы. Возбуждается пуще прежнего меж послушно разведенных ног. Его вздыбленный пах прижимается в плавном изгибе, и эта волна, так красива в перекатах мышц под рубахой, заставляет Чимина поджимать пальцы ног. Он всегда верил: на каждого хищника найдётся хищник покрупнее, но кто тогда перед ним, если не вершина цепи? Уверенный, что Юнги не просто влюблён, а самозабвенно болен им, Пак забывает о собственной доле, о том, чтобы быть приворожённым. Взаимная, убивающая в корне страсть сносит трезвость ума. Юнги наваливается на жреца, разрываясь между противоречивыми желаниями. Хочется целоваться снова, вылизать каждый сантиметр шеи. Зубы подхватывают кожу ниже уха, прикусывая на пробу. Её вкус, словно перечный мёд, нежный, но жгучий, обжигает рецепторы на языке, и Юнги возгорает. Чимин не останавливает, даже поощряет неуклюжие ласки, разделяя неопытный пыл на двоих. Ими движет губительная похоть, не более. Вместе с ней жрец перетерпит боль. — Станешь моим, — безумно шепчет Мин, прежде чем выпрямиться и через голову снять рубаху. Чимин восхищается белизной кожи, тронутой витиеватыми сплетениями синих вен, тянущихся от локтей через грудь. Не ясно, кому повезло больше. Будь Юнги более открытым, сыскал бы немыслимую востребованность среди волчиц. — Будешь носить мой укус и разить моим запахом. Волк припадает очередным поцелуем, набираясь смелости, чтобы гладить бедра под собой. Зарекался, будто выше любого из соплеменников в честолюбии, а теперь вырвал все желания на свободу, дрожа в предвкушении. Чимин не дышит, надолго задерживает дыхание, чтобы не прервалась магия, притупляющая остроту нехватки воздуха. Настолько он не хочет стать тем, кто оборвёт увлечённые засосы. Хвала Луне, мужчина сам опускается ниже, с лёгкими укусами, замедляясь на секунду–другую, прежде чем на пробу лизнуть тёмные ареолы сосков жреца, а затем втягивает в рот нежную грудь. Оборотень под ним прикусывает большой палец у основания, невнятно ругаясь. — Не останавливайся, — маленькие ладони гладят чёрную макушку в знак одобрения, настойчиво удерживая у зудящей груди. — Мне нужно больше, Юнги. О подобном и просить не стоило, Мин, без призывов к действию, уже собирался заняться настойчиво требующим внимания стояком. Весь Пак Чимин требовал внимания. Невообразимая единоличность заставляет его ощущать себя словно снег, растаявший по весне. Южное солнце поднялось над вечными ледниками, приумножая талые воды. — Дам всё, что пожелаешь, жрец, — бормочет волк, сползая мокрой дорожкой по впалому животу к паху. Длинные пальцы оттягивают бежевые штаны, представляя взору то, что мужчина и не надеялся увидеть. Хватало представлений о русых волосах на тонкой шее для разрядки, как бы не обезуметь, когда истекающая твёрдая плоть окажется в его рту. Искушающее зрелище, светлые волоски на лобке и член, гораздо темнее его, вырывает грозный рык. Чимин не пугается. Смеётся, отрывая бедра от простыней, не отказывая себе в удовольствии лицезреть, как багровая головка утыкается в тонкую полосу приоткрытых губ любовника. Будущего супруга. Юнги открывает рот, заглатывая поглубже, как может в свойственной девственнику неумелости. В познаниях его отличает от знакомых, не имеющих сексуальных связей, лишь полная неосведомленность, но инстинкты ведут по правильному пути, безошибочно улавливая отклик волчицы. Чимин вдавливается в постель всем телом, сжимая широкие плечи в изгибе рядом с шеей. Может быть, он вцепится в чёрную копну и насильно затолкает член поглубже в горло, но старается сбить спесь под натиском новых ощущений. Мин Юнги с головы до пят, в своей неповторимой манере, становится для него обрушенным небом. Ломает привычный цикл, уводя на неизведанные доселе территории, за границы тёмных вод и огненных полей, которые жрец считал концом всех начал. Непреложный завет, выше обещаний богам. Такие чувства плещутся в нём. — Юнги, умоляю, — хнычет парень, строя страдальческое лицо, искажённое болью, когда тот отстранился. Его челюсть онемела от непривычки, но размытый взгляд, не способный сфокусироваться на чем-то конкретном, был знаком. — Я хочу. — Да, знаю, — хрипит он. Налитая кровью головка ложится на услужливый мокрый язык. Юнги честен в стремлении подарить первый оргазм избраннику, втягивая щеки. Парень мечется по простыням, извиваясь как змея, ища новые точки соприкосновения с зудящей кожей, если бы Чимин стал ипостасью волка, каждый волосок пшеничной шерсти вздыбился бы, как наэлектризованный. Напряжение, сковавшее всё тело на несколько секунд, испаряется вместе с семенем, унося в чистое удовольствие. Мин глотает первые вязкие комки спермы, выпускает член изо рта и никак не ожидает повторной порции, что стреляет ему на скулу правой щеки. Почти сразу мутный белый оттенок теряет цвет, стекая к губам, и её капли Юнги ловит языком. Остальное размазывает двумя пальцами по щеке, словно жертвенную кровь в религиозных обрядах, и тянет к губам. Фаланги, слаще любых ягод, ускользают в глубь рта, радуя вкусовые рецепторы оборотня. — Твой язык слишком хорош, — замечает Чимин, разводя ноги шире. — Какими ещё талантами он наделён? Пальцы Юнги скользят по ложбинке под поджатыми яичками, замирая на сморщенном кольце мышц. Дерзкий жрец присмирел, как только почувствовал настойчивое давление, затаив дыхание. — Никак не умолкнешь, — указательный палец оборотня наполовину входит в тесный жар. Парень настолько узок, что Мин переживает, каким будет сам акт. Стать отвергнутым под предлогом нерадивости - худшее из зол. В голову не приходит ничего, кроме как изнежить Чимина новыми порциями ласк. Проталкивая палец до упора, мужчина ласкает анус языком, утыкаясь носом во влажную от пота смуглую кожу. Дыхание щекочет эрогенные зоны, и смешок вырывается наружу - лучше, чем болезненные вздохи. Юнги мнит, будто успешен в попытке отвлечь от неприятной растяжки, но на деле южанина веселит напускная грубость в словах, учитывая обстоятельства. Они таковы: Мин Юнги самозабвенно вылизывает чужую задницу, жадно сглатывая слюну в процессе, пока средний палец присоединяется к указательному. Методичные движения кистью размеренны, скорее даже плавные, едва уловимо бьют по простате, и Чимин прислушивается к ощущениям. Медленно растекающееся удовольствие похоже на онемение, импульсивный жар охватывает всё тело в очередном оргазме. Юнги давит порыв увидеть изменения в лице жреца, когда тот кончает, но довольствуется изящно выгнутой спиной и кулаками, что крепче нужного хватают чёрные локоны. Чимин сжимает стенки ануса, плотно охватывающие чужие пальцы, и волка ведёт. Скопившееся напряжение не требует никакого внимания, он продолжает растяжку более агрессивно, прикладывая силу с каждым толчком и приподнимается к прессу жреца, что покрыт тонкой нитью спермы. Второй раз семени гораздо меньше, но его достаточно, чтобы Юнги подобно коту, начал ластиться, измазывая щёки в телесных жидкостях. Член, затянутый в раздражающую ткань штанов, пульсирует, а утробное рычание оглушает пространство. — Ох, — удивляется Чимин, предполагая причину бурной реакции. — Это безумно эротично. Может, мне стоит перевернуться на живот? Юнги загнанно дышит, небрежно кивая. Он рад, если Чимин находит эротичным нечто вроде «спустить в штаны», потому что для него это лучший выход. Куда обиднее, кончить в начале процесса. Расслабленный жрец вяло перекатывается. Найдя удобное положение, он в ту же секунду оказывается вдавлен в постель тяжестью чужого тела. Тепло приятно согревает спину, и он готовится принять крепко стоящий член в нутро. Пока Юнги пытается головкой раздвинуть жаркие стенки ануса, Чимин отодвигает русые пряди у шеи, ладонью держа волоски. Его шея чиста, выставлена напоказ, будто пытается уколоть хрупкое эго отсутствием метки. Мин неотрывно смотрит на неё, чувствуя, как чешутся дёсны от удлинившихся клыков. — Если продолжишь, — предупреждает волк, — мой узел развяжется до того, как я войду в тебя полностью, жрец. — Тогда поторопись. — сдавленный шёпот перерастает в то, чего Юнги старательно избегал – полный боли скулёж. Чимин инстинктивно вырывается из-под волка, но мужчина загоняет член до упора, а клыками рвёт кожу на загривке в кровь. Стальная хватка рук не даёт рыпающемуся парню сдвинуться с места. — Юнги, Юнги… — слёзы, быстро собравшиеся в уголках глаз, стекают мокрой дорожкой по смуглым щекам, добираясь до обиженно поджатых губ. — Прости, моя любовь. — Признание выбивает дух из Чимина, посылая мурашки вдоль позвоночника. Верно. Он любим. Обожаем избранной парой, и не стоит печалиться кратким мигом грубости. Юнги сделал больше, чем следовало ожидать: без тени сомнений согласился на укус, вперёд брачного ритуала, слепо нарушил последовательность традиций, потому что Чимин захотел. Рисковал ради банки ягод на обдуваемых всеми ветрами хребтах. Не спал ночами в мечтаниях и, ради всех богов, жрецу нет необходимости знать, что ещё этот плененный волк ради него готов сделать, ибо абсолютным синонимом станет: всё. Сложно представить, кому ещё хватит смелости спустя неделю знакомства нырнуть в безрассудство с головой. Чимином можно было попросту воспользоваться. Очернить безупречность избранника Богини перед всем поселением или водить за нос, как пытается делать это Намджун. Но Юнги лучший из всех. Его Юнги, самый заботливый из оборотней севера, зализывающий зудящую метку. Его Юнги, что целует плечи, отчаянно сдерживая желание биться резче о круглые ягодицы. Его Юнги, готовый пасть рабом только ради возможности быть выбранным. Юнги - лучший из всех и лучше его самого. — Чимин, — шепчет он. — Ты готов? Скажи что-нибудь, прежде чем будет поздно. Бёдра Юнги переходят в размеренные, короткие фрикции. Он сдерживает внутреннего зверя от вязки, что закрепит их тела на бесчисленные минуты, и это самое тяжёлое испытание из всех, выпавших на его долю. Мужчина носом утыкается за ухо, вдыхая насыщенный запах. Самообладание постепенно покидает его, уступая в угоду инстинктам волка, и жрец никак не помогает оставаться на плаву запутанному сознанию, наоборот, затягивает глубже. — Забирай полностью, — Юнги слышит, как стук сердца подкатывает к самому горлу. — Всё, что у меня есть, забирай себе, Мин Юнги. Глаза мужчины в последний раз окидывают смуглую спину под собой и чернильный рисунок лун вдоль позвоночника. Чимин в переливах тёплого света, от разожжённого огня в камине выглядит так, словно способен поглотить душу без остатка. Юнги входит до упора и больше не двигается. Брови его сведены, будто он расстроен, а глаза плотно зажмурены, когда жрец пытается заглянуть себе за спину, лёжа на животе. — Пучина тёмных вод и очаг пламенных полей, ты луноликий и солнцеподобный, ты, — Мин сбивается на секунду, горячо выдыхая. — Ты меня погубил. Погубил, жрец. Погубил. “Погубил” Одними губами вторит Чимин, расплываясь в уставшей улыбке.