Анамнезис

«И воззрел Господь на Каина и на дар его, а на Каина и на дар его не воззрел. Каин сильно огорчился, и поникло лице его». Быт. 4:4-5

***

Рай. Библиотека Воспоминаний. Возвращение в свою обитель должно было ощущаться как исцеление. Как погружение в теплые, ласковые воды после долгой дороги по пустыне. Но для Богдана золотой свет Библиотеки казался сегодня тусклым, а привычная тишина — давящей. Он стоял перед бесконечными стеллажами, но его пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, не решались прикоснуться к кристаллам. Перед его внутренним взором стояло одно-единственное изображение: пара глаз цвета расплавленного золота, в которых на миг мелькнула не чуждость, а… понимание? Интерес? Его собственная руманец, выступивший на щеках при том взгляде, казался ему теперь клеймом, пятном слабости на безупречном лике архангела. Он попытался утолить странную жажду, скопившуюся у него в груди, привычным способом — работой. Его рука потянулась к ближайшему кристаллу, излучавшему ровное, спокойное сияние. Воспоминание о матери, качающей младенца. Абсолютная, чистая любовь. Но сегодня его привычная отрада не приносила утешения. Она казалась ему… пресной. Его взгляд упал на дальнюю полку, в тот самый темный угол, куда он редко заглядывал. Туда, где хранились воспоминания не о тихом счастье, а о страсти. О силе, что ломала судьбы, толкала на безумства, смешивала боль и наслаждение в один ослепительный коктейль. Он парил туда, почти не отдавая себе отчета в своих действиях. Его пальцы обхватили холодный, чуть шероховатый кристалл. Внутри него бушевала гроза из алого и черного тумана. Воспоминание о земной любви, плотской и всепоглощающей. Той, о которой в Раю говорили шепотом, как о болезни, стоящей на грани с грехом. Обычно Богдан касался таких кристаллов лишь затем, чтобы проверить целостность. Сегодня же он позволил его энергии коснуться себя. В висках застучало. В ушах прозвучал неистовый стук сердца — не его, чужого, человеческого. Он почувствовал жар на коже, сладостный укус зубов в губу, опьяняющую тяжесть другого тела в объятиях, пьянящий аромат пота и кожи… Это было хаотично, грубо, пугающе… и ослепительно ярко. Он резко отдернул руку, словно обжегшись. Его собственные ладони были ледяными. Дыхание сбилось. По его щекам, горящим от стыда и какого-то непонятного волнения, скатилась слеза — чистая, прозрачная, но рожденная от прикосновения к тьме. «Что со мной?» — прошептал он в ошеломленной тишине своего разума. Он должен был найти покой в свете, а его потянуло к огню. Он должен был забыть тот взгляд, а он искал ему подтверждение в самых запретных уголках своей библиотеки. Он чувствовал себя как Каин — отвергнутым, неправильным, внезапно осознавшим, что его дар, его сущность, больше не находят отклика у того, кому он служил всю вечность. И от этого осознания его лицо поникло, а на душе легла тяжесть, которой не было места в Раю.

***

Ад. Берег Реки Забвения. Ад встретил Олега привычным гулом страданий. Воздух, пропахший серой и отчаянием, должен был бодрить, как глоток крепкого вина после утомительной церемонии. Но сегодня его вкус был горьким и плоским. Олег машинально проходил по своим владениям, его острый взгляд скользил по душам, корчащимся в огненных реках и ледяных пустошах. Он должен был испытывать удовлетворение от созерцания идеального, выверенного тысячелетиями механизма возмездия. Но его мысли были далеко. Он видел его. Этого архангела с глазами цвета ясного неба и лицом, на котором так ясно читалась вся его незапятнанная, скучная добродетель. Но была и дрожь в тех идеальных руках. И румянец. Румянец, вызванный им, Архидемоном. Это было… интересно. Как новая, сложная пытка, которую он еще не испробовал. Его шаги привели к одному из самых заурядных грешников — душе лицемера, вечно обреченного корчить улыбки, в то время как скорпионы пожирали его изнутри. Демон-надсмотрщик почтительно замер, ожидая вердикта или очередной язвительной шутки. Олег смотрел на это страдание, но не видел его. — Этот, — хрипло проговорил Олег, кивая в сторону грешника. — За что он тут? Надсмотрщик удивленно заморгал. —Лицемерие, господин. При жизни обманывал ближних, притворялся святым, дабы… — Да мне его житие не нужно, — оборвал его Олег. — Я спрашиваю… Он кого-нибудь любил? Повисло тяжелое молчание. Скорпионы на мгновение перестали шевелиться. Надсмотрщик смотрел на Олега так, словно у того выросла вторая голова. — Я… я не знаю, господин. Это не вносится в реестр грехов. — Жаль, — неожиданно для себя самого произнес Олег. Он смотрел на искаженное болью лицо грешника и вдруг поймал себя на мысли: а ведь этот жалкий лицемер, возможно, тоже кого-то целовал с тем же исступлением. Может быть, его ложь была попыткой удержать ту любовь? Или защитить? Мысль была настолько чужеродной, еретической и глупой, что Олег фыркнул, пытаясь ее отогнать. Но она засела в нем, как заноза. Он всегда видел грех, наказание и справедливость. Сегодня он впервые увидел за грехом… причину. Слабость. Почву, на которой он произрос. И эта почва пахла не серой, а чем-то иным. Что-то в этом аромате напоминало ему тот самый, пойманный им мимолетный запах Рая, что исходил от Богдана — свежесть после грозы и что-то неуловимо сладкое. Олег резко развернулся, отшвырнув от себя навязчивые мысли. —Удвойте скорпионов, — бросил он через плечо надсмотрщику, стараясь вернуть привычную жесткость в голос. — Мне не нравится, как он корчится. Недостаточно убедительно. Но даже собственный приказ прозвучал для него фальшиво. Он шел прочь, а в ушах у него стучал не стон грешника, а тихий, ровный голос, произносящий: «Всему свое время». И он с удивлением обнаружил, что ждет, когда же это время настанет снова.