Магия для бедных и обиженных

Золотисто-розовые пальцы утра неспешно раздвигали бархатную пелену ночи, освобождая путь царственному светилу. Солнце, величественное и неторопливое, как мудрец, познавший все тайны мироздания, поднималось из-за зубчатой кромки горизонта, озаряя землю благословением нового дня. Его лучи, словно щедрая рука творца, ласкали верхушки сосен, превращая каждую каплю росы в сверкающий алмаз. Воздух, напоенный ароматами хвои и свежескошенной травы, трепетал от восторга, а птицы – эти неутомимые менестрели природы – заливали пространство сладкозвучной симфонией, воспевая вечную гармонию бытия. "Какое, блять, солнце? Какие, нахуй, птицы?" Книга с дурацким названием "Утро жизни" шлёпнулась на пол, страницы веером распахнулись, обнажая очередной пассаж про "несказанную благодать пробуждения". Андрей скривился, плюнул на обложку и пнул её ногой под кровать. — В пизду это священное писание графомана. Он потянулся к заляпанному ноутбуку, где уже был открыт сайт с сомнительным контентом. Пальцы привычно потянулись к шортам, а взгляд скользнул по замыленному окну – за ним, как назло, продолжался этот идиотский рассвет с его "благословением нового дня". — Да заткнитесь вы уже... – проворчал он, настраиваясь на единственный доступный способ уйти от реальности. Правая рука двигалась механически, левая сжимала край матраса. Дыхание участилось, мысли мутнели, где-то на задворках сознания мелькало лицо Маши из его класса – но тут... Дверь распахнулась с грохотом, от которого Андрей дёрнулся так, что чуть не свернул себе шею. — Андрей Александрович! Мать стояла на пороге, кажется, не до конца поняв за каким делом застала сына, но уже спустя мгновение она вся сжалась, трясясь от ярости, зрачки её расширились, а лицо то краснело, то бледнело, непонимая какой цвет ему нужно принять. — Опять за этим мерзким делом?! Да как ты смеешь?! В доме священника, царство ему небесное! Под иконами! Андрей едва успел натянуть шорты, пока мать резво метнуласть в коридор и вбежала в комнату уже с розгой в руках. — Мать, да подожди ты! Но она не слушала. Её лицо исказилось в гримасе святого гнева, губы шептали молитву, а розга свистели в воздухе, как бич инквизитора. Андрей отпрыгнул, ударился о тумбочку, опрокинул стакан с чаем – но мать была неумолима. — Беги, беги, греховодник! Но от кары Господней не скроешься! Погоня по квартире напоминала сюрреалистичный квест: Комната- он подскользнулся на луже чая; Коридор – споткнулся о кота Вельзевула, который тут же впился когтями в ногу матери, выйграв Андрею немного времени; Кухня – наконец, угодил в объятия отчима, который только что вышел из ванной с полотенцем на плече. — Ну-ка, стоп, стоп! – отчим перехватил мать за руку, но та вырвалась, тыча пальцем в Андрея. — Он... он опять! Этот мерзавец! Дед твой покойный на тебя с небес смотрит!И что он видит? Разврат! Отчим вздохнул, посмотрел на Андрея, потом на розги, потом снова на Андрея. — Ладно... иди в комнату. Андрей понял: сейчас будет "воспитание". Дверь захлопнулась. Наступила тишина — та густая, звенящая тишина, что накатывает после бури. Андрей стоял посередине комнаты, спиной к двери, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. По спине ползли горячие полосы от розги, в некоторох местах рассёкшей кожу, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри. "Чёрт... чёрт, чёрт, ЧЁРТ!" Он швырнул подушку в стену, пнул ногой рюкзак, но этого было мало. Гнев кипел, как масло в раскалённой сковороде, но под ним — глубже, гораздо глубже пульсировало другое - боль. Безысходность. Андрей медленно сполз по стене на пол, подтянул колени к груди и зарыдал. Не красивыми, кинематографическими слезами, а уродливо: с соплями, с хриплыми всхлипами, с трясущимися плечами. Он ненавидел себя за эти слёзы, но остановиться не мог. Воспоминание врывается резко, как удар тока. — Ну-ка, пальцы ставишь вот так, — отец поправлял его руки своими, грубыми от работы, но удивительно нежными в этот момент. — Не дави, а чувствуй. Гитара — она живая. Смех. Запах табака и кофе. Настоящий смех, не тот, что звучал в школе — злой, колючий. Отец сидел рядом, его гитара "Fender" (имеющая на лаковом покрытии несколько прожжённых сигаретами дыр, потёртая, но священная) лежала у Андрея на коленях. — Давай ещё раз, сынок. У тебя получается. Сейчас та самая гитара стояла в углу, покрытая тонким слоем пыли. Он не мог к ней прикоснуться. "Если бы ты не умер..." Мысль пронеслась, как пуля. Если бы отец был жив, всё было бы иначе. Не было бы этой квартиры, пропитанной запахом ладана и водки. Не было бы матери с её розгами и отчима с пустыми бутылками. Не было бы этого — позора, боли, одиночества. "Я бы не был таким..." Но отец умер. И Андрей остался здесь. Сломанный. Грязный. Никому не нужный. Тёплое, пушистое тело прижалось к его боку. Вельзевул — чёрный, как грех, с глазами-щелями, полными древнего знания. Кот тыкался мордой в его мокрое лицо и начал слизывать слёзы — медленно, методично, словно выполнял какой-то ритуал. — Хоть ты меня не предашь, — прохрипел Андрей, почёсывая кота за ухом. — Тебе плевать, какой я. Вельзевул мурлыкал, будто говорил: "Ну и что? Ты мой человек. И точка." Андрей закрыл глаза. Слёзы высохли. Гнев остыл. Осталась только пустота — и тихий звук кошачьего мурлыканья, которое, как ни странно, напоминало гитарный риф, ждущий, когда его сыграют. Но он не подошёл к гитаре. Не сегодня. Андрей шёл в школу, зажав рюкзак как щит перед собой. Утро уже успело превратиться в дерьмо, но сейчас, под холодным апрельским солнцем, всё казалось чуть менее безнадёжным. По крайней мере, здесь, на улице, не пахло ладаном и перегаром. Школа встретила его привычным хаосом. Коридоры гудели, как улей, полный разъярённых пчёл. Кто-то орал, кто-то смеялся, кто-то целовался в углу, прижавшись к стене. Андрей прошёл к своему месту, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. "Главное — не выделяться. Не давать повода." Он пристроился у окна, достал потрёпанный учебник и сделал вид, что читает. На самом деле, он украдкой наблюдал за Машей. Она стояла у стола с подругами, запрокинув голову и смеясь так, будто вокруг не было ничего плохого. Солнце играло в её волосах, цвета осеннеё листвы. Андрей заворожённо смотрел, как она жестикулирует, как её губы складываются в слова, как она живёт — легко, без этого вечного груза, который таскал он. "Если бы..." Но мысль оборвалась. "Гун! Голос прозвучал прямо за его спиной, и Андрей вздрогнул, как подстреленный. Он медленно обернулся. Коля. Коля Прохоров, король школы, главный заводила и по совместительству — его личный мучитель. Высокий, спортивный, с наглой ухмылкой и вечно блестящими глазами. Он стоял, закинув руки за голову, и смотрел на Андрея с каким-то новым, незнакомым выражением. — Ты чего, обалдел? — Коля фыркнул. — Я тебя зову, а ты вроооде как в ауте. Андрей сглотнул. "Сейчас начнётся. Сейчас будет очередной пиздец." Но вместо этого Коля лениво потянулся и сказал: — Ну чё, Гун, ты с нами или как? — ...С вами? — Ну да, дуб ты тупой. - Коля закатил глаза - После экзаменов — вписка. У Славки в квартире. Бухло, веселье, может быть что-нибудь запрещённое. Только тссс. Короче, все радости взрослой жизни, которые мы можем изведать, пока эта самая взрослая жизнь не пожрала наши души. Ты с нами? Андрей не поверил своим ушам. Его? Его зовут? На вписку? Он почувствовал, как что-то тёплое и глупое разливается у него в груди. Надежда. — Я... ну... да, — выдавил он наконец. Коля хлопнул его по плечу. — Ну и красава. Только смотри, не ссы и не распространяйся, ладно? И ушёл, оставив Андрея стоять с открытым ртом. Маша в этот момент случайно посмотрела в его сторону. Он быстро отвернулся. После школы Андрей долго гулял, обдумывая всё и не желая возвращаться домой. Но, к сожалению, ему всё ещё нужно было где-то спать и ноги, нехотя, понесли его по знакомой дороге. Дверь захлопнулась за спиной с таким звуком, будто за Андреем навсегда закрыли вход в нормальную жизнь. В прихожей пахло ладаном и перегаром — мать с отчимом, как обычно, "успокаивали нервы" после работы. — Ну что, наш блудный сын вернулся? — её голос прозвучал из кухни, едкий и скользкий, как кислотная лужа. Андрей молча снял рюкзак, чувствуя, как ненависть медленно поднимается по пищеводу. — Я тебя спрашиваю! — Да нормально я вернулся! — рявкнул он, сразу пожалев об этом. Мать вышла на порог кухни, держа в одной руке стакан, в другой — розгу. Её глаза блестели мокрым блеском человека, который уже наполовину в другом мире. — О-о, как заговорил! Может, ещё и про вписку эту свою расскажешь? Ледяной комок страха сжал желудок. Откуда она знает? — Я... — Мне Вера Ивановна позвонила! — мать ударила стаканом о стол. Её Светка в вашем классе учится! Ты думал, я не узнаю, куда ты собрался?! Отчим появился в дверях как призрак — тихо, неожиданно. Он посмотрел на мать, потом на Андрея, и в его глазах мелькнуло что-то усталое. — Лена, давай я с ним поговорю. По-мужски. Мать предвкушающе зажмурила глаза и кивнула: — Давно пора! Может, хоть ты до него дойдёшь! Гараж пахло маслом, металлом и чем-то вечным — тем, что остаётся, когда всё остальное уже развалилось. Отчим молча подошёл к старой "Волге", с поднятым капотом. — Держи. — Он швырнул Андрею гаечный ключ. Будешь помогать. Андрей поймал ключ, ожидая что сейчас начнётся битва на смерть с применением гаечных ключей, как в пародии на "Безумного Макса", но отчим просто начал что-то ковырять в двигателе. —Но... Я не знаю что делать... Отчим хмыкнул. —Так учись, студент. — Мой отец... — вдруг сказал отчим, не отрываясь от работы, — когда учил меня машины чинить, бил по рукам за каждый косяк. Говорил — чтоб запомнил. Он выпрямился, вытирая руки о тряпку. — И знаешь, что я запомнил? Только то, что он - конченный мудак. Андрей не знал, куда смотреть. — А потом в училище была Тамара Ильинична... — лицо отчима странно смягчилось, — преподаватель по устройству автомобилей. Молодая, красивая и с голосом, как у древнегреческой сирены... Он хмыкнул, будто вспоминая что-то тёплое. — Она не орала. Объясняла. Относилась по человечески. Этого хватило, чтобы заставить меня учится и я начал схватывать на лету. Я, конечно, не обладаю подобной привлекательностью, но думаю просто человеческого подхода хватит. Отчим посмотрел на Андрея прямо: — Так что давай без криков. Покажу — повторишь. Не получится — покажу ещё. Они возились с машиной до темноты. В какой-то момент отчим полез в холодильник и достал две бутылки "Жигулёвского". — Только, блять, никому. Пиво было холодным и освежающим, а для Андрея так и вовсе стало нектаром богов. Дома, запершись в комнате, он взял гитару отца. Пальцы сами нашли аккорды "Yellow Submarine". За дверью мать что-то кричала, но сейчас это было неважно. Вельзевул прыгнул на кровать и улёгся на рядом, будто говоря: "Ну вот. Не всё так хреново, да?"