Всё равно я встану

В душевую Диму отвели вечером, сразу после ужина. Собственные руки совсем не гнулись, омывая тело куском хозяйственного мыла. — Это ничего не значит.. Ничего не значит.. – бормотал юноша дрожащим голосом, пытаясь убедить себя, что ничего страшного не происходит. Некоторым опущенным даже нравились такие отношения: сыт, работа определялась не тяжёлая, в тепле и при члене. Вымыть себя там. Пальцем? Он просунул скользкий от мыла палец в задний проход, зажмурившись от отвращения. Дима любил гигиену, но промывать себя там до скрипа ему было ни к чему, а сейчас он вынужден готовить себя как девственницу к первой брачной ночи. Конвоиры наблюдали за заключёнными в прогулочном дворике, отводили в кочегарку зимой и мебельный цех на работу, в банный день ожидали снаружи душевых, вот и сейчас неподалёку стоял охранник. Вымывшись и обтерев тело казнённым полотенцем, Дима натянул на себя тюремную робу. — Поживей, давай, одевайся! – грубо поторопил конвоир. – Не дома! Дима быстро надел ботинки и вышел из душевой комнаты. Чем ближе юноша подходил к камере, тем тошнее было внутри. Он даже не слышал грохота закрываемой металлической двери за собой, робко глядя на Марата. Тот сидел на своей шконке и смотрел на Диму как кот на сметану, разве что только не облизывался. Виталенко молча похлопал ладонью рядом с собой, и Дима, неуверенно, заплетаясь в ногах, подошёл к мужчине, молча садясь рядом. Вроде как петухов руками трогать было нельзя, чтобы приласкать, не было и речи. Но.. — А он?.. Будет смотреть? – еле слышно проговорил юноша, кивая на другого зека, который сидел за столом, тусуя колоду карт. Второй заключённый даже не смотрел в их сторону, делая вид, что он здесь один. — Хочешь, чтобы он присоединился? – насмешливо спросил Марат, неожиданно положив ладонь на колено Димке. Тот содрогнулся всем телом, желая скинуть руку зека, но не посмел. Было бы хуже. — Н.. нет, конечно же нет.. – проблеял парень, чуть не плача. На его моральное состояние Марату, собственно, было наплевать. — Он смотреть не будет. Давняя травма сделала его.. Недействующим в постельной сфере, – шепнул мужчина. Дима сидел прямо, чуть дыша, почувствовав, что Марат шарится у себя в паху. — Хуй мой возьми в руку, – тихо приказал мужчина. – И смотри на него, не отворачивайся. Дрочи ласково, пока я добрый, слышь? Дима уставился на полувозбужденный член зека, высвобожденный из тюремных брюк. Осторожно взяв его в ладонь, начал гонять шкурку органа вверх-вниз. Член Марата стал твердым, значительно увеличиваясь в неумелой руке юноши. Марат смотрел на лицо парня, хрипло дыша. Дима задевал пальцами твердые волосатые яйца мужчины, и сейчас ему не было так отвратно, как в начале. Александров просто хотел, чтобы зек поскорее кончил, но мечтам было не суждено сбыться. — На живот ложись! – снова потребовал зек, и одеревенев, Дима, стянув с себя штаны, послушно лёг на живот. Он зажмурился, услышав возню Марата, затем запахло ромашкой. Крем, наверное. Зек смазал член и начал входить в зад юноши, раздвигая ягодицы руками. Член вошёл медленно, и мальчишка болезненно охнул, заелозив под крепким мужчиной. — Хватит дёргаться! – с придыханием шикнул Марат, начиная набирать быстрый темп в заднице парня.– Больнее будет! Дима всхлипнул, закусив кисть руки, не открывая глаз. Заботливый, блядь! Он чувствовал огромный член насильника у себя в прямой кишке, боль была немыслимая, хотя вроде зек иногда останавливался, чтобы Димка привыкал. Александров не вытерпел и выкрикнул от боли, но, кажется, это только раззадорило его ненавистного любовника. Внутри горело, а вот Марат начал несдержанно постанывать от удовольствия. Его пальцы начали поглаживать напряжённые плечи юноши, но он стал вгонять член гораздо резче. — Терпи.. Ох.. Терпи, соска.. Сейчас кончу.. – мычал Виталенко, слишком долго кончая в растраханный анус юноши. — Девочка моя, блядская..Сашенька.. Виталенко девочка была не нужна, но здесь у опущенных имелись женские клички. Делиться "Сашенькой" с кем-то ещё Марат не собирался. Пока. На зоне привязанностей быть не может. *** Виталенко трахал Диму не каждую ночь, и тот понемногу привыкал к своему новому положению. Работал в швейном цеху, ел отдельно с другими петухами, но его никто не тревожил. Вообще уклад на зоне оказался не таким ужасным, как себе представлял парень. Другие опущенные, если не были под чьим-то крылышком, делали грязную работу, их часто сношали, таких называли "рабочими петухами". Опущенными командовала "мамка", то есть главный петух. Ему давали оплату за мальчиков, например едой, сигаретами. Ею он делился со своими подчинёнными. Без согласия насиловать "обиженного" считалось бесперделом, но всё же если петух провинился, то могли и пожестить для урока, изнасиловав толпой. Начало июня выдалось прохладным, Дима постоянно мёрз, так сказывалось его нервное состояние. Про Жанну ничего не хотелось знать, было понятно, что девушка его презирает. На свиданки приезжала только тетя Таня, женщина заметно сдала при последнем посещении тюрьму. И в этот раз опекун приехала с полным пакетом съестного, не забыв купить сигареты, эта ходовая валюта была на первом месте среди заключённых. В местном магазине с куревом был напряг, подобные товары были запрещены в большом количестве. Курили на зоне много и часто. Телефоны на зоне тоже запрещались, но заключённые ими пользовались, умудряясь познакомиться в соцсетях с так называемыми "ждулями". В комнате для свиданий конвоир превратился в безмолвную статую, внимательно слушая, о чём говорят женщина и молодой заключённый. — Ты болеешь, теть Тань? – встревоженно спросил Дима, с беспокойством вглядываясь в худое морщинистое лицо тёти Тани. — Немножко, – чуть замявшись с ответом, сказала женщина. – Но ты не обращай внимания. Бывает, все люди болеют. Там в посылке печенье, сигареты, карамельки, сухарики. — Спасибо, тётя Таня. Не нужно было привозить много. У нас здесь магазин есть. Ты только не болей, за тобой есть кому ухаживать? — Ну что ты, Дима, – грустно улыбнулась женщина, – я ведь не беспомощная. Ходить могу. Дети рядом, не беспокойся. Время быстро пролетит, Дим. Выйдешь и что-нибудь придумаем. — Конечно. – через силу жизнерадостно ответил юноша. – Всё решим потом. Оба понимали: по-прежнему уже никогда не будет, но надежда не уходила, а значит, надо было терпеть для того, чтобы выйти отсюда и начать жить. А он будет жить, назло судьбе, будет. *** Красивых молодых осуждённых на зоне было немного. Сашенька был красив и юн, такому на воле жить да радоваться, а вышло иначе. У кого бабло, тот и прав, так есть и будет всегда, Виталенко это уяснил уже очень давно. Новенький петушок кричал от боли, когда Виталенко трахал его на нарах, хотя, ей-богу, он старался делать это не так жёстко, как привык. После нескольких раз Сашенька расслабился, и Марат чувствовал, как тому хочется ласки, обычных поглаживаний. Петухов имели без предварительных нежностей, так было заведено на зоне, но правила существуют, чтобы их нарушать. Сегодня ночью Марат трахал Сашеньку раком, прикасаясь по очереди к напрягшим вдруг яйцам и вставшему члену. Петушок возбудился, и это возбуждение в двойном размере хлестануло по чувствам мужчины. Не так часто принимающий мог возбудиться, когда его сношали. Сашенька прерывисто задышал, и зек рывком приподнял парня мокрой от пота спиной к своей груди, сильно прижав. Пальцы свободной руки немного сжали горло юноши, и тот захрипел, пытаясь убрать ладонь мужчины. Виталенко нравилось немного душить того, кого он имел. Тогда "соска" напрягался, и мышцы ануса сжимали член Марата. Это было настолько охуенно, что можно было и не остановиться, убив опущенного по неосторожности. Но Виталенко хорошо держался, ведь всё приходит с опытом. Пацан смазлив на рожу, но совсем обычный, а Виталенко нравится с ним больше, чем с теми, кто был на его члене. Марат много чего разузнал о нём у начальника тюрьмы: "Сирота, но повезло, воспитывался у опекунов, есть своя квартира и учился ведь. А потом из-за одной гнили и отсутствия у себя мозга пошёл по этапу. Стоило ли это того?" Марат никогда не любил, он не знал родительской любви, потому что сам вырос в детском доме. Затем интернат, где приходилось доказывать, что ты не верблюд, кулаками. Первый опыт с парнем случился именно в там, а дальше – привет разгульная жизнь. Она и заманила иллюзией лёгкости, направив его по кривой дорожке. Виталенко понимал, что виноват сам, захотелось легких денег, хотелось бить до крови на костяшках тех, у кого были эти самые деньги. В душе Виталенко знал: он мстил им, потому что у тех других зачастую было всё, а он прокладывал себе дорогу в жизнь буквально сдирая кожу с локтей. И на зоне тоже по первости пришлось не сладко. Мальчишка уснул, и гнать его с узкой шконки стало жалко. Жалко, бл... Обычно пацан спал возле неё. Матрас у давалки толстый, одеяло, подушка есть. Ну драил камеру Сашенька, так это и была вся "домашняя работа". Жалко у пчёлки! Марат долго смотрел на спящего Димку, сомневаясь: гнать, нет? Сокамерник лишь осуждающе покачал головой, но ничего не сказал, отвернувшись к стене на своей шконке. Вздохнув, Марат презрительно цыкнул, ложась рядом с Димой. Зато тепло. Наконец-то человеческое тепло. Димка прошептав что-то непонятное во сне, уткнулся носом в голое плечо зека. Виталенко дёрнулся, но как лежал на спине, так и остался в таком положении. *** Днем, перед обедом, в швейный цех за Александровым явился конвоир. — Юрий Евсеевич велел привести, собирайся, Александров. – безлико отчеканил вертухай. Дима ничего не спрашивая, молча прошёл вперёд, чувствуя спиной внимательный взгляд своего стражника. Доставив заключённого до кабинета, конвоир остался снаружи. Начальник тюрьмы, седой мужчина с мудрыми глазами, жестом пригласил Диму присесть на стул. Дима осторожно присел, вспоминая, как впервые его так же привели в кабинет к следователю. — Как сидится, Александров? – без намека на иронию спросил Загорский. — Всё нормально. – бесцветным голосом ответил Дима, опуская глаза. Уши вспыхнули от стыда, наверняка начальник в курсе, что заключённого пользует один из авторитетных зеков. Зона реальная и зона киношная разительно отличаются. Теперь Димке самому смешно, как он мог принимать за чистую монету все то, что прогоняют по телевизору или интернету. — Очень замечательно, – медленно проронил мужчина, опёршись о столешницу локтями, он поставил подбородок на сцепленные в замок пальцы. – С прискорбием вынужден сообщить, что твоя опекунша Скворцова Татьяна Ильинична скончалась сегодня ночью в своем доме. Сердечный приступ. Спасти не успели. Позвонила ее приёмная дочь и просила тебе передать, Александров. Плохо. По хребту снова прошелся знакомый холодок, в животе слишком громко булькнуло. Дима с усилием сглотнув, пустым взглядом посмотрел на начальника тюрьмы. — Мама.. — Соболезную, Дима, – мягко сказал Загорский. – Завтра на смену можешь не выходить, и сегодня пойдёшь только на обед и ужин. Всякое в жизни бывает, ты держись, Александров, когда-нибудь станет легче. Дима вышел из кабинета, не чувствуя ног, дойдя под конвоем до камеры, он тут же бухнулся на матрас рядом со шконкой Виталенко. В камере пока никого не было, заключённые ушли на обед, но Александрову было не до еды. Единственного близкого человека не стало, и он никому больше не был нужен.