Тёмные воды

Тэхён был заворожен. Как бы ни было сложно признать величие заснеженных гор вслух, уж самому себе наедине он мог позволить мыслям течь по неизведанному руслу. Сидя на крутом обрыве, на громоздкой глыбе, его колено согнуто на уровне груди, а пятка подпирает выемку в камне. Взгляд, направлен на бесконечный пояс хвойных лесов, белых от обилия снегов, что находятся под ним. Макушки елей склонялись вниз, и вождя пьянила мысль, будто перед ним, воином Солнца, преклонялась сама природа. Вождь закрывает глаза перед тем, как набрать полную грудь леденящего, разряженного на высоте воздуха, и громогласно рычит. Низкий рык усиливается по мере удаления, отдаваясь эхом. Медленно распахивая ресницы, золотые радужки среди слепящего белого удивили бы немыслимой красотой любого, и кажется, их насыщенное сияние становится лишь интенсивнее, как и зоркость. На расстоянии сотен метров ничего не могло скрыться от вождя, даже силуэты становились отчетливо различимыми образами, и среди них он видел чужака. Явно северянина, взятого в плен, если таковым его можно считать на приграничной территории. Не юг из-за царящей вечной зимы и не север, что начинался ровно за хребтом. Хруст снега за спиной усиливался. Тяжелые шаги мощной фигуры, а после – сбитое дыхание из-за длительного подъема ввысь. — Моя звезда, мы поймали северянина, пытавшегося проникнуть на юг. — Вонхо поморщился, то ли от яркости, то ли от невозможности перевести дух в непривычных условиях. Мужчина постоянно сдувал кружащиеся снежинки вокруг лица, словно мог отогнать их, подобно назойливой мошкаре. — С чего ты решил, что он направляется на юг? — Тэхен повернул голову, обращая к пришлому профиль красивого лица. Крупный нос, четкие скулы и волевая линия челюсти делали внешность эталоном мужественности. Идеальное дополнение к внушительно развитой физической форме. Вонхо сглотнул, ловя себя на непозволительной мысли о привлекательности вождя. Ради Солнца, ему следует выбросить мгновения слабости и начать привыкать к особому притяжению, свойственному главной семье юга. Чимин в его памяти был таким же недоступным соблазном. Запретным. Тоска по волчице, которую мужчина любил долгие годы, сковала сердце, как если бы ребра сплюснули с обеих сторон. — Этот юродивый сам так сказал, — отвечает он, сморгнув наваждение. — шипит, брыкается как сумасшедший. Одним богам известно, сколько парень скитался в горах, раз выглядит как побитая собака, но он убеждает нас, что носит фамилию Ким. Если сказанное им правда, мои полномочия недостаточны для решения проблемы. Из последних сил заканчивая рапорт, волк оседает на корточки, теряя остатки выносливости. Когда он пришел к северной стае впервые, в качестве сопровождающей свиты жреца, Вонхо горделиво расправлял плечи среди чужаков. Кичился, насколько южане выше ростом, ладнее и крепче. Зазнавался в мнимом превосходстве, пока не стал вынужденно справляться по выступам подобно горным козлам, проклиная габариты. Легкое, маневренное тело, но достаточно сильное – единственное приемлемое для выживания на северной части континента. Впрочем, это было не о Тэхёне. Вождь остается вождем даже среди чужих земель, способным на непостижимые вещи. — Интересно, — Тэхён встает с насиженного места, стряхивая мокрый снег с плеч. — Давай послушаем, как завоет пленник под угрозой смерти. Вставай, будем спускаться. Ким проходит мимо, оставаясь равнодушным к страданиям соплеменника. Тот тщетно хватает его за подол мантии, прося дать еще немного времени передохнуть. — Умоляю, я чуть не выплюнул легкие, пока забрался, имей совесть. На подразумеваемый укор вождь лишь резко вырывает кусок шкуры из чужой хватки, вскидывая брови под густой русой прядью, падающей на открытый лоб. — И ты желал стать супругом моему брату? Хвала их богине, что Чимин избежал недостойного нытья. Поднимай задницу или спрыгни с обрыва, так будет быстрее. Волк поджимает губы от обиды. Не всем суждено стать воином Солнца, Тэхён мог быть более чутким к чужой слабости, будучи обладателем безграничного источника силы. Однако ему известно, от чего вождь на взводе. Та же причина вынуждает скорбеть и его. — Считаешь тот надменный индюк лучше меня? — проговаривает бесцветным голосом. — Нет, конечно, друг. — Тэхен подает руку в знак перемирия, помогая подняться с колен. — Меня душит сама мысль, что брат родит щенков от северного ублюдка. Если бы знал, что так получится, женил бы его на Чонгуке прошлым летом. — Чонгуке? Ради Солнца, скажи, что шутишь, этот малец тягал гусей по дворам вместе с тобой, а жрец ему вытирал сопли и рассказывал сказки. Сказки, медведь меня задери! — Не думай, что один ты любил брата. Дальнейший спуск проходит в тишине. Угнетающей. Каждый из них не в восторге от сложившейся ситуации, но масла в огонь подливает сон вождя накануне, после которого они в спешке выдвинулись в деревню северной стаи, не дожидаясь утра. В чем были – попросту накинули мантии из шкур, запрягли коней, не думая о провизии и собрали минимум сопутствующих вещей. Впрочем, достаточно кинжала на поясе и уверенности, что бог благословил каждое решение воина на жизненном пути. Плутать среди понурого настроения и тяжелых мыслей долго не пришлось. Через несколько минут хождения по снегу на крутом уклоне, щеки Вонхо зарделись ярко-красным. Спрыгнуть с обрыва – неплохой вариант, жаль, мужчина не рассмотрел его всерьез. Падение, без сомнений, смягчили бы раскидистые кроны деревьев. Знатно сглупил. Тэхен неудобств не замечал. Шел без остановок, насильно разрывая глубокие сугробы, будто мог этим навредить в отместку. Шел и сплевывал с языка поздравления к скорой свадьбе, той самой, появившейся среди ярких снов. Фаворитом всех пожеланий, что он собирался обратить вожаку севера, звучал следующим образом: «пусть твой член замерзнет и отвалится прежде, чем успеешь им воспользоваться по назначению с жрецом Солнца». Определённо, прекрасно сказано. Чимин оставался главным служителем Капитолия, по крайней мере, до тех пор, пока совершал поклонения их покровителю. А он совершал. Поздним вечером, несколькими неделями ранее, Тэхен сидел на земле, застеленной циновками из высохших листьев камыша, в окружении друзей, когда смотритель Капитолия, спотыкаясь о каждый камешек, бежал к ним. Едва не свалившись по новой уже перед группой волков, не молодой оборотень бегло тараторил, не говоря ничего вразумительного. Восхищенно вскрикивал: «Чудо, это чудо! Чаша загорелась сама, когда я подметал полы дальней комнаты. Вы представляете, какое знамение! Загорелась сначала она, и следом огонь разнесся вдоль всех стен. Наша святыня сияет, не оставляя теней, моя звезда, вам нужно увидеть чудо! Увидеть знамение!». Ухмылка растянулась на губах вождя. Среди религии Луны он, Пак Чимин, приносил жертву огню, вызывая непомерную гордость в младшем брате. Кровь гуще воды. И темные воды не размоют наследие юга. — Моя звезда! — высокая женщина подняла руку, обозначив местонахождение. Второй же крепко удерживала за локоть пойманного северянина, не проявляя никакой нежности в своём прикосновении, даже рыкнула, когда тот попытался дернуться. Её длинные локоны, ближе к рыжему оттенку, ниспадали с плеч. Тэхен отмечал красоту этой крепкой женщины бессчетное количество раз, пусть она и рождена волком. — Приветствую богом Солнца, Хваса, я – кровь из его воли, сотканная огнём. — Приветствую богом Солнца. Посмотрите, кто тут у нас. В прошлый визит в северную деревню, Тэхен не обратил внимания на их волчиц, хотя признавал в себе легкомысленного распутника. Стресс от разлуки затмил необузданную страсть в корне. Предоставленный шанс выбивал дух. Парень перед ним – по праву редкий экземпляр. Что уж там, восхитителен. Перекрывал безупречной чистотой кожи и пухлыми губами жалкие потасканные штаны с порванной шубой. Вставая вплотную, Тэхен облизывает губы, почесывая раскрытой ладонью подбородок. Пленник хмурится на столь открытое оценивание внешности, но недовольства не выражает. Кому вообще придёт в голову возмущаться в предоставленном внимании от такого мужчины? — Как тебя зовут? — Ким Сокджин. — без заминки озвучивает имя. — Значит, Ким. — южанин берёт брюнета за подбородок большим и указательным пальцами, поворачивая так, чтобы разглядеть со всех сторон. Он ожидал, что тот начнёт вырываться или брезгливо отдаляться от наглых рук, но никак не ощущения обжигающего выдоха на фаланги и взгляда глаза в глаза. Палящее Солнце, да кто-то голоден, и вождь знает, каким образом смог бы утолить сию жажду. Трахнуть волчицу из правящей семьи севера – неимоверно возбуждающая мысль. Разрывая касание, Тэхен заводит руки за спину, вкладывая одну кисть в другую. — Прелестно. Мои соплеменники утверждают, что ты пытался пересечь границы, поэтому схватили как пленника. Тебе известно наказание за это? — Какое наказание может быть хуже вечной зимы? — глаза напротив округлились, усиливая впечатление от сочащегося недовольства. — Восемь месяцев из двенадцати морозишь зад на льду, один топчешь грязь среди паводков и три молишься на выглянувшее солнце. И так из года в год, боги свидетели, даже костёр не сожжёт это заледеневшее тело. Хочешь следовать традициям, я только рад погреться, но убедись, что готов принять последствия. Намджун не оставит долину безнаказанной. Вожак не пугает Тэхена, и самую толику, но ему нравится самоуверенность, свойственная привилегированным волчицам. Подобное не сыграть, таковым нужно вырасти, а значит и родиться. — Дай ему штаны и мантию, — командует вождь. — Отвезем в деревню, раз уж нам по пути. — Что? Нет, нет, нет! — Сокджин вырывает локоть резким порывом, становясь вторым, кто цепляется за бурую шкуру. — Это так не работает, вас тоже накажут, утопят в реке. Маленькая горстка против целой стаи – не жильцы! Тэхен смеётся, откидывая голову назад. Морщинки вокруг глаз на смуглой коже отозвались тянущими чувствами в груди брюнета, лишая его возможности пытаться убедить в чём-либо дальше. — Убить брата будущего супруга — вопиющая глупость, особенно если он жрец Луны. — Намджун женится на жреце Луны? Захлебнуться мне в тёмных водах, стоило покинуть эту нудную деревню, так в ней случается подобное. — Джин обращает внимание на свою кисть, схватившую чужую мантию и смущается. Стыдится проявленной бестактности резко отводя в сторону. – В любом случае, теперь есть ещё один оборотень в стае, с кем братцу придется считаться. — Кто первый? — интересуется Тэхён. — Мин Юнги. — Я слышал это имя прежде. — Само собой. — брюнет пожимает плечами, опуская взор. — Славный волк, один из лучших, к сожалению, лишенный страсти. В мире вождя, среди бурных ночей и не менее страстных дней, заявление о чужом бессилии вызывает жалость. Искреннюю. На деле, Ким Тэхён понятия не имеет, что тот самый “бессильный” Мин вжимает тело жреца по всем горизонтальным поверхностям, будучи ненасытным зверем. Он понятия не имеет о многих вещах, растворяясь среди насущных проблем племени, но случайная встреча может оказаться вовсе не случайной. В отличие от навязанных соглядатаев, о воле богов и их замыслах, Сокджин задумывался часто. Проведя последний месяц среди попыток выжить и не сбиться с пути по новой, северянину приходилось всё чаще и чаще полагаться на молитвы, обращенные к богу Солнца. Сказать вслух вопиющую правду – доконать Намджуна окончательно. Вожак стаи уверен: младший брат одумался, верно следует пути исправления за содеянное ранее; если угодно так называть “сбрасывает прежнюю личину” и возрождается как целомудренная волчица севера. Однако Джин, направившись ко второй части их деревни, маленькой, всего на несколько семей, славящихся ярой приверженностью к религии, не подошел к их срубам и на метр. Опустилась ночь, когда его следы четко указывали на смену маршрута, но кто бросился бы в погоню за, с виду, раскаявшимся выходцем главной семьи? Днем – молитвы покровителю юга, чтобы не потерять ориентир в густых лесах, ночью – Луне, чтобы не замерзнуть насмерть, не имея возможности развести даже костер. Чем ближе к югу, тем больше шансов нарваться на хищников, которым он не ровня, оттого спасительное тепло полыхающего огня перед носом вырывает из груди довольный рокот. Сокджин не дает себе приуныть от внезапного возвращения в родные края, обдумывая варианты, как использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу. Лучшее оружие волчицы, если такова имеется, – красота и падкие на нее волки закономерность, сподвигнувшая ко многим спонтанным поступкам. Воспользоваться этим – лучший план, и помочь в его осуществлении он намерен просить бога Солнца. Северянин, сидящий отдельно от всех, в небольшом удалении, вынимает складной нож из чехла на поясе, разворачивает лезвие, без колебаний отрезая прядь волос у основания шеи. Ошибочно полагает, что за ним никто не наблюдает. Под покровом ночи никому нет дела до пленника. Волки, расслабленно вытянув ноги, отдыхают, не заглядывая за спину. До истощенной волчицы, не выказывающей сопротивления, никому нет дела. Никому, кроме Тэхёна. Мужчина в очередной раз украдкой пытается подглядеть за действиями чужака. Не из опасений, а из любопытства. И, великое Солнце, он не может поверить даже благословенным глазам, когда срезанная прядь, на которую тот что-то нашептывал, летит в костёр. Огонь отзывается на жертву, в знак принятия на секунду поднимаясь в небо в сильном всполохе. Тэхён отворачивается, прежде чем непрошенные подглядывания будут уличены. — Сгореть мне заживо, — бормочет вожак, прикрывая рот ладонью. Удивлению нет предела. Кто эта проклятая волчица, раз бог откликается на её просьбы? Стоит выяснить. Толкнув Вонхо локтем, чтобы привлечь внимание, вождь кивает в сторону, где волки планировали заночевать. Приказ вставать и уходить ясен без слов, но товарищ хмурится, переводя взгляд с вождя на пленника и тихо цокает. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — он истолковывает интерес в другом ключе, припоминая сально брошенное “прелестно” в сторону северянина. Не сказать, что Вонхо оказывается не прав в догадках, но побуждающий стимул, иной. — Встаем, пора отдыхать, с первым лучом солнца двинемся дальше, нужно успеть, пока погода благоволит. На мерзком севере не знаешь, когда ждать очередного снегопада. — Ты прав, коням и так тяжело бороздить сугробы, — вторит Хваса. Женщина небрежно поднимает указательный палец вверх, и оставшиеся соплеменники встают, покидая насиженное место. Сокджин наблюдает за попутчиками, в надежде, что те решат не гасить огонь возле него: не готов прощаться с долгожданным комфортом. Инстинкт любого зверя велит ему быть сытым и согретым, особенно менее сильному. Когда все отходят на удаление, вождь неожиданно встает и направляется к Джину. У парня застревает ком в горле, который он сглатывает с большим усилием, пораженный красотой плавно движущегося волка. На крепкой фигуре одновременно смешиваются лунное свечение и переливы оранжевого пламени. Не получается и моргнуть – завораживающе. Приоткрытые губы томно выдыхают горячий воздух, а Тэхен напрягает челюсть, придавая лицу более хищные очертания. Северянин желал опоить собой вождя да использовать в своих целях, но может поклясться всем естеством – происходит обратное. Тихий скулёж парня вызывает в Тэхёне улыбку. Перед тем как сесть рядом, он вынимает из-за спины довольно увесистый холщовый мешочек. Хруст снега раздается оглушающе громко, вырывая брюнета из вороха тревожных мыслей. — Я вез это для брата, но не могу устоять и не накормить тебя. — Тэхён расплетает шнуровку, встряхнув пару раз содержимое. — Мы называем их сухофруктами. Плоды абрикосов, сливы и винограда сушим под палящим солнцем, пока не покинет вся влага. Попробуй. Парень не мешкает, без разбора вытягивает первый попавшийся плод, с интересом рассматривая его. — Цвет как у морковки. — Джин недоверчиво пережевывает сморщенный фрукт, меняясь в лице. — Ради богов, отдай мне, даже если жрец не простит! Я готов быть проклятым, и так ничего хорошего со мной не случается. Восторг от сладости и ощущения нового вкуса на языке ожидаем, но южанин хмурится от поразившей собеседника на краткий миг печали. Всё детство подобный взгляд он наблюдал у Чимина, когда старший считал, что остался один. — Расскажи, как волчица из семьи вожака оказалась перед горным хребтом, разделяющим континент. — У меня не было возможности облегчить сердце в стае, — соглашается брюнет, перебирая среди плодов оранжевые, которые понравились ему больше остальных. — Отец отдал бразды правления Намджуну, но это не помешает ему убить меня, если ты не сохранишь в тайне постыдный секрет. Само собой разумеющееся. Тэхён кивает, не задумываясь, о подобном не стоило и просить, особенно после увиденного жертвоприношения. Плоть от плоти ради акта поклонения покровителю юга – свидетельство необъяснимой симпатии, в том числе зарождающейся между ними близости. Ким Тэхён не может предать служителя Солнца, пусть он и выходец враждебной стаи. — В том году мне исполнилось двадцать, — начинает Сокджин, соприкасаясь плечом к плечу. — Цикл близок к совершеннолетию, но всё же недостаточен для моего замужества. Будь я как все, отец избавился бы тотчас от надоедливого сына к восемнадцатилетию, дав мне утолить желания тела, но традиции… Всегда есть пережиток прошлого, почитаемый стариками, и представления о честолюбии, в которые мне не дано вписаться. Я хотел супруга, не важно кого, любой волк с узлом более чем приемлем, но семья вечно попрекала: “Похотливый ублюдок, не позорь нас и смиренно жди!”. От недели к неделе вожделение скапливалось и, не находя удовлетворения, я решился на связь до брака. В поздний вечер очередного разгара мне попался друг Намджуна, и клянусь первоисточником, стоило мне улыбнуться, он сам набросился как голодный зверь. Не скажу, что опыт был приятным. Никакого удовольствия, но по крайней мере, тот сводящий с ума зуд прекратился. Тэхен сжимает кулаки, но не перебивает. Ему приходилось знать волков, не удосужевшихся позаботиться о партнере во время близости. Поистине – отребье. Наверняка, Намджун, прознав о подобном, устроил хорошую трепку товарищу, а как иначе? Сам вождь истерзал бы самым жестоким образом за пренебрежение к брату. Кровь от мерзких фантазий закипела, и её резкий прилив отразился в виде вздувшихся вен на шее. — Через пару дней всё стало явным. Незадавшийся любовничек оправдался тем, что не мог мне отказать. Он, знаешь ли, подчинился приказу главной волчицы стаи, исходил из уважения к будущему вожаку и их дружбе. Одной Луне известно, почему все встали на его сторону, но меня знатно высекли. Отвели к священной реке, раздели до нательных штанов и рубахи, а после, при служителях Парфенона, пороли ладони и предплечья в кровь. — Джин вытягивает кисти рук вперед, плавно разворачивая внутренней стороной кверху. В теплом освещении костра Тэхён мог видеть десятки шрамов, подобные белым нитям, пересекающих ладони. Утробный рык бесконтрольно покинул горло, и Сокджин был с ним согласен. — Да, я тоже не мог поверить, что за желания двух линчевали одного. Мои молитвы Луне о пощаде обрушились пощечиной матери. Мне велели закрыть рот и постыдиться просить богиню о милости. Достойно принять наказание – единственно верное решение, но я думал иначе. Намджун надел на меня свою шубу и повел к дому бабушки, когда по пути я увидел кострище. Все несвязанные волчицы собирались по зиме вокруг него и гадали на суженных, но важно не то, что они делали, а то, что горел огонь. Шальная мысль пронеслась так стремительно, что никто не успел среагировать. Если богиня ночи не желает вмешиваться, любя каждого оборотня из своих вод, то бог ясного дня не оставит вопиющую несправедливость безнаказанной. Я вырвался из рук брата и одним прыжком пытался прыгнуть в костер, понятия не имея, какую жертву мог принести Солнцу в спешной молитве. Едва успело обжечь одну руку, как меня вырвали из объятий пламени. Все сочли, что я лишился рассудка от стыда, ведь никто и помыслить не мог – Ким Сокджин обратился спиной к Луне и лицом к Солнцу. Вождь откидывает голову назад, вглядываясь в разбросанные звезды на темном небесном полотне. Стоит ли ему так же кубарем влететь в костер, дабы перевести дыхание и сжечь снедающий прилив возбуждения? Боль волчицы среди испытанного унижения ему претит, но то, каким безумным образом он воззвал к покровителю юга, смелó жалость напрочь, уступая место ярой страсти. Тэхён удерживает порыв тела, ожидая конец истории. Сокджин так и не ответил, что привело молодого оборотня к границам юга. То не могла быть банальная обида. — Руки кровоточили всю ночь, — Джин заглядывает в горящие жидким золотом глаза вождя. — Я сидел у камина, пока кисти трясло от боли. Сидел и молил бога Солнца часами напролет. От заката до рассвета, все то время, что остальные поклонялись Луне, по праву отдавая должное её знамению – ночи, я безмолвно кричал, дабы меня услышал и одарил покровитель юга. В утро следующего дня бабушка сказала, что дом того волка сгорел вместе с ним заживо. Можешь ли ты, вождь юга, представить, что я испытал? Слезы покатились по щекам, и Ынхен произнесла: «Хорошо, тебе должно быть стыдно за содеянное». Конечно, как бывшая жрица Луны, она знала, не могла не слышать сотни молитв, произнесенных у огня, но она ошибалась в одном. Стыда не было. Лишь головокружительная эйфория. С того дня я готов отдать голову на отсечение, но не отказаться от бога, почтившего меня не единожды. Ким Тэхен, — шепчет северянин имя. — Пусть по прибытию обратно мне перережут глотку и утопят в темных водах, но один ты знай, Солнце – моя истинная звезда. Тэхён теряет самообладание. Отпускает всё на волю случая и резким движением сжимает темные пряди на затылке волчицы в кулак. Парень не успевает испустить болезненный стон, когда чужие губы накрывают его собственные в страстном поцелуе. Это не должно было быть так прекрасно. Не должно было сводить с ума Сокджина, потерявшего совесть, заставлять стонать в чужие, сладкие на вкус губы. Не должно было многое что, но вот он в нетерпении перекидывает ногу через чужие бедра и садится на крепкие мышцы ног, ощущая их твердость. Сочтет ли вождь южан, не упрекнувший ни в чем после услышанного, распущенностью желание, охватившее голодное тело? Джин не получал удовлетворения, касаясь себя в одиночестве, и не получил в пережитом горьком опыте, будучи использованным. О нем никто не позаботился хотя бы единожды так, как требовал внутренний зверь. Стоит ли ждать, что подобный мужчина, стоя на вершине южной части континента, снизойдет до ублажения беглого северянина? Брюнет боится признаться, что именно на это он и надеется. Не только вызвать в волке привязанность через физическую близость, но и раствориться в ней самому. Понимание, насколько провальна его гениальная манипуляция через секс, приходит в момент, когда Тэхен одной ладонью расстегивает петли мантии на груди, а второй гладит ногу от колена и выше. Горячие пальцы обжигают, и Джин разрывает поцелуй, не в состоянии удержаться от соблазна обнюхать привлекательного оборотня. Нос зарывается в русые пряди у виска, и шумное дыхание щекочет ухо. Тэхен имел связь с волчицами множество раз, но эта первая на его памяти, возжелавшая подобного. Ненасытно, глубоко вдыхает, забивая легкие до отказа тяжелым мускусом, не выветрившимся на морозном воздухе. Южанин откидывает голову в сторону, в не свойственном для ведущего партнера уязвимом жесте, – обнажает шею. У Сокджина рот набирается слюной, и он гулко сглатывает ком, пораженно наблюдая помутневшим взглядом за бьющейся жилкой. Клыки удлиняются на несколько миллиметров, а десна чешутся. — Я правда могу коснуться твоей шеи? — Тэхен чувствует, как тело, восседающее на нем, напрягается в ожидании ответа. Длинные бледные пальцы царапают плавную линию между плечом и шеей, не пересекая мнимую черту. Запретная зона. Будучи носителем фамилии главных семей континента, он осознает, насколько бесценен воин Солнца, особенно в его глазах, предателя веры, метнувшегося по велению сердца к чужому идолу. При таком раскладе, лучше бы Тэхену отказаться. Передумать и забрать дозволение обратно, ведь если вождь южан согласно подставится, Сокджин отдаст ему свою любовь. Вместе тем, чего бы тот ни пожелал. — Иди ко мне и воплоти мечтания в явь, непокорная волчица севера. Джин скулит. Не задушено, как бывает, когда пытаешься сдерживать эмоции, а громко и высоко. Припадает к смуглой коже на шее, кусая на грани распороть её клыками. Вылизывает широкими мазками, оставляя влажные полосы следом, и упивается. Упивается неизведанными чувствами, отворяя настежь двери для бесцеремонно входящей увлеченности. С каждым дерзким поцелуем на том месте, что одним его повелением способно умертвить хозяина тела, он оставляет клятву верности, о которой ведает лишь сам. Тэхен же наслаждается. Подбадривает, одобрительно рокоча, и решает дойти до конца. Благое веление разума подарить волчице ночь, какой она её видит, сметает лавина собственных похотливых нужд. Малую часть спокойствия придает убеждение, что он сумеет оказать достойное отношение даже в опьяненном состоянии. Руки пробираются под нательную рубашку, сжимая грудь. Сухая от морозов, огрубевшая кожа задевает соски, вынимая стон, теперь долгий, из глубин горла Сокджина. Смена настроения заинтересовывает вождя, и он самодовольно улыбается, с любопытством следя за дальнейшей реакцией. Ловкие пальцы мягко пощипывают эрогенную зону, а бедра отталкиваются от земли вверх, привлекая внимание к огромному вздыбленному бугру в штанах. — Скажи, что ты носишь там оружие. — перемазанная в собственной слюне щека от трения о мокрую кожу блестит в свете огня, падающего на лицо брюнета. — Такая дубина просто не может существовать. — Северяне поэтому не занимаются любовью днем? Беспокоятся за палки, что на деле оказываются сучками? — Мм, возможно. Эти чопорные оборотни и ночью не в состоянии ни на что годное, думаю, даже самый большой член соплеменника не принесет мне ничего кроме боли. — Джин стискивает твердую плоть меж пальцев, безотрывно гипнотизируя вождя красотой миловидного лица. — Я возлагаю большие надежды на южную кровь. — Решительно готов оправдать все твои надежды, поэтому не молчи. — Тэхён мнет ягодицы, резким рывком приподнимая бёдра выше, прямо на пах. Когда кисть проскальзывает в штаны, ощущая шёлковую кожу ягодиц на ладонях, рык в перекатах языка получается особенно низким. Южанину хочется большего безумства, чем то, которое он себе уже позволяет, но пока желания не приобрели оформленный вид, решает заняться растяжкой. Расслабляет плотно сжатое кольцо мышц, водя по кругу, иногда без усердия надавливая. Сокджин теряет уверенность, поджимая губы, и нервозность, вплетённая в их страсть, Тэхёну совсем не нравится. — Подними рубашку, я начну ласкать твою грудь, а ты укрой меня с головой, не будем мерзнуть. — Я не мог полноценно следить за гигиеной, — брюнет говорит сбивчиво, прикладывая усилия в попытке откинуть волнение. — Запах может быть сильным. Тэхён обнажает оскал, весьма агрессивный. Его клыки заходят на нижние резцы, а выражение лица видится настолько твёрдым и не терпящим препирательств, что остаётся лишь подчиниться. Подол широкой рубашки парень тянет вверх, представляя взору молочную грудь с тёмно-розовыми сосками, похожими на бусины от сковывающего холода. — Как красиво, — шепчет волк, впервые видя такое сочетание цветов на чужом теле. Льнёт головой к манящей белизне, пока что не тронутой следами его засосов, которые он несомненно оставит. — И пахнешь потрясающе. Расслабься и отдайся мне, Ким Сокджин, в тебе идеально всё. Сокджин верит. Станет ли скармливать обманные речи тот, кто может заполучить для своих объятий любую волчицу? Накрывает рубахой поверх, как и было велено, наконец отпуская тревогу долой. Позволяет себе вдали от гнета семьи и предрассудков стаи насладиться ставшим нормой для всех, кроме него. Вскрыть за плотной кожурой сочную мякоть и накормить её сладостью южанина, блаженно облизывающего грудь. Он даже не замечает, когда один палец входит в нутро на полную, млея от горячего дыхания Тэхена. “Будь скромнее, Сокджин. Ты сын главной семьи стаи и младший брат лучшего из волков севера. Не оскверняй репутацию будущего вожака.” Но Тэхен очерняет моральный облик главы севера, загоняя второй палец в тугой жар ануса его младшего брата и трахает размеренно, находя особо чувствительное местечко. Без стеснений задевает нервные окончания, что посылают табун мурашек. Сокджин впервые ступает по неизведанным тропам своего удовольствия. Не понимает, как два пальца и мокрый язык способны ласкать до онемения в ногах. Пускает по ветру прах пресловутой скромности. “После полного совершеннолетия женишься на одном из охотников. Ты сын главной семьи и младший брат лучшего из волков севера, так что храни чистоту до брака и будь верен после.” Но Тэхен топчет всякую вероятность быть верным кому-либо ещё. Вставляет третий палец, наращивая темп и мягко кусает складку у подмышки, явно сдерживая пыл. Всё идет по накатанной строго вверх, накаляясь постепенно. Подъём столь стремительный, что обернуться назад – уничижительное занятие на пути к звёздному небосводу. Сокджин на секунду представляет, как, будучи женатым, сбегает из уютного домашнего очага ради измены с любовником. Настолько отчаянны его помыслы по отношению к вождю южан. “Ты сын главной семьи и младший брат лучшего из волков севера. Как ты мог так низко пасть, раздвигая ноги перед товарищем будущего вожака? Омерзительный выродок.” Но Тэхен назвал идеальным, и единственное, о чём жалеет Сокджин, – что не раздвинул ноги впервые перед ним. Волк растягивает четырьмя пальцами так быстро и яростно, что Джин бросает всякие попытки стонать тише. Даёт волю звонкому голосу, не вспоминая о неспящих сопровождающих за десятки метров от них. Не успевает потеть, ведь каждая соленая капля оказывается на языке оборотня в разнузданных ласках. Такое яркое, ничем не прикрытое “низкое падение” кружит голову, и брюнет не осознает, что выпущенная стрела из натянутой до предела тетивы – его послеоргазменная нега. Тэхен выныривает из-под взмокшей ткани, с влажными русыми волосами, слипшимися на лбу, и осоловелым взглядом, пока Джин обмякает, становясь податливым абсолютно везде. — Пусти для меня кровь, луноликая волчица, — просит вождь, в диком нетерпении расшнуровывая петли надоедливой вещи на собственном паху. Его капризу внимают. Северянин вытягивает из переднего кармана, спущенных на ягодицах, штанов складной нож. Лезвие заблестело остро заточенным острием у подбородка вождя, раскачиваясь из стороны в сторону словно змея перед броском. Страха нет. Тэхен открывает рот и вынимает язык наружу, готовясь принять каждую каплю горячей крови. Кадык вздрагивает на сильной шее, когда Джин поднимается на коленях, пытаясь насадиться на колом стоящий член. Распирающая стенки ануса глухая боль перекрывается режущей. Он без сомнений распарывает ладонь от среднего пальца до запястья глубоким порезом и заносит внутренней стороной над откинутой назад головой вождя. Ярко-красная гема крупными каплями преодолевает несколько сантиметров до языка, ложась на него с горячим, металлическим привкусом. Мужчина закатывает вспыхнувшие золотом глаза, вцепившись в стройные бока брюнета и поднимает бедра вверх, чтобы следом опустить их до упора на изнывающую плоть. — Молю бога Солнца, под чьим сиянием ты живешь, — наговаривает Джин, сбиваясь через каждое слово в неистовых фрикциях. — Пусть моя кровь станет сотканной огнем, из его воли, ради твоего удовольствия. Огонь за спиной обдает особым жаром. Ярчайшая вспышка оранжевого слепит Тэхена, сидящего лицом к костру, но лишь до тех пор, пока горячие ладони не сжимают щеки по обе стороны от головы, и тень скачущей на члене фигуры заботливо укрывает зоркие глаза. Перекрывает знамение бога, подобно луне, что в солнечном затмении лишает долину света. В этом опьяненном состоянии Тэхена выкидывает из реальности. Опаивший кровью северянин продолжает интимную близость, доводя до конца ритуал, что сменил собою внезапно вылитую в секс страсть. Бесконечная стимуляция члена в узкой заднице развязывает узел, и Тэхен готов поклясться данным ему благословением покровителя юга, что заснеженный пейзаж вокруг исчез напрочь. Его заменила бескрайняя пшеничная долина, где вместо спелых колосьев пшеницы на стеблях горят огни. Если бы упоминания предков об огненных полях из иных миров дошли б до их времен в первозданном виде, они выглядели бы именно таковыми, где в момент экстаза побывал Тэхён.