Тёмные воды

Уже видел. Юнги уже видел этот миг, в воспоминаниях недавних дней. Месяц? Может, прошло и больше. Волку незачем считать, как прежде, минуты до наступления долгожданной встречи: его пара теперь связана с ним глубокими узами на уровне инстинктов. Осталась сама формальность, дань традициям, отброшенным в самый дальний угол нынешнего сердца. Он и думать не смел, что когда-нибудь станет пренебрегать сводом правил. Как Намджун, считался ярым приверженцем, находя в этих неписаных устоях связь с предками у самых истоков севера. По крайней мере, к утру их свадебного дня, Юнги обрил виски. Единственный обычай, который он сумел сохранить, и не жалеет ни о чём. Среди елей, раскинутых на подъёме холма, в их тени на слепящем белом снеге, стоит оборотень, будто примёрз к земле. Глаза закрываются столь медленно, что он видит, как снежные хлопья оседают на ресницах, стекая каплями к внутренним уголкам узкого разреза. Уже видел. Юнги уже видел этот миг, в день, когда впервые сумел урвать случайное прикосновение плечом к плечу со своей судьбой. Чимин поднимался на смотровую, оставляя волка за спиной, равно как и сейчас. — Юнги! — запыхавшись, окликает с небольшого удаления. Пухлые губы растянуты в манящей улыбке, а у влюблённого волка останавливается дыхание от внешнего вида жреца. — Скорее иди ко мне! Чимин опирается о ствол дерева, не чувствуя дискомфорта, будучи плотно укутанным в шубу. Он неотрывно следит за медленными шагами суженого, оценивая со стороны непривычную стрижку. Ему безумно нравились свисающие длинные локоны. В частности, заправлять взмокшие чёрные волосы за уши после бани, и Юнги на полном серьёзе был готов оставить их, не срезать. Довольство жреца – единственное правило, выгравированное на груди оборотня, но пользоваться абсолютной властью, пренебрегая остальной частью стаи, чьими членами они являются, –печальный удел. Волосы отрастут, а заострённость и некая хищность придают дерзкий, даже непокорный вид возлюбленному. Чимин прикусывает губу, сжимая мышцы бедер. Знакомая волна возбуждения проходит горячим приливом, и жар отражается на покрасневших щеках, особенно когда волк, поравнявшись с ним, обеспокоенно разглядывает. — Ты замерз? — Юнги придвигается вплотную, зажимая Чимина между своим торсом и елью. — О, нет, я невероятно разгорячён. — маленькие ладошки ложатся на грудь, отодвигая в стороны ворот распахнутой шубы мужчины. Широкая грудная клетка вздымается от нежного прикосновения. — Если понимаешь, о чём я говорю. Юнги прикусывает внутреннюю сторону щеки. Поганая привычка, но по ней южанин всегда может определить, сдерживается ли тот. Болезненное действие, дабы отрезвить разум, даёт некую предсказуемость, однако в нём нет намерения принимать отказ. Вытянув из кармана маленькую, продолговатую склянку с плотно закупоренной деревянной крышкой, он протягивает её Мину. Мужчина вертит бутылочку меж пальцев, вопросительно приподнимая бровь. Бледно-розовое масло среди тонких прозрачных стенок ни о чём ему не говорит. — Это масло розы, — шепчет жрец сладко. Предвкушающе. — На юге такое иногда используют ради быстрого секса, чтобы не тратить время на подготовку. Давай, Мин Юнги, мы здесь совсем одни, а я весь в пылу. В подтверждение словам парень елозит и, схватив края мехов на талии, резким рывком притягивает к себе легко поддающегося мужчину. Пах, вжатый в чужой, вырывает стон на предыхании. Юнги от такого зрелища возбуждается. — Жрец, не стоит, — упрямо, хоть и без энтузиазма, сопротивляется он. — Вязка в лесу ещё куда не шло, но сегодня очень холодно. — Твой узел распускается слишком часто, — обиженно говорит жрец. Темно-русые волоски бровей Чимина сводятся у переносицы от возмущения. — Просто наполни меня и выйди. Мужчина выдыхает горячий воздух на чужие губы, не сводя с них взгляда под прищуром. Звериное нутро готово сорваться сию секунду. Волчица даёт согласие, просит, соблазняет, а он стоит как баран перед новыми воротами. Полная Луна, да он сам в себе разочарован. Грубая хватка на запястье Чимина ощутима. Парень не понимает происходящего, просто позволяет сделать задуманное – положить ладонь на вздыбленные штаны, насильно скользя ею к яйцам и обратно вверх. Неосознанно или же намеренно, Юнги грубой лаской заводит себя лишь сильнее с целью показать любимому, каково положение дел. — Считаешь, я в состоянии это контролировать? — кончиком носа гладит щеку жреца вдоль скулы, низким голосом наговаривая: — Сколько тебя просить, не говори о том, чего не ведаешь, жрец, а если ведаешь – пощади. Юнги любит делать вид, будто в их паре потерявший рассудок он один. — Я люблю тебя, — жрец стискивает мужское достоинство пальцами, вырывая низкий рык из плотно сомкнутых зубов. — Тебя и твой узел. Позволь мне пригреть его, Юнги. Обещаю, моё нутро хорошо о нём позаботится, сожмёт и позволит влить столько семени, сколько ты дашь, а потом я буду носить в себе весь день, весь вечер и всю нашу свадьбу твой щедрый подарок. От жреца двух богов будет разить запахом твоего удовольствия. Отвернешь ворот, чтобы поставить при всех брачный укус, и после пронесутся шепотки осуждения, потому что я не только мечен до брака, но ещё и усыпан следами страсти. Я буду таким благодарным, таким покорным для тебя, буду умолять покрыть. Я уже это делаю, Мин Юнги, ради всех богов, обрати на меня внимание, твоя волчица сгорает. Резко поддаваясь бедрами вперед, волк вжимает пару в кору дерева, выбивая вздох неожиданности. Единственный, кого следует облить ледяной водой и остудить – сегодняшний жених, не хитрец Пак Чимин, манипулирующий словами ради поднятия градуса. Зажимая в зубах склянку, чтобы не сковывать движения рук, Юнги разворачивает парня, весьма грубо, к себе спиной. Если тому хочется резкого, грубого секса, он с удовольствием выпустит на волю неприглядную часть себя: прогнёт в пояснице, прикладывая силу в нажатии ладони, поднимет крупные бедра выше и стопой ударит по щиколотке волчицы, негласно приказывая раздвинуть ноги шире. У жреца от подобной небрежности, с налетом власти, дрожат колени. Чимин не признаётся вслух, но порой безмерно хочет ощутить себя слабым, подчиниться, впадая в беспамятство благодаря бескрайнему доверию. До обостренного слуха доносятся шорохи одежды, вероятно, Мин расшнуровывает петли на штанах, а после откупоривает деревянную пробку, выливая масло на стоящий член. От шипения за спиной и влажных звуков дрочки в теле сладко ноет. Чимин сильнее упирается о дерево маленькими ладошками, приставая на носочки. — Кто бы видел, — облизывая выдвинутые клыки, шепчет волк. — Жрец двух богов развращает падшего до удовлетворения среди белого дня волка. В тебе нет стыда. — Во мне нет члена, — Чимин задирает мех шубы, демонстрируя мягкие изгибы круглых ягодиц под бежевыми нательными штанами. — Давай же, вставь его. — Что б меня. Юнги сдирает их, надрывая в нетерпении шлевки. Хаотично, будто не контролирует собственной силы, мечется в нетерпении, хоть и был тем, кто сопротивлялся идее секса на морозном воздухе. Смуглая кожа, темнее ткани одежд, невольно восхищает мужчину в непривычном контрасте. — Ух, – Юнги уверен: сожми красоту иных миров в жмень и положи на весы, задница жреца, налитая упитанностью, перевесит чашу в свою сторону. Раздвинув половинки, он приставляет багровую головку к сморщенному анусу, медленно расталкивая мышцы, и чем глубже член погружается внутрь, раздвигая стенки, тем крепче пальцы впиваются в ягодицы, пропадая в их мягкости, как голова, уроненная на взбитую подушку. — Прости, если будет больно. Больно. Именно то, чего не достает изнеженному телу. Чимин закрывает глаза, отдавая всю инициативу в руки партнеру. Его приоритет – удерживаться на онемевших от удовольствия ногах и с легкой улыбкой принимать ритмичные толчки. Осыпать стонами вместо одобрений, рычащего волка. Возможно ли, что годы сдерживания желаний выливаются в бесконечную череду актов? На этой мысли жрец закатывает глаза, царапая отросшими когтями кору, отвечая самому себе: “нет”. Ему ни при каких обстоятельствах не насытиться крепким стояком уже мужа при следующем интиме. Станет годами по первому зову раздвигать ноги в стороны и сводить от потрясающих оргазмов, ведь Мин Юнги по-другому не умеет. Всегда старательный. Отдается без остатка, не смотря на загнанное дыхание. Проталкивает развязанный у основания узел глубже, собирая ткань туники в кулак, будто растянутая тряпка на спине жреца поможет насадить до упора, потяни он ее на себя. Будто может вынудить слиться два течения в единое русло своей непомерной жаждой. — Принимай, жрец, — горделиво рокочет он, замирая в горячей плоти. — Всё, что не сможешь удержать тут, — кивает на ягодицы, пусть и понимает, что Чимин не видит жеста. — Вылижешь благословенным языком. Южанин задыхается в громком стоне. За недели, заставшие их в одной постели, ему ни разу не приходилось сосать член Юнги. А ведь он хочет носом вкусить запах кожи в паху волка и горько-солоноватую сперму на кончике языка, пока вязкая жидкость обжигает горло. — Юнги! — кричит жрец, откидывая голову назад. — Сейчас упаду. Мужчина хватает под локоть возлюбленного, чего оказывается недостаточно. Не задумываясь, он сжимает русые пряди на затылке второй рукой и тянет на себя, вынуждает встать ровно, опираясь спиной о его торс. В проснувшемся раскаянии волк пытается взглянуть на лицо партнера: ему важно знать, что он не причинил непрошеной боли, не обидел чуткого к малейшему проявлению неуважения в свою сторону жреца, но всё, что он находит, – закатанные под веки карие радужки. Из широко раскрытого рта, прежде весьма громкого, не вырывается даже тихого шипения. Чимин будто выпал из реальности: тихо дышит, пугая до ужаса отстраненностью. Длинные пальцы Юнги перемещаются на грудь, подушечками слепо находя обнаженную кожу под распахнутым воротом, чтобы успокоить себя гулом бьющегося сердца. Он ощущает это, как каждый удар отчетливо отбивается о фаланги, притупляя смятение зверя. Юнги состояние жреца описывает для самого себя – экстазом. Не тем, что испытывает Мин, кончая из-за плотно сжатого узла внутри потрясающей задницы. Пусть и такое удовольствие сводит с ума. Запечатанным на несколько минут в сладкой вязке, он вылизывает шею, Не мешает таинственному откровению, которым самозабвенно поглощен Чимин, но оставляет засосы, наливая их сливовым оттенком. — Люблю тебя, — шепчет он в никуда, от потока эмоций. — Только тебя. Единственный. Благословенный во всем. Неповторимый. Невероятный. Достойный большего, чем я могу дать. Юнги душит отчаяние. Достойный большего, чем он мог позволить себе одарить жреца. Он и любой другой. — Богам повезло застать твое рождение. — острые клыки царапают смуглую кожу. — А мне – присвоить твое сияющее совершенство. Моя волчица, мы все, континент и боги, ослеплены твоим существованием, поэтому возвращайся. Больше не в состоянии делить внимание Чимина с кем-либо. Мутные глаза наполняются блеском. Горячее дыхание позади опаляет ухо, оставляя капли влаги, напоминающие росу, на длинных серебряных серьгах Чимина. Он пробуждается стремительно, врываясь в реальность с внезапным толчком, выкинутым из иллюзий видений навстречу оргазму. Бедра напрягаются в последний раз, не желая расставаться со спадающим возбуждением, но удовлетворение и эйфория переполняют душу, от чего парень валится на снег, ударяясь коленями. Беспокойство в глазах Юнги столь очевидное, подтверждается стремлением помочь встать или пасть на земь рядом, однако парень останавливает его. Неуклюже, без свойственной плавности, натягивает штаны на бедра, елозя на сугробе, чтобы наконец принять удобное положение. На коленях перед Юнги. Рычание громогласно разрывает пространство. Вороны, сидящие на возвышенности хвойных деревьев, взмахом крыльев покидают прежде тихий лес, стремительно взмывая чёрными пятнами в небо, скрытое за густой зеленью. — Тише, грозный волк, — даже смех жреца завлекающий. Мужчина предполагает, в каком ревностном состоянии станет отворачивать ворот туники и обнажать миллиметры тела возлюбленного перед остальными. Не достаточно ли сражающейся на смерть красоты лица? Для чего делиться ещё и сокровенным? — Позволь мне отблагодарить тебя. Пухлые губы мягко накрывают головку члена, измазанную стекающей спермой. Их мокрый жар увлекает за собой, сосредотачивая все ощущения там: на маленьких ладошках с россыпью колец, старательно ласкающих поджатые яица и раскрасневшихся впалых щеках. Руки Юнги дрожат, будто настигла тряска. Непослушные пальцы зарываются в русую копну, вырывая довольное урчание из горла волчицы, что одобряет происходящее. Чимину особенно нравится, когда хватка на голове усиливается, а бедра волка толкаются вперёд, напоминая классический секс. Мин Юнги трахает жреца в рот. Ему и вовек не расплатиться с Луной за столь щедрый подарок. Какие заслуги в скоротечном цикле позволили иметь честь возвышаться над избранником богов? Греховно удовлетворяться устами, в которые высшие силы вкладывают свою истину, но он – живой оборотень из крови и плоти – не может сопротивляться непомерному соблазну. Мин не надеется кончить во второй раз, наоборот, пытается оттянуть пыхтящего жреца, встречая сопротивление. Что ни день, то испытание на прочность. — Нет же, — кулак сжимается на затылке, насильно оттаскивая парня. Крупная головка с влажным причмокиванием покидает влажный рот, а на смену приходит шипение. Чимин впервые обнажает оскал против возлюбленного, разъяренно негодуя. Волк неверяще усмехается в ответ, ему откровенно весело от неоднозначности ситуации, ведь волчица только что обругала суженного за прерванный минет. Царапает отросшими когтями ткань тёмных штанов на бедрах мужчины, откидываясь в звериное начало сущности. — Я был не прав, прости. Открой рот пошире, мне следует покрыть это особой тщательностью. Юнги кивает на раскрасневшееся лицо, на котором гнев сменяется недоверием, будто он передумает сделать обещанное в любую минуту. И тем не менее. Жрец распахивает пушистый ворот мехов, приспуская на плечах, чтобы не испачкать, и медленно открывает рот, вынимая язык наружу, едва не касаясь кончиком собственного подбородка. От увиденного волку приходится пережать член у основания, не давая повторно распуститься узлу. Жрец сведёт неподготовленного к чрезмерной эротичности волка в могилу гораздо раньше собственных пророчеств. Для разрядки хватает плотно обхватить ствол ладонью, размазывая остатки слюны в кратковременной, но яростной дрочке. Белое семя вылетает густыми комками прямо на подставленные губы и чётко очерченные скулы. Чимин слизывает, гулко сглатывая, не отрывает томный взгляд глаза в глаза, пальцами размазывая по смуглой коже остатки спермы, будто втирает в себя самый прекрасный аромат. Немного жаль, что в бане им придется смыть смешанные запахи. — Тебе нужно поесть, — бездумно бросает первое пришедшее на ум, лишь бы уйти с холода. Разожженный камин и еда – то, что приманит волчицу быстрее всего вернуться в их дом, успокаивая нужду видеть среди привычной обстановки возлюбленного. — Надеюсь, у бабушки будет вяленое мясо и заваренные травы. — У Ынхен? В ответ Чимин кивает, вставая на ноги. Мех возвращается на шею жреца, и довольный рокот мягкой волной проходится по груди. Расслабленность портит урчащий желудок, и он ждет, что Юнги, всегда подмечающий каждую нужду, пожалеет: приобнимет, теснее прижмет к себе или чудесным образом вынет из-за пояса те мешочки с припасами, которые всюду таскает с собой, но мужчина дерганно зашнуровывает петли на паху, становясь раздраженным. Более того, совершает до боли знакомое действие: поднимает большую горсть слипшегося снега, обтирает лицо и засовывает за шиворот остатки, рыча от ледяных капель, стекающих вниз. — Что это значит, Юнги? — бровь жреца вопросительно поднимается. Шоу с показным недовольством продолжается, только тактика меняется. Взрослый мужчина, стремительно подбирающийся к четвертому десятку, – скулит. — Не ходи к ней. Разве тебе не нравится наша постель? — Юнги перетаптывается с ноги на ногу, в ворохе эмоций пытается приводить выигрышные аргументы, переманивая. — Отдохни пока топится баня. Хочешь поешь в кровати? Я придвину тумбу, дам сушеных ягод, скажи, что ты хочешь ещё, и я сделаю. Старуха не сумеет позаботиться о тебе как твой суженный. Ну же, передумай, жрец. Смех раздается эхом. Мягкий и текучий, как мед. — Мне нужно готовиться к свадьбе, — остатки веселья скачут через слово, но оборотню неймется. Он в панике. — Не переживай, в доме вожака для меня найдется тарелка еды и немного теплой воды. Лучше бы молчал. Священные воды, не хватило догадливости умолчать о том, где именно будет ждать предшественница вместе с другими волчицами. Лицо Юнги вытягивается в возмущении. — Что же ты делаешь, Мин Чимин?! — он вновь вжимает жреца в ствол дерева, носом ведя по русым прядям на виске. — Опустошаешь мои яица, выжимаешь из члена последние капли, а теперь идешь домой к тому, кого первым приметил в супруги? Как я должен реагировать? — Как всегда, — жрец упирается одним пальцем в сильное плечо, отталкивая от себя оборотня. Тот с легкостью поддается, не помышляя пользоваться физическим превосходством. — Не перечь мне и помни, почему жрец двух богов решил делить с тобой одну фамилию. Можешь не провожать, не хочу подобной сцены на глазах односельчан. Юнги поджимает губы, отводя взгляд в сторону. Он самую малость обижен жестокостью возлюбленного, всегда без сомнений покидающего общее пространство. Не нужно безумства чувств, подобных его собственным, просто иногда волк мечтает увидеть такую же отчаянную нужду в карих глазах: отражение сильнейшей привязанности в минуту слабости, однако Чимин уходит, не оборачиваясь. Возвысил до небес фальшивой покорностью. Скинул невесомым касанием. Утвердил беспомощность Юнги вновь. Мелькает вдалеке исчезающим силуэтом, оставляя одного. Возможно, смерть Чимина будет ощущаться так же, с привкусом надежды о скорой встрече. Грустные мысли в день свадьбы одолевают покинутого волка. Именно поэтому он перестал любить тишину, чьё пристанище в былые дни оставалось самым искомым. Ноги ведут по следам волчицы, втаптывая под своей стопой более длинный и широкий свежий след, но им суждено на время разминуться. В срубе, где витает запах мыла и пара влажных полотенцев, перекинутых через лавки обеденного стола, Юнги надеется найти остаточное присутствие любимого. Он даже не хочет греть воду для себя по приходу. Молчаливо раздевается в предбаннике, смотря на деревянный ковш, плавающий в огромном ушате, скрепленного для герметичности металлическими кольцами. Их форма схожа с единственным комплектом украшений, что имел мужчина. Ему нравится идея неожиданно удивить проколотыми мочками ушей суженого, пусть ничем, кроме отцовских серебряных серег в виде месяца, изогнутых острыми концами во внутреннюю сторону, похвастать не сумеет. Они будто круг, не сумевший сомкнуться до логического завершения. Символично выше всякой меры. Старший Мин оставил их, не желая очернять память о предыдущем браке, сыскав отвратительную страсть на стороне. Теперь, примерив на себя шкуру влюбленного без остатка волка, мог ли Юнги обвинять родителя в неверности столь яростно? Богиня уберегла от ошибок молодости в виде раннего брака, спасла от мук выбора между семьей и обжигающими чувствами, в чём не повезло другим, но если представить, изобразить как явь женатого Мин Юнги на глубоко несчастном супруге от его холода, он поступил бы как отец. Лбом бросился бы наземь, рыдая, опозоренный неверностью. Луна знала, и лишь потому, что любимец из оборотней не мог носить клеймо любовника, смилостивилась. Благосклонна к волку, помнящему о покровительнице севера. Юнги выливает наполненный ковш на голову, смывая пот с бледной кожи тела, увитого шрамами и нитями синих вен. Его пожалели боги, но не волчица. Тонкий палец, с кольцом, как лоза обвивающим фалангу, беспощадно упирается в плечо. Отталкивает. Улыбка на пухлых губах, отекших после поцелуев. Покоряет. Карие глаза под густыми ресницами, смотрящие насквозь. Губят. Тонкая спина под мехами, ускользающая с поля зрения. Теряет пульс. — Забери меня с собой, — просит в тишину, уверенный, что просьба не пропадет бесследно: Чимин неведомым ему образом услышит. — Куда бы ни отправился в этом мире или в иных, – пригласи, и я последую. Остатки воды утекают сквозь пальцы ног. Позднее серьги в ушах блестят, как и расшитый серебряными нитями ворот белой, идеально подогнанной под стройный торс и бицепс рук, рубашки. Мужчина поднимает отполированную оловянную пластину, обрамленную сложным витиеватым узором, бегло оглядывая отражение в ней. Ему некомфортно от чрезмерной украшенности и отсутствия свисающих вдоль лица черных локонов, но толпа быстро бросит разглядывание волка, как только жрец ступит на берег священных вод. Река. Юнги импульсивно решает, за долгие часы до начала обряда, отправиться к ней, в надежде приглушить тоску, вперемешку с волнением. Накидывает немного влажную светло-серую шубу, забрасывая в карман две коробочки с украшениями. Одна маленькая и аккуратная, вторая длинная, занимающая все оставшееся место. Результат кропотливой работы над изделиями. Вопреки ожиданиям, берег темных вод не пустует. Намджун с несколькими волками вальяжно расхаживают, на повышенных тонах что-то обсуждая. Не рядом с жрецом, вот что важно. — Намджун! — Мин подходит едва не вплотную, переключая внимание на нечто поистине огромное, укрытое десятками рулонов мешковатой ткани и связанное веревками для надежности. — Приветствую богиней Луны, что это? Глава улыбается. Смотрит в упор на друга, собирая морщинки вокруг глаз от неподдельных эмоций и с силой, от души, хлопает по плечу. — Ты посмотри, какой, а! — очевидно, намекает на внешний вид жениха. — Волчицам остается кусать локти, что не проявили большей настойчивости в твоем обольщении. Тебе очень идет белый. Намджун бросает мимолетный взгляд на серьги. В восхищении непривычным видом всегда сдержанного волка совсем упускает из виду важный вопрос. — Что это? — повторяет Мин. — Столбы предков. — короткий, до невозможности обыденный ответ ввергает старшего в шок. Мин отказывается верить ушам, пусть глаза отчетливо анализируют, сводя нити к правдивости слов главы. — Все четыре? — Юнги прочищает горло, пока пальцы на руках потряхивает. — Старшие согласились перенести из второй части деревни реликвии верующих, что происходит, Намджун? — Жрец Луны, единственный со времен первых оборотней, общающихся лично с богиней у берегов первоисточника, женится на потомке хранителя Луны. — мужчина хмыкает, коротко подмигивая. — Может, нам суждено застать рождение второго хранителя северных земель или нового жреца, разве повод не достаточный? Всё, о чем теперь может думать Юнги, – насколько воодушевят Чимина установленные громоздкие столбы с объемной резьбой истории их стаи прямо в месте обмена клятвами. — Я помогу. — Не марайся, вождь юга явится с минуты на минуту, будет вполне достаточно для подмоги. Позволь жрецу увидеть тебя таким, для наших пар свадьба – нечто большее, чем брачная ночь. Басистый смех, с глубокими перекатами голоса, вновь вынуждает Намджуна улыбаться до боли в щеках. И то правда. Если волк стремится к браку, дабы вгрызться клыками в желанную плоть и указать остальным на свою победу в борьбе за внимание избранника, то для волчиц – очередной прекрасный выход под радостные возгласы соплеменников. В случае Чимина – завистливые. — У меня есть просьба. — Юнги вынимает маленькую коробочку, вкладывая в широкую ладонь главы. Тот удивленно приподнимает бровь, догадываясь о содержимом, однако не удерживает любопытство: ногтем большого пальца приоткрывает на несколько миллиметров легкую крышку, щурясь. Отблеск прозрачного камня, со множеством граней, под дневным светом переливается разными цветами. Вожак цокает, принимая подкуп. Пока никто не видит, прячет подарок для своего супруга и потирает шершавыми подушечками пальцев подбородок. — Какая? — Хочу, чтобы брачная ночь затянулась на неделю. — лицо Намджуна вытягивается, даже губы беззвучно размыкаются, не находя чем парировать. — Замени меня на стайной охоте и приструни смотрителей Парфенона, чтобы не бегали к нашей двери после рассвета. — Неделя. Не многовато ли? — вожак предчувствует, сколь вымотанным будет. — Нет, и я забуду об оплате за другое, краденое кольцо. — Что ж, — Джун отводит взгляд после упоминания о нечестно добытом украшении, откашливаясь, будто поперхнулся. — Я должен поощрять стремление к увеличению численности нашей стаи. Ты уж постарайся, друг. Десны обнажаются в мечтательном оскале. О, Юнги намерен на славу постараться. Достойный волк севера сыщет репутацию самого радетельного, если уже не сыскал, среди помогающих будущему супругу в сборах.