Тёмные воды

Чимин заходит в дом с красными щеками, в тунике и штанах. Пристроенная вплотную к жилищу баня стала для него новым полюбившемся местом, поэтому на лице сияет довольная улыбка. Намджун с закатанными рукавами, большую часть дня исполняющий обязанности подсобника на побегушках, восторгов не разделяет. Более того, ему страшно вообразить, что сделает с ним Юнги, когда очнется и узнает, что вожак хозяйничал в чужих стенах, пусть и в угоду жрецу. Ставя на стол деревянный таз горячей воды, Ким не сводит буравящий взгляд. — Уже вечер, — Намджун шумно выдыхает через нос, стискивая зубы. — О Юнги беспокоишься или о том, что проводишь наедине со мной так много времени? — Южанин подтрунивает, озорно подмигивая. — Хосок наверняка поседел на нервах, да и ты, я смотрю, весь испереживался. Плотно закрывая дверь, жрец подходит ко столу. На нём уже стоит всё, о чём он просил, остаётся лишь омыть нож для ритуала, чтобы подтолкнуть к возвращению из иных миров спящего на постели хозяина дома. Надо ли рассказывать, что Чимин ожидал подобного, но все равно достаточно сильно испугался, когда мокрые до нитки оборотни, один из которых тащил второго на спине, ввалились на порог. Быть готовым лицезреть бессознательного Юнги после недолгой отлучки, бледного, вдобавок холодного – невозможно. Успокоить себя удалось спустя долгие минуты рассматривания мерно вздымающейся обнаженной груди. Мин спит, далёким от их переживаний сном, не имея представления, какая драма разворачивается между несостоявшимися супругами. Собственно, она продолжается до сих пор. — Речь не о моём суженном. — Намджун трет подбородок, очередной раз вздыхая. Неловкость и нервозность сводят с ума порядком уставшего мужчину. — Меня можешь обманывать сколько угодно, вожак стаи, но не лги самому себе. — Хорошо, пусть так, — сдаётся он. — Что теперь? Я признаю свою ошибку: нам следовало поговорить с глазу на глаз, едва повеление богини было озвучено, но как Луна могла выбрать меня? Пальцами обеих рук высокий мужчина указывает на себя. Впервые за день его эмоции столь красноречивы, выдавая шаткое душевное равновесие. Он нависает над Чимином подобно хищнику, позволяя лишнее в очевидном желании начать спор. Как и Юнги, Чимин, ловко управляющийся ножом, под стать возлюбленному, отточенным движением быстрых пальцев вынимает утварь из чехла и вжимает её в подтянутый, не лишенный стати торс главы. Поистине, пара достойная друг друга. — Полегче. — Шипит жрец, обнажая небольшие клыки в оскале. — Глядя на тебя, я задаюсь тем же вопросом: ты красив, хорошо сложен, и статус, хоть и не имеет такого значения, как в прежние времена, соответствует моему. Но вот незадача, грязь под ногтями Юнги вызвала бы во мне больше симпатии, нежели ты. Нож переворачивается рукоятью к животу вожака и кончиком впивается в смуглую кожу запястья. Таким образом волчица показывает намерение не выливать дальнейший разговор в скверный поток ругани, оставляя право выбора за последним. Намджун принимает предложение о перемирии, глотая обидные сравнения из уст жреца как должное. Аккуратно перехватывая нож, он впервые получает возможность рассмотреть грубо вытесанный узор на рукоятке. Орнамент неровный, сделанный неумелой рукой или оборотнем, лишенным таланта воссоздания традиционных северных мотивов, но в итоге это становится тем, что подкупает. Неумелец, в тоске по родным краям, желал передать еще нерожденному дитя напоминание о той части себя, которую юг, благодаря стараниям отца, не сумел стереть. — Юнги говорил о снах незадолго до твоего прибытия. — Неожиданно вспоминает Намджун, задумчиво водя большим пальцем вдоль скола на втулке рукояти. — О беременной волчице и орле, что улетал от нее по другую сторону. Жрец недоверчиво озирается, не прекращая набирать в чашу меньшую по объему воду из таза. Поставив посуду вплотную к главе, он надеется, что объяснений не потребуется. — Хорошо, если так, я и сам порядком устал от неопределенности. — Чимин опирается бедром о столешницу, скрещивая руки, пока волк перед ним нерешительно разрезает ладонь на пару-тройку сантиметров. Такая осторожность вызывает у жреца усмешку. — Быть преданным решениям богини, вразрез с личными – обязанность. Мне было дано знамение, что рано или поздно исполнится, какой выбор не сделай. Хотелось избежать ошибок по пути, но теперь знай, Ким Намджун, если выбором Луны всё же был ты, то наступит время года, в котором сопротивление станет бесполезным занятием. Тогда я не откажусь от возлюбленного, ибо имею право, и ты не посмеешь разрушить нашу жизнь обретенными чувствами. Пуская кровь в чашу, Намджун прекрасно понимал, что подразумевает жрец. Воображать день, когда его пыл к Хосоку ослабнет, трудно, но останется ли оно таковым в будущем, неизменной сказкой со счастливым концом? — Луна не позволит такому случиться. Ты просто ошибся, указав на меня, не более, иначе чем оправдать случившееся между тобой и моим другом. — Луна позволяет случиться многому, —противится жрец, желая развенчать сладкие надежды. — Например: ослепнуть Ынхен. Не потому что не знала, что произойдет, а потому что это был выбор её предыдущей жрицы. Позволила моему отцу покинуть север, зная, что он умрет среди чужого племени, позволила недосказанности царить в моих снах, чтобы каждый из нас сделал свой выбор. — Его сделал и я, жрец, — твердо ответил глава, разворачиваясь в сторону выхода. Он решает, что больше нечего делать в чужих стенах, и оставляет дальнейшее на усмотрение южанина. Раз тот не высказывает волнений о состоянии пары, имея возможность заниматься препирательствами, значит, с Юнги всё будет хорошо. Не дожидаясь ухода главы, Чимин начинает раздеваться, поднимая подол туники к бедрам. Ким в дверях хмурится, наблюдая за разворачивающейся откровенной картиной. — Разве ты не собирался уходить? — Для чего ты обнажаешься? — Мой любимый заблудился среди темных вод. При нем ответы на вопросы, но не знание обратного пути из течений первоисточника. Жар моего тела поможет ему самым приятным образом. — Кровь нужна для обряда, значит ли это, что у вас будет, эм… — Щеки покрываются румянцем, но Намджун пересиливает смущение из-за любопытства. — Да, у нас будет ритуальный секс. Теперь уйдешь? Глава закусывает губу, выругавшись, натягивая сапоги. Мин Юнги и впрямь удивительный везунчик. Дверь, что открывалась за сутки бесчисленное множество раз, наконец затворяется окончательно. Их покой оставшуюся ночь не потревожит ничто, кроме стонов, в которых Чимин желает раствориться. Будучи взрослым оборотнем, откровенные разговоры и вопросы застают его врасплох как в южном племени, так и на севере. Возможность наслаждаться телесной близостью, безусловно, привлекательна, даже возбуждающая мысль, неуклонно следовала за бесчисленными комплиментами. Чимина одаривали ими без разбора. Предметом восхищения становились пленительные глаза, маленькое, но крепкое тело и самое удивительное – волосы. Волки юга сравнивали их со зрелой пшеницей на покосе, вызывая лишь усмешку в ответ на типичные лестные слова. Однако, разжигая пламя свечей, в уединении жрец гладил тонкую шею, путая пальцы в русых прядях. Прикрывал карие радужки густыми ресницами и тонул в мечтаниях, где крепкие руки гладили стройные бока, вынуждая чувствовать себя наездником на чужих бедрах. Чимин желал этого, вожделея данную фантазию ярче остальных. В первую ночь, что они делили с Юнги, оборотень был бескомпромиссно подавляющим. Подминал жреца в угоду своему голоду, пусть и осыпал ласками. Так должно было быть, как и обратное сейчас. Чаша в руках мелко дрожит. Предвкушение от скорого соприкосновения обнаженных тел, пробуждает немыслимую жажду. Чимин раздет, и без всякого стеснения откидывает простынь легким движением руки, открывая взору такого же нагого Юнги, томно вздыхая. Призрачный образ тех мечтаний обрел четкие очертания, но южанин притормаживает спешку, наслаждаясь минутами абсолютной власти. Перекидывает ногу, стараясь не расплескать воду, принявшую мутный красный оттенок, смешавшись с кровью главы стаи. Соприкосновение мягких ягодиц с бледными бедрами заводят Чимина. Он закрывает глаза, качнувшись медленно, на пробу, сдерживая улыбку от мурашек, табуном покрывающих смуглую кожу. — Мой милый, позволь рассказать тебе о родителях любимца двух богов, — пальцы жреца опускаются в чашу, смачивая их, после чего указательный и средний водят узоры по скулам Юнги. От одной ко второй, по подбородку, вновь и вновь окуная фаланги в жидкость. — Вероятно, ты был мал и не понимал, какую сложную зиму выпало пережить стае севера более тридцати лет назад. Тропы охотников удлинялись, огибая хребет от границ родных земель всё дальше, в поисках добычи. Голод вёл волков к лесам бурых медведей, принадлежащим племени солнца. Будучи решительными не попасться южанам, они не учли одного, если Солнце освещает глаза оборотня золотом, то их взору явлено даже скрытое в тени. Смерть - стала неизбежностью. Закончив окрашивать кровавыми разводами возлюбленного, Чимин делает несколько больших глотков, с наслаждением перекатывая на языке металлический вкус. Пить чужую гему, не жертвенного животного, ему приходится впервые. Годы, довольствуясь малым, в нём расцветала вся полнота веры Луны и приверженность к её берегам, крепла вместе с послевкусием, чувствовавшимся на губах. Бросая деревянную посуду на пол, он под глухой звук бьющейся о половицы чаши, откидывает голову назад, готовя и без того разогретое тело к большему. Бедра плавно качаются, массируя промежностью член Юнги. Уверенность разливается горячими приливами по расслабленным мышцам, и жрец гладит свою грудь, невесомо цепляя коричневые соски подушечками пальцев. — О, ради растущей Луны, надеюсь, ты ощущаешь это, Юнги, — имя покидает уста шепотом, почти со стоном, едва различимым для слуха. — Так, о чём я? Моя мать, не имея желания развязывать конфликт двух стай, в обмен на жизни остальных, предложила самому сильному из вторгшихся северян принести тело в жертву богу Солнца через сожжение заживо. Жестоко? Да, но таковы мы и наши нравы. Чем кострище, лишающее в огненных муках последнего вздоха, отличается от утопленных преступников с выпущенной из горла кровью? Отец согласился, пропав без вести для товарищей и родного дома. Казалось, что еще, но я всегда задавался вопросом, каким образом между ними зародилась такая страсть: раз в ожидании исполнения приговора, волчица из вождей понесла, от живого мертвеца. Затмила здравые суждения и отдавалась волку, когда собственное племя готовило дрова. Роковая ошибка. Вставший член Юнги соблазнял Чимина прекратить рассказ, занимая рот тяжестью головки, что от возбуждения оттянула крайнюю плоть, но им необходимо поддерживать связь всеми доступными способами. Чем больше контакта через слух, тактильность, тем яснее обратный путь, по которому Мин вернется. Мин вернется и даст бесчисленное количество раз своей плоти погрузиться во влажный рот пары. Неспешно или беспредельно грубо, шипя от неосторожного соприкосновения с зубами. А пока, грудь вздымается быстрее, на спокойном лице брови сдвигаются к переносице. Жрец уверен, по движению глаз под сомкнутыми веками, – его слышат. Будь мужчина в сознании, широкие ладони тут же сжали бы податливые бока, внося хаос в плавность тела, восседающего над ним. Взгляд цепляется за кольца, аккуратно опоясывающие три пальца, пока они очерчивают узкие губы Юнги. Белые короткие ногти царапают линию, где верхняя смыкается с нижней. Видеть и не целовать. Для волка это было столь тяжелым испытанием по воспоминаниям недалеко минувших дней. Чимин разделял данную слабость, коря себя за самодовольные игры, завуалированные в неприглядный флирт, но тогда сдерживать нарастающее влечение было болезненно приятно. Была ли таковой и мать? Если представлять жреца, закованного в подобную ситуацию, где у них с Юнги короткие мгновенья перед вечной разлукой, он не секунды не размышляя подставил бы шею под недозволенные ласки. Стоит рассказать об этом позднее? Ноющая поясница от скоротечно отпущенной девственности в прошлую ночь перестает болеть. — Плод роковой ошибки, Юнги, — горькая усмешка не тревожит сексуальное желание. Не более чем озвученная лишний раз правда. — Все видят жреца, кровь из вождей и красивую обертку, но я ни то, ни другое. Бастард, разбавленный двумя стаями, ублюдок, случайно рожденный, без ценности в априори. Я боюсь стать таким и для тебя, любимый. Мокрые от слез глаза он прячет под челкой, забытое мерзкое ощущение пробуждается в сердце. Сбитая грязь в юношеские годы налипает по новой. Чимин благодарит Луну за то, что Юнги под ним без сознания. Он не вынесет отказа сейчас, раскрываясь душой и телом перед мужчиной, который был лучшего мнения о нём. Чимин не решается целовать, в угоду мнительности. Член в небольшой ладони крепок, а нутро по-прежнему достаточно растянуто. Жрец садится на него, направляя в себя плоть, истекающую смазкой. Громкий стон и мерцание играющих всполохов огня из камина на груди волчицы встречают Юнги первым делом. Пробуждение никогда не было столь потрясающе всеобъемлющим. Чимин методично подпрыгивает на бедрах, не замечая ничего вокруг, настолько увлеченный процессом. Капризно хнычет, не сдерживая слез, крупными каплями спадающих с подбородка на живот. Он бы продал душу за возможность просыпаться так чаще. Утробное рычание заполняет дом, эхом отбиваясь об каждую стену. Пак широко раскрывает глаза в удивлении, сжимаясь всем нутром в парализующем страхе. Как он и предполагал, широкие ладони без намека на нежность сжимают бока волчицы, насаживая на член до упора. Одновременно вскидывает таз на встречу с глухим шлепком, первый, второй, третий и четвертый раз, насильно распирая мышцы ануса. Юнги засаживает ствол глубже, отрываясь от постели в жадном стремлении проникнуть дальше, на крохотные миллиметры, что остаются без теснящего жара, по самые яйца. Хочется сказать многое, ответить на вопиющие заявления, утешить раненого собственной несправедливостью жреца, но голод выкорчевывает благие намерения с корнем. Только голая похоть. Невыносимая страсть, с её белым семенем делает Юнги слабым. Падким до удовольствия. — Юнги, — Чимин куклой, разве что умеющей держать спину прямо, срывает голос в криках. — Не молчи, Юнги. Упираясь в чужие ягодицы в финальном толчке, Мин позволяет напряжению покинуть тело, а пальцам разомкнуться, оставляя алеющие отпечатки его несдержанности на медового оттенка коже. Беспорядочно спутанные черные локоны слипаются на скулах, пока мужчина приводит в порядок дыхание, не понимая, отчего лицо стягивает. Не заостряет внимание на едва уловимом запахе крови, разглядывая притихшего парня. — Жрец, — хрипло бормочет. Не в состоянии обнять суженного, Юнги притягивает за локти, укладывая на грудь влажное от близости тело. Нос втягивает аромат густых волос, зарываясь в них глубже. — Ты бесценен. С того мига, как под красным свечением луны вынырнул из темных вод, я пропал. Мне безразлично, к кому из стай ты причисляешься, только согласись с принадлежностью мне. Мой, слышишь? Если ты оскорблен отлучением от фамилии Ким и не держишься за наследие Пак, всегда есть Мин, готовый разрыдаться от счастья, когда захочешь примерить её на себя. Чимин упрямо молчит, среди осыпающихся красивых утешений. На резкий перекат, он задушено стонет. Не покидая пленительный жар, Мин нависает над ним, нетерпеливым поцелуем накрывая губы. Тревога отступает, как и любая навязчивая мысль под крепкими мышцами. Волк бесстыдно вылизывает рот, посасывая язык и не раскрывает главного: каковым был вопрос у берегов священной реки. — Ты дышишь ради меня, жрец, и стань любимцем хоть десятков богов, будешь лишь моим. Моим, моим. — мужчина вновь лениво двигает бедрами, не позволяя горячей сперме вытекать. В перерывах между поцелуями шепчет — Единственный ублюдок, что мне знаком, это Намджун, укравший мои знамения в твоих снах. Это был я, и никто другой. Как ты вообще мог подумать на него? — Ты злишься? — Жрец смыкает щиколотки за спиной, игриво поглаживая меж лопаток. Обвивая всеми конечностями теснее, Юнги рад сдаться в такой плен. Возбуждение крепнет по новому кругу, ускоряя фрикции. — Я в бешенстве, — урчит в ухо Мин, вылизывая каждый миллиметр ушной раковины, за невозможностью из-за свисающих серег обласкать мочки. — Ему повезло, что ты скакал на моем члене, когда я проснулся готовым убить за самоуправство в нашем доме. Лёгкая улыбка трогает пухлые губы, расслабленность воцаряется среди вздохов удовольствия. Мин не останавливается, отдавая предпочтение всё тому же медленному темпу, входя так, что их тела вплотную соприкасаются. Парня хочется вдавить в себя плотнее, оставляя натёртую до красноты кожу в напоминание или доказательство о проведённых ночах. Ревность не отпускает даже когда устало распластанный по скомканным одеялам Чимин наполнен дважды. Его колени дрожат от судорог в ногах, а из груди вырывается рокот: животный, довольный. Недолгий отдых. Понимает Чимин, судя по тому, как волк ложится на бок и насильно подтягивает его под себя. Жрец не сопротивляется, принимая положение, что удовлетворит пару и само собой, прижимает подбородок к груди, открывая вид на свежую метку под влажными от пота волосами. На подобное напоминание Юнги мычит, но не отказывается примерить по размеру острые, выпирающие клыки после оргазма, в незажившие углубления. Он ощутимо прикусывает загривок, грудью прижимаясь к татуированной спине. — Что ты спросил у Луны? — Делаешь вид, что не знаешь? — Юнги носом отодвигает мешающие прядки, продолжая покусывать шею. — Хорошо, скажу, раз тебе нужно услышать. До прихода Хосока, я был уверен, что мои сны – весть богини о нас, но после всего случившегося, меня посетила мысль: “ а не предупреждала ли она об обратном?”. Для меня ли ты застрял среди мерзлых земель, я спрашивал об этом. — И о чем те были сны? — Не знаю, жрец. Это ты мне скажи. — Длинные пальцы насильно разворачивают за подбородок к себе, на встречу томному поцелую. Губы увлажняются под очередным мокрым прикосновением. — Что ты видел в них, если сокрушался претензиями перед главой, м? Каким образом почти женатый волк, ухлестывающий годами за другой волчицей, сбил самого любимца богов? Чимин тихо смеется, пряча глаза за длинными ресницами. У Юнги сводит челюсти от переизбытка чувств. — У него были черные волосы. — Вопросительно вскинутые брови выдали неприятие ответа. Что ж, черные волосы были не только у Намджуна. — И он холодно отнесся к мысли связаться со мной узами брака, мне показалось, богиня намеренно лишает своего любимца страсти, чтобы отдалить от страданий, какие испытала мама. Ты слышал историю волчицы из вождей юга или Мин Юнги из тех оборотней, что отдаются сексу без остатка? На откровенное заявление, Юнги улыбается, обнажая десны, не от веселья, а от симпатии к привычке высказываться едкими замечаниями. К слову о привычках, была у Чимина ещё одна, обезоруживающая волка на долгие минуты – взгляд глаза в глаза. Южанин умеет делать это уверенно, осознавая, как сокрушающе воздействует на собеседника. Не мигая. Природный магнетизм или доведенный до идеала приём, не имеет значения, всё одно – капкан рыже-коричневых радужек. — Каким предстал перед тобой первоисточник? Влюбленный волк отвечает не сразу. Глубоко и тихо дышит, любуясь идеальным лицом. — Не думаю, что добрался до него. Перед высоким скатом я ухватился за ветку поваленного дерева. Эти глыбы в реке сделали из меня отбивную, надеюсь, тебе не приходится переживать подобное каждый раз. — Иначе никак, моя любовь. — Мужчина недовольно морщит нос, вызывая очаровательный смех у Чимина. — Но ты был близок. Значит, Богиня ответила, не явив себя? — Мне никто не отвечал. Ответ стал ясен, как только я пришел в себя, сплавляясь по реке. Вероятно, очнись раньше, то темные воды не унесли бы так далеко от реальности. — Я не понимаю. — Жрец садится на кровати, сверху вниз глядя на суженного. Беспокойство на лице смешивается с суровостью. Очередь Юнги тушеваться с ответом. Такое не понравилось бы никому, но отмолчаться под требовательным взором не получится. — Река приняла мою жертву, а раз так, условие соблюдено: либо жрец обещан мне, либо я утопленник. Поджатые губы не сулят хорошего итога. Чимин пытается подорваться с постели, кто знает, ради чего, но Юнги пугает мысль, что тот собирается оставить его одного. Допустить разлуки теперь, когда дом одиночки стал их общим, катастрофа. Хватая парня за сгиб локтя, он насильно тянет обратно в мятые простыни и встречает сопротивление. Возбуждаться – плохая идея, однако член поднимается из-за подавления попыток вырваться. Подчинение опьяняет волка, когда они заваливаются на матрас, плотно набитый шерстью. — Не вини меня, жрец, за нежелание жить без тебя. Всё и так закончилось бы моей смертью! — попытка оправдываться. — Я опять не понимаю! — Что, по твоему, сделают с волком, убившим в порыве ревности вожака стаи? Я сделал бы это, не задумываясь! Посмотри на меня, — мужчина вжимает в постель Чимина, давя ладонями на плечи. Будто припечатывая к мягкой поверхности. Он вновь оказывается между разведенных ног, прижимаясь пахом к ягодицам. — Ты ведь понял с самого начала, насколько я пропащий. У реки звал по имени и глумился над реакцией. — Не правда. — Правда, жрец, но я не против. Пока руки, что обнимают тебя мои, играйся как хочешь. Чимин успокаивается. Позволяет подскочившему всплеску гормонов найти выход в бесконечной череде близостей, что ожидают их до утра. Юнги улавливает настроение, но не торопится. Наваливается сверху, грудь к груди, касаясь кончиком чужого носа. — Я люблю тебя. — Не слишком ли быстро всё между нами произошло? Юнги не требуются годы для осознания простых вещей. И тем более не требуется время, чтобы не уловить желание жреца в дополнительном подтверждении чувств. Таков он. Не в состоянии контролировать стремление к самоутверждению через спекуляции на эмоциях. Нуждающийся в большем, чем банальные слова любви. — Живи мы во времена первых оборотней, я вязал бы тебя узлом в ту же ночь, после обряда. — низким голосом басит Юнги, обдавая воздухом губы напротив. — Никаких ночевок у Ынхен и гаданий на рунах. Развлекал бездельниц, пока член твоего суженного едва не лопнул от напряжения. Всё затянулось на дни, а могло статься в часы. Длинные пальцы Юнги скользят по чужим скулам, к беспорядочно лежащей челке, отодвигая в сторону. Он терпеливо ждет, пока Чимин мнется в очередном интересующем вопросе, что никак не произнесет. Разговоры порой нужны так же как и секс, пусть и последнее ему интереснее, учитывая в какой позе приходится находиться. — Насчет фамилии, ты не шутил? Это было неожиданно. — Как я могу. Ты правда хочешь? — Пак Чимин звучало слишком гармонично и сладко, но ярый собственник в животном стремлении присвоить всё, тешится надеждой. — Да, — кивает в подтверждение. — Дети бывают жестоки, мне пришлось многое вынести, будучи носителем северной фамилии на юге. До обучения у главного настоятеля Капитолия, как будущего жреца Солнца, жить было сложно. Облегчение пришло вслед за назначением, а тяжесть от минувшего осталась. Чимин отводит взгляд, направляя его в сторону горящего огня в камине. “Кто старое помянет” – говорили ему, но легче не становилось. Рык застревает в горле Мина около кадыка и оборотень не смеет представлять то смятение, творящееся на душе ребёнка. Кажется, похороненные на дне обиды мутят рассудок южанина, настолько, что будучи взрослой волчицей по прежнему претит любая из семей явивших его на свет. — Ты принимаешь меня любым. — заключает размышления. — Не спрашиваешь, не винишь, не желаешь ничего, кроме шанса быть рядом. Мин Юнги захочет меня, кем бы я ни стал. И я хочу того же, называться семьей оборотня, полюбившего без причин. — Мин Чимин. — Волк прячет вспыхнувшее от смущения лицо в чужой шее, не узнавая собственный голос. — Собрался плакать? — Припоминает жрец недавние слова. — Нет, но если я могу войти в тебя и кончить называя так, боюсь и впрямь не сдержаться. Увидеть слезы на бледной коже среди стонов, в экстазе, манящая реальность. Чимин собирается стать её свидетелем, поддаваясь навстречу бедрами. — Тогда не следует медлить.