Тёмные воды

Юнги просыпается сквозь марево, пытаясь собрать воедино все чувства осязания. В голове шумно, будто свист ветра разбушевался у самой постели. Вопреки холодным сравнениям, у груди разливается тепло от прижатой к нему спины Чимина. Губы трогает лёгкая улыбка, и Мин не отказывает в удовольствии вдохнуть аромат волос у темени. Густой запах тела, немного солоноватый от пота, вырывает низкий рокот из глубин горла, но быстро стихает. Замешкавшийся в простынях Чимин хмурится, устраиваясь удобнее и вновь проваливается в сон. Ненароком разбудить не хочется, к тому же он опасается начинать прекрасный день с проводов. Жрец наверняка предпочтёт вернуться в дом Ынхен, едва с завтраком и баней будет покончено. Быть может, Юнги получит очередную порцию оргазмов, вкупе с поцелуями, если увлечёт возлюбленного собой до самого заката. Мечтания приводят его в возбуждённое состояние, а осознание, что Пак Чимин принадлежит этому дому, дарит неописуемое удовлетворение. Пальцы обводят чужой живот по кругу. Мужчина гадает, могло ли у них получиться с первого раза зачать дитя? Это самый обыкновенный интерес, ведь любой ответ будет вызывать в нём море эмоций. Раздувшееся чрево или новые попытки оплодотворить его – одинаково прекрасный исход. Юнги приподнимается, отвлекаясь от мыслей из-за шороха на крыльце. Привычная настороженность сменяется агрессивностью, ведь ему теперь есть ради кого защищать территорию с большей отдачей. Едва он успевает надеть штаны с рубахой, стук в дверь оглушает всё огромное, не разбитое на отдельные комнаты, пространство. Слишком грубо и настойчиво, гость не собирается давать и крохотной паузы, барабаня снаружи будто ума лишённый. Юнги открывает дверь резким движением, выходя за порог. Он не желает впускать внутрь никого, особенно пришлую волчицу. Хосок выглядит как разъярённая зайчиха, нелепо пытаясь прошмыгнуть через хозяина дома, словно тот незначительная преграда. — Пропусти меня! — кричит он. — Я хочу посмотреть на подколодную змею, что греется по всем домам! Юнги опешил. Его губы безмолвно раскрываются, но очередной выпад пробраться к мирно спящему жрецу он пресекает мгновенно. — Стой, где стоишь, и потрудись объясниться, иначе… — Иначе что, Мин Юнги! — перебивает Хосок, расстёгивая пару петель шубы, чтобы ничего не закрывало лицо и шею. — Что ты мне сделаешь? Не забывайся, я будущий супруг вожака, ты обязан подчиниться. Не хочешь пускать, приведи ту дрянь сюда! Мужчина усмехается подобной наглости. Только курам на смех вся эта напускная иерархия, но раз Хосок хочет апеллировать ею, то и он не останется безучастным. — Мне послышалось, или не имеющий никакого статуса, кроме как на словах, называет дрянью любимца двух богов? Ты и шагу не сделаешь, а попытаешься – я тебе глотку вырву. Твоим свадебным браслетом станет длинный язык, которым несёшь вздор, ясно? Хосок понуро опускает голову. Злоба никуда не делась, но спесь сбита знатно. — Не время проявлять набожность, покуда понятия не имеешь, что происходит. Погоди, — Чон осматривает взъерошенные, явно не мытые волосы и налитые синевой у края распахнутого ворота засосы. Волчицу сотрясает догадка, и лицо искажает довольная усмешка. Он кивает сам себе, подтверждая сомнения, чем злит Юнги. — Вы были близки, да? Я бы назвал нашего жреца прохвостом, но теперь даже рад. Мне будет вдвойне приятно сообщать тебе положение дел, зная, что ты разделишь со мной горе. Мужчина порядком устаёт. Холод обдаёт грудь, и её он решает согреть рыком. Угрожающее звучание пробирает Хосока до дрожи, подталкивая говорить быстрее. — В день прихода вождя юга и жреца, — последнее обращение Чон выплевывает как можно более пренебрежительно. — Некоторые встречающие слышали, как он изъявил волю Луны о его браке с моим Намджуном. Тот, кого ты обнимал ночь напролет, выйдет замуж за другого, как тебе новость? Поделись со мной, что чувствуешь, Мин Юнги, потому что это гребанное кольцо, я, по всей видимости, верну Джуну, чтобы он надел на благословенные пальчики любимца богов. Хосок снимает перчатки, потряхивая на весу пятерней, где на одной из фаланг красуется кольцо. От услышанного ноги подкашиваются. Мин хватается за косяк проема, с подкрадывающейся паникой. Его взгляд то и дело бегает из стороны в сторону, а после и вовсе пугает Чона задушенным в зачатке воем. Его пальцы сжимают рот, пытаясь заглушить голос. — Юнги, ты… — слова не даются ни одному из них, и волк сдерживает непрошенные слезы. Поддаваться эмоциям столь скоро – глупо, Хосок не знает всего. Не ведает, что Чимин уже носит его метку. Метку и, если удача на стороне Юнги, щенка. — Нет. — решительно чеканит. — Это гнусные сплетни. Проваливай и переставай разносить ушат помоев или как тебе угодно называть свой рот, по всей деревне. Хосок прыскает нервным смешком, поднимая брови в удивлении. Пак Чимин колдун, а не жрец, раз помыкает, стойким до любых чар, оборотнем. — Яркая Луна, да ты не внимаешь. Мне это сказал главный настоятель, и волчица, которая подавала одеяния в день обряда у реки, подтвердила. Юнги, я не настолько глуп, чтобы внимать первому встречному. Теперь, впустишь? Вопреки ожиданиям, мужчина плотно затворяет дверь за собой. Печаль искажает некогда безмятежное лицо, измученное любовными потрясениями, но оно так же непоколебимо даёт понять: Хосок и шага не сделает в сторону возлюбленного Юнги. — Глупец. — Хосок собирается уходить, разворачивается, отступая на время. Хруст снега под сапогами совпадает с мягко отворяющейся дверью. Заспанный Чимин с широкой шубой на плечах, принадлежащей Мину, вновь разжигает ярость в сердце гостя. Как внезапно вспыхнувший, почти потухший костер. Он бросается одним прыжком, ожидаемо врезаясь в грудь защитника. Юнги оттаскивает шипящего Чона в сторону, под стать бешеному. К разочарованию, виновник переполоха даже не пошевелился. Нахал, до скрежета в зубах, уверенный, что с его головы и волосинки не спадёт, как ни в чём не бывало наблюдает. — Хватит его защищать! Ты, — парень повисает на сгибе локтя Юнги, пальцем указывая на оборотня напротив. — бессовестно раскладывал руны на мой брак, хотя знал, что уведёшь его! Чимин быстро проникает в суть происходящего. Гневный односельчанин его не волнует, в отличие от пары, чьё лицо скрыто. — Я велел тебе не делать поспешных выводов. — плотнее натягивает шубу, но покидать тепло дома навстречу кусающему нос морозу не желает. Остаётся поодаль, тяжко вздыхая. — Затолкай свои повеления туда, куда недавно принимал узел, разлучник! Спина Юнги вздрагивает. Он отталкивает Хосока грубее, чем нужно, убийственным взглядом пригвождая к припорошенным снегом половицам крыльца. Мужчина подходит к возлюбленному, не сдерживая порыв ласкового жеста. На холодные пальцы, поглаживающие смуглые щеки, Чон фыркает. — Жрец, — Юнги выдыхает в пухлые губы, не представляя ни одного из миров, в котором они целуют кого-то другого. — Это правда? Ты и Намджун? — Да. — разочарование, блеснувшее в тёмных глазах, легло горечью на язык Чимина. — Но Луна дала мне выбор, и я выбрал тебя. — Ты хотел меня? — Юнги едва способен произносить слова онемевшими губами. Ему плохо, душу рвёт на части неминуемая обида. — Или выбрал в отместку? Чимин неверяще смотрит на пару. Ситуация прискорбная, полная недопонимания и объяснений, которые обязательно должны быть озвучены, но не на пороге дома. Пухлые губы плотно сжаты, в воздухе висит раздражённая тишина. Жрецу неприятно выяснять отношения при другой волчице, что, очевидно, радуется предстоящему разладу. — Мы будем говорить об этом здесь? — Если случившееся ночью имеет для тебя хоть какое-то значение, то да. — Юнги непреклонен в стремлении услышать ответ. Что ж. Юнги не впервые показывает характер, но впервые получает пощечину в ответ. Раскрытая ладонь настигает щеку стремительно, оставляя жгучий след. Он соврет, если скажет, что волк в нём не возбудился от такой строптивости. Горячий жест, кажущийся Хосоку оскорблением, Юнги истолковывает, в отличие от невольного зрителя, верно. Насупленный Чимин невообразимо мило вздергивает подбородок вверх, дабы их взгляды были наравне, нивелируя разницу в росте. — Я могу выбрать Намджуна в отместку тебе, — решительность карих глаз Юнги завораживает. Он сжимает кулаки, сдерживая шальную улыбку. — Луна знала мои страхи и печали. Знала, как я боялся уподобиться матери, несомненно, знала, что все разрешится в твою пользу. Можешь попытаться ещё раз усомниться в моей порядочности, твоя вторая щека по-прежнему бела как снег. Юнги подаётся вперед в страстном поцелуе, коротком, выбивающем воздух из груди жреца. Тот покорно раскрывает губы, пуская влажный язык вглубь рта, расслабляясь под приятным ароматом, исходящим от кожи Мина. — Серьёзно?! — возмущение Чона прерывает накал, но Юнги покрывает чередой влажных прикосновений губ смуглую шею пары, шумно втягивая её запах. Чимин же кидает надменный взгляд Хосоку, демонстративно откидывая голову в сторону для большего доступа. — И ты ему поверил? Юнги пропускает назойливое жужжание мимо ушей, сосредотачиваясь на своих эмоциях. Гнев всё ещё клокочет в зверином естестве, но путь его выплеска теперь ясен, как летний день. Намджун заварил кашу, и ею же захлебнётся. Юнги позаботится об этом. Позже. — Зайди в дом, — шепчет в ухо. От горячего пара длинные серьги, мягко оттягивающие мочки Чимина, раскачиваются. — И не смей выходить, жрец. Чимин кивает. Не спрашивает, не догадывается, куда увлечёт этот день, молча скидывает шубу с плеч, протягивая тяжёлую шкуру вперёд. На широких плечах Юнги холодный оттенок серого смотрится благородно. Влитая от края до края, идеально обхватывает в запахе грудь, на которой посчастливилось греться избраннику богов. Он осознаёт незаслуженно выпавшую ценность, однако не имеет слов, что убедили бы в этом мужчину, спешно покинувшего их жилище. Чимин молится богине, не дать натворить глупостей обретённой паре. — Где сейчас Намджун? — жрец не горит желанием просить о помощи, но Юнги, на поводу уязвлённой гордости, не оставляет надежд. — Кот из дому – мыши в пляс? Так и собираешься прожить среди четырёх рук? — Прекрати, на моей шее брачный укус. Хосок пристально смотрит на стройную фигуру, будто может рассмотреть насквозь ту самую метку, очередной раз удивляясь решимости Юнги. — Должен быть у реки. Чимин убеждает себя не вмешиваться в планы богов. Дождётся, как было велено, пуская править волю случая, пока дороги двух волков неминуемо близятся к пересечению. Будь жрец внимательнее к знамениям, а Юнги откровенен в их существовании, им не пришлось бы познать скорбный путь. Случайный невдомёк. Невдомёк велит Юнги шаг за шагом топтать снег под сапогами, услужливо ведя к точке соприкосновения. Через всю деревню, к берегу реки, где он не знает, что будет делать. Несется через косые взгляды и перешептывания, горько усмехаясь. Поганые шакалы приветствовали Мина четверть месяца, лестно улыбаясь, а едва он отворачивался, полоскали по всем дворам, сравнивая с отцом. Будто Юнги хоть самую малость похож на того, кто станет плестись за замужней волчицей, разбивая семью. Привычно оставался глухим, теперь же хочет в довесок ослепнуть, не замечая указывающих пальцев двух пожилых сельчан. “Он мог просто сказать всё как есть.” Юнги вспоминает слова жреца в их первую личную встречу. “Это не то, что дóлжно узнавать через рунические кости.” Чимин понял, раскидывая кости, о своей отверженности, справедливо негодуя. Подал руку ни о чем не подозревающему волку, принимая приглашение, не из-за заинтересованности им, Юнги, а потому что не воспротивился главе северян. Не подвернись он тогда Намджуну, любой другой мог бы занять драгоценное сердцу оборотня место. Неистовство. У подхода к берегу, где топчется по камням глава, задумчиво оглядываясь по сторонам, Юнги охватывает неистовый раж. Буйство натуры сравнимо с бурностью тёмных вод, но и они не способны заглушить предупреждающий звериный рык. Намджун немеет от неожиданности, не успевая среагировать на прилетающий мощный хук в солнечное сплетение. Умение дышать вышибается из крепкого тела удивительно легко, заставляя открыть рот в немом возгласе. О, Юнги соврет, если скажет, что не насладился зрелищем. Как выброшенная на берег рыба, не адаптированная к существованию вне привычной среды, таковым воспринимает себя и он. — Теперь мы на равных. — мелочность просит продолжать нечестные атаки, но оправившийся от шока Ким всем телом отталкивает оппонента в сторону. — Ты с ума сошел? — глава вытирает слюну с подбородка, группируясь в защитной стойке. Слишком увесистым оказался чужой кулак, не давая прийти в норму. Юнги не отвечает, широкими размахами обрушивает сокрушающие удары левой и правой поочерёдно. Намджун чувствует, что из него пытаются выбить всю дурь, о которой даже не ведомо. Хочется дать отпор, но не успевает уворачиваться, закрывая выставленными предплечьями голову. Один пропущенный кулак разобьет нос с большой вероятностью, лишая сознания. Тогда глава хитрит, резко присаживается на корточки и ставит подсечку другу, сшибая с ног. Юнги, будто ожидал подобного, успевает вытянуть нож, затянутый на бедре Джуна, выставляя острое лезвие прямо напротив бьющейся жилки шеи. — Угрожаешь мне расправой, — оскорбленно басит глава. — У священных вод, перед лицом Луны, что ты творишь, Мин Юнги? — У священных вод? Смотри, как красиво запел, может, мне окунуть в эти самые воды твою наглую морду, Ким Намджун. — оскал на тонких, мёртвенно-бледных губах друга проясняет упрек. Рано или поздно, даже отшельники узнают новости. — Удачно всё сложилось? Отправил меня развлекать твоего непрошенного суженого, а он и перебирать харчами не стал. Кого подослал бы следующим, не сойди я рожей, м? Намджун кисло морщится: ему отвратительно признаваться самому себе, что Юнги отчасти прав. Не по нраву лучший из охотников и достойнейший сын севера, пожалуйста, молодых, разгоряченных волков полная горница, Чимин мог выбирать сколько угодно, дабы отвадить нежелательный брак в пользу желающих. — Я люблю Хосока, пойми же меня. Луна не могла допустить подобного, годы безнадежного пыла, и едва я успел вкусить сладость взаимности, привести к порогу новоиспеченного жениха. Жрец сказал бабушке, что она дала ему выбор, всё честно. — договорить Намджун не успевает. Вернее, ему не дают, вынуждая умолкнуть, когда заточенное острие ножа утыкается в кожу, немного вдавливая вглубь. Образовавшаяся ямка грозит наполниться кровью, соскочи подергивающая кисть в неосторожном движении. Они оба понимают, что подобное недопустимо, но инстинкты самосохранения наполняют тело волнением. — Луна дала выбор единственному законному жрецу Парфенона, любимцу среди живущих оборотней континента, не тебе. — леденящий тон убеждает главу в непреклонности. — Богам не интересны предпочтения узла, Намджун. Наше дело – подчиняться велениям высших сил и не уподобляться сгинувшему западу, но ты решил за всех, что есть справедливость. Выставил на посмешище товарища перед соплеменниками и, смею напомнить, раз Боги тебя не страшат, брата вождя южан тоже. Будь Хосок хоть смыслом прошлых и будущих жизней, разгребать кучу наваленного тобою дерьма нам предстоит в нынешней. Я знаю Чимина, жалкие дни, и сверну горы по первой просьбе, что говорить о воине Солнца, выросшего на его руках, и племени, которое мы лишили наставника Капитолия. Глаза главы широко распахиваются от удивления. Задушенный вой вырывается из глубин груди от поразительного осознания, каких дров наломал тот, кто должен быть щитом поселения за снежными хребтами. Юнги оказался до тошноты рассудительным даже будучи горячо влюбленным, бесхитростным в своей преданности богине, готовый подчиниться вопреки собственным желаниям. Намджун обхватывает пальцами сгиб локтя друга, цепляясь за шубу, будто она могла спасти его в утягивающей трясине. — Мне нужно поговорить со жрецом, отведи меня, Юнги! — Эй, нет, — нараспев тянет мужчина, ухмыляясь уголками губ. — Я убью тебя, но не подпущу к волчице, с которой делил ложе. Не смей близко ступать на мою территорию. Глава чувствует, как присутствие кончика лезвия ножа покидает его личное пространство вместе с Юнги. Волк встает на ноги, не стряхивая налипший снег с колен. В страхе, от рухнувшей на плечи тяжести за содеянный выбор, Намджун вяло соображает, не понимая выводов разговора. — Зачем же ты искал меня? — скулит поверженный оборотень. — Кто сказал, что я искал тебя? — Тогда? — Ким переводит взгляд на реку, чья темнота насыщена глубоким иссине-черным цветом. — Нет ведь? Юнги, не глупи! Джун на онемевших ногах пытается подскочить, тщетно подскальзываясь. В отличие от Мина, на память помнящего каждый камень на заснеженном берегу, каждый уступ и рельеф, глава пришел к реке второй раз за год. Наивно полагал, что, как когда-то предки, сможет сыграть свадьбу у реки, подарив избраннику лучший день. Он беспомощно смотрит, как друг скидывает шубу, уверенно продвигаясь вперед и легко огибая препятствия. Смотрит и кусает губы, пытаясь расшевелить собственное тело, что от всех потрясений не слушалось обладателя. — Для чего ты это делаешь? — последняя отчаянная попытка докричаться до голоса разума, к великому сожалению, заведомо тщетна. — Тебя унесет течением, ты не удержишься! Ради Луны, Юнги, что я скажу жрецу? Упоминание Чимина останавливает на мгновенье. Ничего говорить возлюбленному не придется, он и сам прекрасно знает, от чего исходит волк. Их страсть, накрывшая с головой, не могла стать ошибкой, одной из тех оплошностей, о которой годами жалеют оборотни, поддаваясь сладкому пороку. Только не их любовь. Юнги крепко держит нож, оглядывая серую сталь на фоне темных вод, что брызгами кидаются на сапоги. Верно. Их следует снять. Оказать уважение священной реке, к чьим руслам разольется кровь. Много крови. Отдать столько, сколько собираешься просить – уравновешивающее правило миров. — Любовь. — Юнги скидывает обувь. Наступает на редкие песчаные вкрапления, терпя боль мелких, но острых камешков, впившихся в стопы. — Она прекрасна, волнительна настолько, что я не могу противиться. Скрытая Луна, открой истину или унеси безвозвратно к истокам душу, если твоя правда окажется моей ложью. Никогда прежде поток, внешне безудержный, не поддавался столь легко. Юнги рассекает волны широким шагом, погружаясь глубже, и река принимает оборотня, словно разумна или имеет память. Будто помнит того, кто не единожды кормил кровью, успокаивая неистовый голод, кого побуждала уйти на дно, готовая смыть беспомощное перед своей мощью тело. — Те сны, Богиня. Ты одарила меня, приведя в объятья судьбу, как сказала Ынхен, или, — мужчина останавливается, когда холод вод обжигает ребра. Он уверенно, без тени сомнений, прикладывает нож к внутренней стороне предплечья, разрезая кожу, увитую десятками шрамов. — Или оставь без ответов, похороненным на дне. Я не вынесу иного. Перехватывая рукоять во вторую кисть, Юнги не закатывает рукав рубашки, когда полосует ткань одежды. Багровая жидкость быстро стекает с обеих рук, лишая сознания. На его задворках Мин опадает в сторону, за секунды скрываясь среди волн. Длинные водоросли опутывают ноги и бедра, удерживая на месте от потока течения. Юнги ждёт видений, похожих на реалистичные сны. Заторможенно моргает, не разбирая ничего в мутной толще, кроме мелькающих зеленых нитей. Сохранять воздух в груди не представляется возможным, и в разомкнутые уста пробирается речная вода, наполняя легкие. Волк не печалится о скорой кончине, как осознанию, что Чимин не принадлежал ему ни единым вдохом. Даже на краю ускользающей жизни всё сводится к воспоминаниям о его русых волосах, раскинутых тонкими прядями на подушках. Он рефлекторно пытается всплыть на поверхность, но водоросли держат сопротивляющегося Юнги. Исполняют веления за кровь. Принимают жертву, отнимая жизнь. “Пусть забирают.” Сдается Юнги, безвольно расслабляясь на встречу первоисточнику, чей далекий берег омыт его печалью и слезами.