Всё равно я встану

С другой стороны, выходило не так уж плохо. Димка под защитой, а то, что зад приходится подставлять, так это не от него зависит. Он старался вести себя как обычно, несмотря на удручённое состояние. Плакал лишь в швейке, тихо, чтобы никто не заметил. Смерть тети Тани прибавила тяжелый груз вины на душу. Дима, словно вьючный верблюд тащил на спине этот груз, не смея скинуть. Тётя Таня даже не намекала, что у нее проблемы с сердцем, а он, дурак, ничего не спрашивал. Дима сел, и это тоже не могло не сказаться на её здоровье. Это он виноват, во всём виноват! — Хватит, Шурка, кукситься. – грубовато бросил в его сторону Марат, когда юноша только закончил прибираться в камере и дальнеке ( туалете). В современных тюрьмах туалет выглядит более цивильно, а в обычных камерах "дальняк" закрывается плотной шторкой, там же и умывальник. В камерах для блатных у туалетов имеются двери. Димка насуплено посмотрел на Виталенко, не скрывая своей неприязни. Всё понятно, что до Александрова нет никому дела, никто не будет его утешать, но неужели просто нельзя понять его горе?? — Да не смотри так! – досадно скривился мужчина, доставая из пакета, брошенного наспех возле шконки, пару банок хорошей говяжьей тушёнки и плитку шоколада. — У меня ещё кофе есть, потом чайник поставим, а пока бери! – он поставил всё это на стол. В камере имелась розетка и недавно приобретённый электрический чайник. Дима недоверчиво бросил взгляд на тушёнку и шоколад, робко подходя к столику. — Спасибо. – выдавил из себя юноша, закусив губу. Черт! Марат невольно застыл, разглядывая нервно-тонкие черты лица Димы. Что сейчас было такое, если не ухаживание? Еда эта треклятая! Типа того, когда самку нужно сначала накормить, а потом пользовать? Вот сегодня ночью и попользует, хватит уже Сашеньке нюни распускать, и так несколько дней не трогал. *** "Так гляди и привыкну к тому, что меня ебут!" – недовольно думал Дима, с сомнением разглядывая брючину штанов, которую только что прошил. Он даже и не думал никогда, что будет шить, и сейчас получалось не очень, иногда приходилось переделывать свою работу и слушать ор бригадира. Вроде не руками шьет, но ведь надо приноровиться ещё. Он вспоминал вчерашнюю ночь. В камере душно, второй зек, как обычно, превратился в "валенок": мол, ничего не слышу, ничего не вижу. А вот Димка, похоже, спятил, когда сам подавался бедрами назад, поглубже насаживаясь на член зека, который трахал его лежа на боку. Шконка узкая, но они как-то вмещались. — Дрочи себе, хочу услышать, как тебе хорошо! – Виталенко прикусил его шею, вдалбливаясь в парня всё жестче и быстрее. В тесноватой камере каждый вздох звучал слишком громко. И Димка почти стонал, дроча себе, вдыхая запах их немытых тел, и ему нравилось, нравилось, блядь! Но было бы смешно думать о чем-то более серьёзном. Это тюрьма, и его пользуют, пока он нужен, на зоне нет романтики, а есть бартер: ты – мне, я – тебе. Уже в начале августа воздух пах осенью, понемногу начали опадать листья с деревьев. В прогулочном дворике зеки, покуривая, делились последними зоновскими новостями. Дима сидел на скамейке для таких, как он, слушая перешёптывания молодых петушков, которые не обращали на него внимания. — Сегодня утром новенького приняли. Красивый. Редко тут такие бывают, сто пудов, его уже кто-то из авторитетов присмотрел! — Ага, херувимчик! Видал! – хохотнул другой. – Один точно не останется! Дима постарался не вслушиваться в "бабские" сплетни, и своих мрачных мыслей хватало. На обеде он увидел того, о ком балакали петухи. И правда: русоволосый, глаза синевой отливают, черты лица ровные, и тело подкачанное, красивый. Пялились на него многие. Только вот одно не понравилось: Марат не сводил глаз с этого новенького, изредка кривя губы в улыбке. Неприятно. Почему так ожгло внутри? Что это? На ревность похоже. Дима чуть не простонал вслух от досады. Этой ночью Диму не трогали, Марат просто принес ему банку сгущёнки и лег на нары, достав из-под подушки небольшую книжицу в мягком переплёте. Дима почувствовал себя отвергнутым, но ведь не будешь же выяснять отношения? Себе дороже выйдет. А вечером следующих суток зек, который был третьим невидимым в камере, сообщил Димке, что, мол, Марат у авторитета попросил для себя новенького. Вот тогда сердце Димки ёкнуло настолько болезненно, что он скривился от боли. Отрицать очевидное было глупо: Димка ревновал, да только его променяли на того, кто получше, растоптав в очередной раз в грязи. Новый петушок радовал стонами, а не как этот замороженный! И хуек у новенького задорно стоял от возбуждения, иди и еби только, это Виталенко и делал. Тело новенького рельефное, не худой, чуть накачанный, крепкий, что надо. Кончая в стонущего пацана, Виталенко сам громко постанывал от удовольствия, и похрен, кто там будет слышать в душевой, хотя вроде все вышли. *** Тот, другой, наверняка податливый, раз Марат пропадает с ним, блатным всё можно. К Диме не прикасается больше, но из камеры не выгоняет. Мог бы к петухам переселить, на всеобщее пользование выставить, но нет. А Димке до боли обидно, хоть он и не желал себе незавидной петушиной доли. Ведь казалось, что Марат к нему что-то чувствует, как бы забавно это ни звучало. А теперь вот, получается, произошла смена фаворита. Гребаные чувства взбунтовались. Всё, что случилось с Александровым в последние месяцы, прорвалось наружу. Он не стал истерить, что-то требовать, ему бы не поздоровилось от таких поступков, но лучше уж он пойдёт в общую петушатню, чем будет смотреть на того, кто стал постепенно ему дорог. Виталенко он больше был не нужен.