Анамнезис

«Не заботься о том, чтобы нажить богатство; оставь такие мысли твои. Устремишь глаза твои на него, и его уже нет; потому что оно сделает себе крылья и, как орел, улетит к небу». Притч. 23:4-5

***

Проникнуть на окраины Рая было делом не столько сложным, сколько бессмысленно рискованным. Зачем демону, чье естество было воплощенным анти-светом, добровольно забираться в место, где каждый фотон мог стать оружием против него? Глупость. Чистейшей воды авантюра. Именно поэтому Олег это и сделал. Он не стал прибегать к помощи других — его статус позволял знать маргиналии мироздания получше иных стражей. Между мирами существовали щели, своего рода слепые зоны в божественном зрении, проходы, известные лишь тем, кто искал не дорогу, а возможность заблудиться. Один такой лаз он и отыскал — трещину в ткани бытия, затянутую сияющей паутиной, которую он аккуратно, с почти хирургической точностью, разрезал когтем. Его появление в Райских Садах не сопровождалось грохотом или вонью серы. Он возник как черная дыра, поглощая на мгновение весь свет вокруг, чтобы через секунду сжаться до почти невидимой человеческому глазу тени, застывшей среди серебристых листьев Древа Познания. Отсюда, из этого укрытия, открывался вид на террасу Библиотеки Воспоминаний. И он был там. Богдан. Олег ожидал увидеть сияющего, невозмутимого архангела, парящего в ореоле собственной святости. Но увидел нечто иное. Богдан сидел на низком парапете, его крылья были безвольно опущены, а плечи ссутулены. Он потирал виски длинными пальцами, а его лицо, обычно озаренное тихим светом, выражало усталость и глубокую, неподдельную инсомнию духа. Он перебирал свиток, но взгляд его был пустым и устремленным в никуда. Это зрелище поразило Олега сильнее, чем любое проявление ангельской мощи. Он видел его уязвимость. Его человечность, той самой, что должна была быть вытравлена у существа такого порядка. И это не вызывало презрения. Вызывало… жгучий интерес. Вдруг Богдан вздрогнул и поднял голову. Его взгляд метнулся по саду, прямо к тому месту, где таилась тень Олега. Он не видел его, но чувствовал. Не как угрозу, а как смутное, тревожное присутствие что-то знакомое, как отзвук недавнего сна. — Кто здесь? — тихо спросил он, и в его голосе была не праведная ярость, а усталая настороженность. Олег замер, не смещая даже молекулу воздуха вокруг себя. Игра была на грани провала. И тут случилось то, что не планировал никто из них. Один из кристаллов на столе Богдана — тот самый, темный, с воспоминанием о страстной любви, — вдруг вспыхнул алым ядовитым светом. Энергия, которую Богдан нечаянно пробудил своим волнением и близостью чужеродной сущности, вырвалась на свободу. Из кристалла вырвался клуб багрового тумана, который с грохотом, неестественным для тишины Рая, материализовался в искривленную, мучительную фигуру — фантом того самого воспоминания, искаженный болью и желанием. Существо завыло, и в его голосе слились воедино экстаз и агония. Оно ринулось к Богдану, не для атаки, а с желанием поглотить, втянуть его в свою болезненную страсть, слиться с ним. Богдан отшатнулся, подняв руку. Луч чистого света ударил в фантом, но не рассеял его, а лишь разозлил, сделав более плотным и яростным. Энергия Рая была неэффективна против этой формы тьмы, рожденной не из зла, а из избытка искривленного чувства. Олег наблюдал за этим всего лишь мгновение. Его демонская природа, настроенная на подавление любого хаоса, среагировала раньше, чем успел подумать разум. Он не раскрыл себя, нет. Но тень, в которой он прятался, вдруг ожила и удлинилась. Из ее глубин, словно щупальце спрута, вырвался сгусток абсолютной, концентрированной тьмы — не адского пламени, а нечто более древнего, силы чистейшего нивелирования. Он не ударил по фантому. Он погасил его. Багровый туман встретился с чернотой и беззвучно схлопнулся, испустив последний жалобный вздох, и рассыпался на мириады мерцающих пылинок, которые тут же угасли. Тишина вернулась, став теперь оглушительной. Богдан стоял, широко раскрыв глаза, его рука все еще была поднята в бесполезном жесте. Он видел это. Видел, как тень пришла в движение. Видел, как знакомая, обжигающая энергия на миг прорезала реальность и спасла его от… чего? От воспоминания? Он смотрел прямо на сгусток тьмы, уже отступавший назад, вглубь сада. Он не видел лица, но чувствовал взгляд. Тот самый, тяжелый, золотой взгляд. — Зачем? — выдохнул Богдан, и его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине. Не «Как ты посмел?», не «Убирайся!». А «Зачем?». Из тени, колеблемой теперь уже лишь райским ветерком, донелся тихий, низкий голос, словно скрежет камня по камню, лишенный всякой злобы, но полный невыразимой иронии: — Не заботься о том… чтобы нажить богатство… Не твоя это тьма, архангел. Не твоими методами с ней справиться. Наступила пауза. Два сердца бились в унисон — одно от испуга и непонимания, другое — от адреналина и странного удовлетворения. — …оставь такие мысли твои, — неожиданно для себя самого продолжил цитату Богдан, его губы сами сложились в знакомые слова. Из тени донелся тихий, короткий звук, похожий на смешок. Или на вздох. — Именно, — произнес голос. И тень растворилась, будто ее и не было. Богдан еще долго стоял, глядя в пустоту. Воздух снова стал сладким и спокойным. Но внутри него все бушевало. Он потрогал пальцами то место на руке, куда чуть не впился багровый фантом. Кожа была холодной. Он был спасен. Спасен тем, кого должен был считать врагом. И этот враг цитировал ему Писание. Мир перевернулся с ног на голову. И самое ужасное было в том, что Богдану это новое, перевернутое мироустройство почему-то начало нравиться.