Анамнезис

«И вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь.» Откр. 6:12

***

Я чувствую это раньше, чем видят они. Всегда так. Сначала – тонкий, как паутина, спазм в основании реальности. Вибрация, что отзывается в моих костях, выкованных в ту эпоху, когда свет и тьма еще не научились ненавидеть друг друга, а лишь танцевали свой вечный танец равновесия. Для них же, для этих вечных детей, играющих в солдат своих повелителей, мир все еще крепок и ясен. Они слепы. И сегодня их слепота режет мне глаза острее серпа Луны. Мои шаги бесшумны на мраморе площади Вечного Собора в Раю. Воздух, обычно пропитанный одним лишь благоуханием мира, сегодня трещит от иного – от страха. Он кислый и липкий, этот запах. «…да-да, я слышал от серафима, что стоял у врат! Из бездны выползли тени-скорпионы и начали отравлять корни Древа Жизни!» «Вовсе нет! Это Люцифер готовит новое наступление! Он выковал копье изо льда абсолютного нуля, чтобы погасить наше Солнце!» «Говорят, это сам Господь разгневался на нас! Это кара за… за излишнюю гордыню!» Я останавливаюсь. Мне не смешно. Мне… утомительно. Они судят о конце всего такими жалкими, такими человечными категориями. Скорпионы. Копья. Гнев. Они не видят, что настоящая катастрофа уже здесь. Она тиха и неотвратима. Я поднимаю голову. И вижу. Высоко в «небе», в бесконечно длящемся дне Рая, есть малая звездочка, что светила над полями Безмятежности. Ее свет сегодня не ярок. Он болезненно меркнет, мигает, будто звезда задыхается. Еще одна. Уже вторая за сегодня. И пока ангелы спорят о скорпионах, я один вижу, как от этой звезды расходится в мироздании тончайшая, темная трещина. Аномалия. Последствие того самого вздоха, что вырвался у архангела, когда он произнес имя демона. Мой покой нарушает новый сигнал. Уже оттуда. Из Бездны. Резкий, визгливый, будто лопнула струна на гигантской лютне. Это звук моего внутреннего камертона, что настроен на дисбаланс. Я закрываю глаза, позволяя сознанию упасть вниз, сквозь слои реальности. Ад. Девятый круг. Ледяное озеро Коцит, где вмёрзли во веки веков величайшие предатели. Там никогда не бывает тихо. Там стоит вечный грохот – скрежет льда, хруст костей, вопли отчаяния. Сейчас там – тишина. Не абсолютная. Лед все так же скрипит. Но вопли… вопли замолкли. Тысячи глоток, что века извергали боль, онемели. Не от прекращения мук. Нет. Муки продолжаются. Но они стали… беззвучными. Это новый уровень ужаса, непривычный для Ада. Диссонанс. И я знаю, почему. Потому что в своих чертогах Архидемон, чья обязанность – поддерживать symphony страданий, сейчас не следит за ритмом. Он улыбается. Он думает о золотых волосах и глазах цвета неба. Я открываю глаза. Ко мне подлетает молодой ангел-хранитель, его лицо искажено благородной паникой. —Слышали? На границах Эдема видели вспышки! Наверняка это проба сил! Надо укреплять периметр! Я смотрю на него пустым взглядом. Что я могу сказать? Что периметр не спасет, когда трещина пройдет не снаружи, а изнутри? Что враг уже здесь, и он не со копьем, а с нежностью в сердце? —Делай, что должен, — говорю я, и мой голос звучит как скрежет камня. Он улетает, воодушевленный «поддержкой». Они все видят тень и готовятся сражаться с ней, не понимая, что болезнь уже в крови. Их паника – это шепот на фоне крика, который вот-вот сорвется с губ мироздания. Я возвращаюсь в свою обитель. Серые сумерки моего сада кажутся мне единственным честным местом во всем творении. Здесь нет ни лживого света, ни показной тьмы. Здесь есть лишь баланс. И цена за его поддержание. На столе уже лежат инструменты. Песок Леты, холодный, как вечность. Клинок из слез ангела, что забыл свою первую молитву. Я беру его в руку. Он обжигает холодом. Я готовлюсь. В который раз. В который раз за долгие века. Тень за спиной шевельнулась. Я знаю, кто это, не оборачиваясь. Знаю по тихому шуршанию пухлых крылышек, по прерывистому дыханию. — Брат? — его голосок – щенячий писк на фоне надвигающейся бури. — Это… это конец? Я медленно оборачиваюсь. И вижу его. Моего мальчика. Мое единственное, самое слабое место. Причину всех моих будущих преступлений. В его широких глазах – тот самый животный ужас, которого нет у ангелов с их абстрактными «скорпионами». Он чувствует правду. Сердцем. Вся моя холодная ясность, вся моя тысячелетняя усталость мгновенно тает. Я опускаюсь на одно колено, сравниваясь с ним ростом, и кладу руку ему на голову. —Нет, — мой голос теперь мягок. — Не конец. Это лишь… ночь перед долгой дорогой. Я смотрю поверх его головы в никуда, туда, где двое слепцов своим шепотом роют могилу всему сущему. —«Не бойся, ибо я с тобой; не смущайся, ибо я Бог твой…» — цитирую я, меняя в древнем обете всего одно слово. — Я не дам погаснуть ни одной свече в этой ночи. Ни одной. Я лгу ему. Я должен погасить две самые яркие свечи во всех мирах. Чтобы его маленькая, хрупкая свечка могла гореть и дальше. И от этой мысли на меня накатывает не страх, не боль. Лишь знакомая, до костей пропитавшая меня усталость. Сто лет прошло. Как один день. Как одна вечность. И я понимаю, что начинаю ненавидеть эти столетние юбилеи.