Тёмные воды

Намджун прикрывает за собой дверь, оставаясь в спальне наедине с супругом. Головная боль отступает, когда знакомые запахи их личного пространства наполняют грудь, и даже плечи расслабляются, опускаясь вниз. Богиня свидетель, каким измотанным в очередной раз вожак себя чувствует, будто хотел всех тех тягот, что навалилась на него с юности. Сначала заботы о стае, а значит, проблемы каждого из живущих в деревне, к которым теперь прибавились темпераментные южане дополнительным грузом. Следующую встречу, Намджун отложил бы примерно “навсегда”, но пройдет ночь полнолуния, и за завтраком ему вновь посчастливится лицезреть недовольные морды. Снег, с леденящим холодом не часть их менталитета, в отличие от северян, что с молоком родителя, давшего им жизнь, познали вкус сурового края. Для них нет ничего роднее мерзлой земли и Парфенона. Белый на белом. Чистый, незапятнанный. Южанам не понять, это то, с чем нужно родиться. Жрец среди своры иноземцев являлся исключением, пусть весьма проблемным. Гордость от наличия в их поселении избранника богини никуда не делась, однако вожак тоскует по спокойным дням. Всякая радость сомкнулась в тонкую, почти хрупкую фигуру Хосока, сидящего к нему спиной. Плавным движением гребня в руках, он расчесывал влажные темные волосы, смотря на потрескивающий огонь в камине. Парня явно одолела задумчивость, раз он не услышал скрип двери, равномерно продолжая своё занятие. Намджун тихой поступью преодолевает расстояние, наклоняясь над супругом и стискивает широкими ладонями плечи. Зарывается носом меж волнистых прядей, втягивая аромат. Вздрогнув телом, Хосок выдыхает вперемешку со стоном, от теплых поцелуев, оставленных на сгибе шеи. Он откидывает голову в сторону, наслаждаясь нежностью, что перерастает в предварительную ласку, поскольку руки Намджуна скользят по груди Чона, мягко сжимая вместе с тканью тонкой белой рубашки. — Милый, — накрывая ладони мужа поверх своими, Чон просит остановиться. — Не отказывай мне, прошу, — горячий шепот обжигает ухо, и парень краснеет от тембра голоса. Возбуждение невольно приливает к паху, но он упрямо сводит колени. — Я так хочу тебя, хочу оказаться внутри. Намджун сжимает вставшие соски, рыча от удовольствия. Член оттопыривает брюки, пока ткань до боли раздражает набухшую головку. У волка буквально звенит от напряжения и желания получить разрядку в одной постели с любимым, и тот сдается. Млеет с каждой секундой, сводя брови домиком, вынужденный подчиняться. Ким уже представляет: он подхватывает супруга за талию, бросает на кровать и крутит безвольное тело, как душе угодно, в конце близости наполняя семенем. Разум туманит животное естество, пальцы ныряют под рубаху, задирая её вверх, а Хосок не унимается. — Сокджин. — в последней попытке быть выслушанным произносит имя младшего брата супруга. Вожак резко прекращает, растеряв настрой. Закрывает глаза и с нарастающей злобой упирается ладонями о спинку кресла, на котором сидит Хосок. Надо отдать должное, Намджун всегда сдерживает порыв языка посквернословить при супруге, вместо этого прикусывая кончик языка между зубов. — Говори. — Хосок поворачивается в пол-оборота, снизу вверх поднимая глаза на мужа. Он надеется не застать того сердитым за испорченное мгновение, и вожак читает страх в дрожащих распахнутых ресницах на обеспокоенном лице. — Не глупи, мой нежный, скажи, что хотел. — Джун, если бы не тревога, я и думать не стал прерываться. — всё же оправдывается, желая быть понятым. — Клянусь первоисточником, на шее Сокджина были метки, похожие на засосы и он весь вечер не сводил глаз с вождя южан. Я не смею думать о подобном распутстве, но воин Солнца казался заинтересованным. Прошу, проведай брата, убедись, что он спит, и возвращайся ко мне. Волк сжимает кулаки, мрачнея. Он ведёт головой то влево, то вправо, нервно переступая с ноги на ногу. Хосок не соврал бы ему, кто угодно, но не волчица, поклявшаяся жизнью у берегов священной реки хранить верность. Нет оснований не верить, но представить вероятность, в которой брат отдаётся вождю южан и сжигает в пепел перед самодовольными ублюдками гордость главной семьи севера, – отвратительно. — Хорошо. — сердце Намджуна болит от зарождающегося волнения. Он готов на коленях молить, чтобы Чон оказался излишне мнительным, однако интуицию не обманешь. — Не жди, ложись отдыхать. — Обними меня, как придёшь. — Обязательно. — в последний раз касаясь обнажённой шеи кончиками пальцев, вожак разочарованно вздыхает. — Обязательно, любимый. Улыбка на тонких губах – самое лучшее и последнее прекрасное воспоминание, что останется в предстоящей кошмарной ночи. Ему ещё предстоит об этом узнать, ну а пока… А пока влюблённое сердце стучит в его груди, не представляя иной жизни, без кудрявых волос, спрятанных под одеялами в милой привычке, укрываться до кончика носа. Не жрец. Какой губительный обман судьбы. Юнги бы не позволил им остаться наедине, не то что в одной комнате с кроватью. Склонному больше остальных следовать традициям, Намджуна смущает, если не напрягает, как Мин волочится за парой по пятам. Более того, отметил укусом, круглосуточно в одном доме, позволяет носить фамилию своей семьи; их никто не застает по отдельности, спуская сквозь рукава несостоявшуюся вовремя свадьбу. Хорошо, что Чимин не беременен, остальному быть как есть. Джун нехотя натягивает серую шубу на плечи, сонно зевая. Идти к дому Ынхен – бесполезное занятие. Лишний крюк в морозную ночь, пока любимый ждёт в постели – кощунство. Логичнее проведать гостей, вместе с тем второго подозреваемого в абсолютной невероятной теории Хосока. Прогулка дабы удовлетворить волчицу и заодно построить перед южанами заботливого хозяина куда логичнее. По пути он улыбается горящим факелам в Парфеноне. Их оранжевые огоньки мелькают вдалеке, согревая душу пониманием: сегодняшняя ночь – возможность просить Луну, через жреца, о разрешении наболевших проблем или советах. Снег под ногами хрустит. Следы, тянущиеся за ним, начинает быстро заметать от усиливающейся метели, но она не мешает разглядеть ещё одну пару, в какой-то момент присоединившихся к его. Точнее, он присоединился к ним. Те оставлены явно раньше и не гостями. Шаг переходит в бег. “Нет же.” Бормочет себе под нос вожак, до последнего отодвигая такую возможность. Отрицание. Да только чем оно поможет, когда спина мнущегося у порога двери южан и впрямь Сокджина. Брат переминается, постоянно озираясь по сторонам в страхе быть замеченным. Щеки Намджуна краснеют от стыда. Что он скажет вождю юга? Тот услышит шум за стенами и станет свидетелем, как бесстыдник Джин в повторении своей ошибки наступает на те же грабли. — Не смей! — кричит Намджун, до того как кулак волчицы занесётся над резной дверью, чтобы побеспокоить любовника. — Поганец! Я сдеру с тебя шкуру! Запыханный, разгневанный вожак нависает над младшим. Его короткая челка спадает на влажный лоб, а вены на висках отчетливо проступают. Сокджин тревожно скулит, не в силах контролировать страх, зарождающийся из глубин. Тэхён испортил своей лаской суровый северный нрав, хотя внушительная фигура старшего брата не стала исключением в вырванном жалком звуке. За недолгий месяц отсутствия волк раздался в массе, пугая пуще прежнего. Грубая рука хватает за мантию. Мантию, захлебнуться в тёмных водах! Ту, что не могла принадлежать их части континента и снятую в милости с плеч воина Солнца. — Какая же ты дрянь! — второй кистью, свободной от удерживания за верхние одежды перепуганного брата, мужчина отвешивает жалящую пощечину. — Хосок оказался прав! Ты лишился остатков гордости, флиртуя с чужаком, а теперь и вовсе пришел предложить себя? Покажи, во что одет. Показывай, говорю! Сокджин трясется как лист по осени на тонкой ветви. Едва держится, беспрекословно исполняя веленное, вопреки нежеланию раздеваться на улице. Спадающая на крыльцо мантия оголяет неприглядное зрелище, и его свидетелем становится Тэхён. Вождь раскрывает тяжелую дверь, обеспокоенный услышанным скулежом и немеет. Его прекрасная волчица, в тонкой белой рубашке, струящейся как шелк вдоль стройного торса, огибает своей узостью плавные изгибы, будоража сознание. Вставшие соски под светом луны отчетливо видны, как и падающие с подбородка слезы. Сокджин плачет молча, заглушая в ужасе стон боли. Глаза, полные надежды, поднимаются к лицу вождя за пару-тройку метров от братьев, умоляя не оставлять в беде. Золотой отблеск становится неимоверно интенсивным, и, переходя порог, мужчина закрывает за собой. — Тэхён. — успевает обронить лишь имя, когда Намджун, разъяренным зверем, хватает шею младшего, дабы тот умолк. Слова застревают в горле, но не громкие рыдания. — Что мне с тобой делать!? — вожак, не обращает внимания на третьего, намеренный уволочь со злополучного крыльца виновника переполоха. Не замечает южанина, несколькими широкими шагами преодолевшего расстояние, зато слышит громогласный рык. Настолько мощный, что оглушает барабанные перепонки. В состоянии растерянности Намджун плохо соображает, в замедленной скорости видит рьяно выхваченного из рук Джина. Южанин заключает в горячие объятия обмякшего младшего, насильно прижимая носом в углубление на ключицах. Непозволительно интимно. Сокджин цепляется за распахнутый ворот рубахи, потираясь о смуглую кожу с безутешными слезами. С каких пор главная волчица севера пропитана ранимостью? Намджуну не сыскать в воспоминаниях тающего прошлого и нескольких минут, среди которых брат вёл бы себя подобным образом. — Тише, всё хорошо, всё хорошо, — нашептывает над коричневой макушкой, поглаживая трясущуюся спину. — Ты не посмеешь с ним ничего сделать. Не задавайся ненужными вопросами и проваливай, Ким Намджун. Дерзость вожак не прощает. — Смеешь указывать мне? — решимости добавляет знакомая обстановка. — Попробуй заикнуться ещё раз о том, что могу или не могу делать на своей земле со своей семьей, и твоё горло я лично перережу прямо над водами священной реки. Ни одна угроза не прошибёт броню уверенности воина Солнца, Сокджин же заходится в крике, пугая волков. — Нет! — отталкиваясь от крепкой груди, тепло которой единственная услада для парня, он, подскальзываясь, спешит к старшему брату. Падает раз за разом, прекратив пытаться встать с колен, преодолевая на них последние сантиметры, прежде чем схватить подол шубы в умоляющем жесте. — Не впутывай их! Я виноват, Намджун, клянусь каждым камнем на берегу первоисточника, всё моя вина! Я влюбился! Брат, услышь меня, вождь южан проникся сочувствием и только, вернул в деревню, пока я хотел нарушить запрет на пересечение границ. Он имел право убить меня, но вместо этого был так добр. Ради Луны, только не его, не трожь его! Накажи меня, не его! Сокджин бился в истерике, обезумевшей волчицей со срывающимся голосом. Намджун поджал губы. Голова невольно откидывается назад, и раскиданные звезды на небе сотнями мерцающих точек своей далекой безучастностью раздражают. Где грань невозврата, от которой всё пошло по косой? Их поселение с привычным укладом, длиной в тысячелетия, не нарушало правила, прописанные основателями. Так воспитывали Намджуна, среди строгости и честолюбия. Исключения. Они есть и будут всегда, слабаки, переходящие грань дозволенного в потакании своей прихоти, но ради всех богов, сгинувших и существующих, чего стоят единицы безумцев в былые времена в противовес количеству, что выпало на годы правления нынешнего вожака. Они чахли день ото дня как община, сначала унося в забытье обряды, затем нравственность. От чего, стремление вернуть прежнее величие выливается в любовные разборки куда не плюнь? Быть может, Намджун просто не готов принять подступающую новую реальность. Застрял среди славного образа прошлого, не видя, как воля высших сил исполняется вне зависимости от желаний. Тэхен поднимает мантию, накрывая плечи возлюбленного. Не боится вступать в личное пространство и помогает подняться с колен. Ему самому тошно: угодил в капкан, что невозможно снять не лишившись ноги. Будь жертва заключена лишь потерями среди собственных конечностей, он не раздумывая отдал бы её, однако в срубе мирно спят товарищи. За них он несет ответственность. Позволить невиновным жизням оборваться на севере вдали от родных мест из-за страстного порока слишком тщеславно. Не только влюбленный мужчина, но и прежде всего вожак юга. — Намджун, жени брата на мне. — Сокджин замирает всем телом, зажатый меж двух оборотней. Рот остается открытым, пусть губы и дрожат. — Я согласен на свадьбу по вашим обычаям, только дай возможность мирному исходу. Старший Ким одновременно смеется и морщится. Что за бездумное решение. — Этому не бывать. Ни одна пара после завтрашнего вечера не сыграет свадьбу вперед моего братца и жениха я выберу сам. Не то чтобы Джин ожидал иного. Ещё до возвращения, всё было предельно ясно. Просто сокрушительная надежда проснуться в постели Тэхена супругом достойна сожжения заживо всего сущего. — Прошу тебя, разве ты не видишь. —Тэхен кивком головы указывает на волчицу. — “Вечная зима”, так вы это называете? Непогода раз в несколько лет, с затяжными метелями и отсутствием смены сезонов. Намджун знает, что скажет южанин дальше. Сверлит сердитым взглядом, вновь тыкая в очередную брешь. — Говори без подводок. — Я дам разрешение на охоту в лесах бурых медведей. Отец Чимина оказался в плену по этой причине. Он был не первым, как и не стал последним. Мой брачный дар – ваше сытое существование в период вечной зимы. — Ты не понимаешь, воин Солнца, — голос главы деревни удивительно спокойный. Джун ценит широкий жест, но согласиться не может. — Причина, по которой Чимин обожаем всеми, – часть общей крови, но брата не примет совет юга. Тебе надоест сносить вечные распри, ваши щенки станут изгоями, а для Сокджина назад дороги не будет. Среди стаи найдется непринципиальный до скверной репутации муж, но ни один северянин не захочет волчицу, ублажавшую чужака. Не бери на себя непосильное и отступи. Если бы только Намджун знал. Знал, что Сокджин позволит прикоснуться к себе лишь языкам посмертного пламени, изменил бы тогда решение? — Отведи Сокджина в дом, где мы ужинали, — не унимается вождь южан. — Я приду, объясню соплеменникам, почему оставляю их, и мы вернемся к разговору. Заклинаю богом Солнца, сделай как я прошу и не трогай мою пару. Мы найдем согласие к рассвету, так оно и будет. — Надейся. Продолжать не имеет смысла. — Не надо. — разбито цедит Сокджин, чувствуя онемение во всем теле. Он так нещадно устал, скорее бы закончилась эта беспощадная ночь и проклятая жизнь заодно. Единственное благо – попытка Тэхена стать ему супругом. — Помни наш разговор, моя звезда. — Пошли. — Намджун хватает брата за локоть, опять. Будто не умеет по-другому, тащит за собой. По мере удаления от временного дома Тэхена воздух становится невыносимо холодным физически. Сокджин не понимает, отчего силы покидают тело как вода с треснутой кружки: медленно, но верно. Недели впроголодь среди неизведанных территорий выматывали и того меньше. Драма, не заслуживающая лавров величия. Джин вырывается вновь, ударяясь в слезы. Они отошли от густо стоящих друг рядом с другом домов местных жителей, застряв где-то между святыней и собственным срубом. — Ну и наломал же ты дров. — вожак хватается за голову, пропуская короткие волоски меж пальцев. Главное – спокойствие, – напоминает себе он. — Брат, ты не простая волчица, не питай иллюзий, что сможешь сбежать вместе с ним. Джин всхлипывает, закрывая рот ладонью. В нем видят предмет, носителя статуса, но вопреки сказанному, он именно “простая” волчица. — Не выдавай замуж. Я буду тихо жить, пока не умру, только не позволяй насиловать меня во второй раз. Намджун теряет дар речи. Что ещё за формулировки? Каждый знает, да и сам младший признавал, что был инициатором встречи с погибшим в огне волком. О каком насилии идет речь? — Отвечай за свои слова, Джин. — очевидно приказывает продолжить начатую речь. В ночь после по́рки на берегу реки, старшего не отпускали терзания. Вопреки бездушной маске, сердце бешено колотилось. Впитывая капли стекающей крови с распоротых предплечий в ткань собственной рубахи он стремглав мчался к бывшему другу. Не знал, чего ещё желал услышать в довесок к произошедшему, но по крайней мере плюнуть в морду осмелившегося на подобное мог без сомнений. От воспоминаний взыграл приступ угрызений совести. Он не рассказывал никому, пытался заставить забыть и себя картину горящего жилища друга с его предсмертным воем. Не так. Истошными стонами. Достаточно было распахнуть закрытые снаружи ставни, прежде чем оборотень, находящийся в сжигающем беспощадном огне, умолкнет. Не стоять и смотреть безучастным наблюдателем, как черная копоть приземляется на белые сугробы. На отшибе деревни, около одиноких сосен, где никто не ведал о разворачивающейся трагедии, он мог спасти жизнь. Только верни богиня вожака в тот миг, он не изменил бы решение. Кровь за кровь. — А ты думаешь, твой дружочек был нежен? Развернул как суку и отымел, — шипит Джин. Верхняя губа в оскале поднимается над деснами. Стекающие слезы меняют направление, стекая по образовавшимся складкам ко рту. — Я пытался вырваться, просил остановиться, но вот беда, слова главной волчицы этот ублюдочный выродок перестал слышать и сумел таки не подчиниться. Прямая отсылка к мерзким оправданиям. — Джин, — Намджун пытается обнять младшего, встречая сопротивление. Чрезмерно запоздалое утешение. — Прости, прости за всё, но даже так я сделаю по-своему ради общего блага. — Я отдался вождю южан, — спонтанно признается парень и замирает. Не дышит, не представляя, чего ожидать, однако спешит добавить, видя, как краснеют от злости глаза брата из-за лопающихся капилляр. — И это было самым прекрасным. Ты ведь тоже любишь Хосока, годами отвергал саму мысль о других, отчего я так не могу? — Сравниваешь блудную связь с моими чувствами? — вожак не хочет больше ничего знать. — Я бы не посмел опорочить честь возлюбленного. Предложи Хосок себя хоть обнаженным и готовым из уважения к связывающей нас любви, я бы отказался. — Тогда что насчет Юнги? Вступив в блудную связь, он уронил достоинство? — Джин усмехается. Что за лицемерие! — А погибший друг? А жрец? А другие члены стаи, растерявшие невинность по частям, без следа? В каком коконе ты живешь, брат, или дело лишь во мне? Фамилия Ким, будь она проклята! Просто вычеркни меня из семейной книги, можешь забрать и имя, только дай мне сгинуть от вас всех подальше! Оглушительная пощечина – несдержанная ошибка. Намджун раскаивается в содеянном сразу же, едва крупная ладонь накрывает большую часть лица младшего, оставляя след, похожий на красный ожог. Гнев – путь, высланный из сожалений, поэтому мужчина извиняется. Мысленно, не размыкая губ, каждую секунду, скорбяще смотря, как волчица пальцами обеих рук хватается за челюсть. — Тебе даже не приблизиться к тени Ким Тэхена, — произносит он, шипя от боли. — Континент должен быть благодарен, что такой оборотень ступает по прогнившей земле, а остальные помнить: ему нет необходимости проявлять уважение к кому-либо. Достаточно просто захотеть. Таковым воина Солнца воспитал жрец по праву рождения и полученному благословению. Оставляя одиноко стоять на месте вожака, младший уходит самостоятельно. Волк прекрасно понимает: если бы не обещание вождя южан прийти к срубу, Джин и близко бы не подошел к ненавистному дому. Высокие каменные столбы Парфенона маячат на периферии. Намджуну не остается ничего, кроме как идти за утешением к богине ночи. Он запутался окончательно. Пора признать долю правды в словах брата: распущенность южан стала свойственна и оборотням севера. Стыд от благородных прародителей всё ещё придерживает прелюбодеев, но назвать стаю незапятнанной – наглая ложь. Хорошо, пусть так. Сделанного не воротишь, он закроет глаза на содеянное прежде, однако брак с вождем южан? — Да за что мне это? — обреченно стонет, перешагивая высокий подъем полов святыни. В центре, в нише горит огонь. Чаша с маслом внушительных размеров, больше чем обычно. Вожак надеется, что просто от холода. Чимин теплолюбив, а Юнги известен желанием потакать ему. Подбираясь ближе к почетному месту Парфенона, Намджун не удивляется присутствию упомянутого волка. Юнги сидит с широко расставленными ногами, промеж которых, в его объятьях, спит жрец. Одной рукой поддерживает под спиной, второй прижимает голову к груди. Строгий взгляд друга, обратившего на него внимание, внушает нерешительность, но дела стаи важнее отдыха. Юнги так не думает. Сильнее прячет смуглое лицо жреца в сгибе между плечом и шеей, пытаясь прикрыть уши, дабы не потревожить едва обретенный сон. Намджун садится на небольшом удалении и укладывает локти на колени. Они бы так и буравили друг друга с недовольными мордами, вот только возмущению главы поселения нет конца и края. — Ты необрит. — непокорные волчицы, подрывающие мораль севера, да позорные волки – пол беды. Но подобным Юнги, с немалым влиянием, ослушание непростительно. — Или ты теперь и свадьбу подобно южной сыграешь? Помочь косы заплести? Язвить излишне, но он на взводе. — Жрец просил отложить до рассвета, я согласился. Если это всё, что ты хотел узнать, проваливай. Вожак бездумно обводит высокий скат потолков, не решаясь, стоит ли выливать на друга семейные проблемы. Чимину бы он рассказал без утайки, как есть. Любимец богов ведает столь многое, что ещё одна тайна ляжет каплей на гладь безмерного океана знаний. — Не мог бы ты оставить нас с жрецом наедине? Это не займёт много времени. Юнги обречённо вздыхает, словно готов принять просьбу, но на деле прижимает возлюбленного к себе плотнее. — Чимин не станет содействовать. — Намджун приподнимает бровь. Неужели всё было настолько очевидным, и только вожак не заметил вспыхнувшей искры за столом, или же избранник богов обсуждал с суженным случившееся? Мин отвечает следом, будто вопрос озвучен вслух. — Он велел воину Солнца быть сдержанным. Сразу после этих слов вождь посмотрел на Сокджина, и мне стало ясно, о чём речь. Жрец знает о многом, но не вершит ничьи судьбы, оставляя всё на волю богов. Его дело – служить и наблюдать за ходом времени со стороны, иначе первый, кто получил бы поддержку – младший брат. Прав. Друг прав в скромном изъяснении мыслей, без сопутствующих речей. Никто не захочет брать груз чужой ответственности, принимая решения, ведь вину за непредвиденный исход переложат на плечи выносящего вердикт. Чимин от подобной ноши отгораживался и прежде, указывая лишь на приверженность воле богини в их единственном разговоре с глазу на глаз. Выбор остаётся за каждым лично. Юнги укрепил умозаключения вожака, но едва тот шелохнулся, поспешил продолжить. — Хоть жрец не вмешивается в дела оборотней, позволь мне рассказать об одном из разговоров между нами в эту ночь. — Намджун обманет, если скажет, что не заинтересовался. Друг отводит русые пряди указательным пальцем со лба, целуя открытый участок кожи. На трепет ресниц волчицы он поспешил отпрянуть и стал мягко раскачиваться корпусом, в надежде усыпить его обратно. В глубине души Джун счёл это жалким зрелищем. Гордый волк с холодным северным нравом превратился в нуждающуюся собачонку, лелея хозяина, однако отмолчался. Мин, дарящий всю ласку и щемящую нежность, попросту превратно понят. — Мы ещё не сыграли свадьбу. Не прожили счастливые годы, что ждут нас впереди, не родили щенков, но мука разлуки сковывает меня с того утра, в которое мы проснулись в одной постели. Мой прекрасный суженный, зная о разрывающих сердце переживаниях, поспешил уничтожить крупицы покоя окончательно. Заверил, что скончается первым и оставит меня одного, отправляясь на пир к богам. Я решил, что утоплюсь в тёмных водах, как только закончу с похоронами. Юнги поджимает губы, от слова к слову говоря тише, пока не утихает вовсе. — Как отреагировал жрец? — глава подталкивает, не давая остановиться. — Сказал, что утопленников не прибивает к берегам первоисточника, а раз так, мы больше никогда не встретимся. Слишком бесславный конец для супруга жреца двух богов. Тогда я вспомнил чрезмерную жертву священной реке, которой ты был свидетелем, из-за чего душу унесло в иные миры и понял: мне известен путь к месту нашей последней обители, осталось дождаться часа. — Юнги поворачивается к Намджуну, смотря прямо в глаза. — Я перережу себе горло. Без раздумий обескровлю смертное тело, если это нас воссоединит, потому что больше не принадлежу ни северу, ни стае, ни богам, ни даже самому себе. — К чему ты клонишь? — бледная кожа вожака от всполохов огня горящей чаши на мгновение окрашивается в оранжевый, а жар обдает обоих. Будто знамение бога Солнца, вытеснило лунные. — Жрец упомянул, что любовь Сокджина к вождю южан подобна моей. Я молился о твоем несчастном брате, пока ты не пришел, ведь после отбытия возлюбленного в родные края нам останется лишь гадать, каким образом убитая горем волчица пожелает дожидаться судьбу среди колосьев огненных полей. Намджун глотает застрявший в горле вой. Его вновь одолевают воспоминания о брате, прыгающем в костер после наказания за несоблюдение целомудрия тела. Чувство тошноты подступает горьким привкусом к корню языка. Он собственноручно едва не подписал посмертный приговор из упрямства. К счастью, Луна смилостивилась над вожаком, рожденным из её воли, омытого первоисточником. Или же приняла молитвы суженного избранника богов.