Магия для бедных и обиженных

Андрей сидел за деревянной партой, покрытой поколениями школьных граффити. Его ладони вспотели и оставили влажные отпечатки на экзаменационном листе. В классе стояла гнетущая тишина, нарушаемая только скрипом гелевых ручек, шуршанием переворачиваемых листов и нервным покашливанием учительницы-наблюдателя. Пожилая женщина в строгом синем костюме, пахнущем нафталином, медленно шла между рядами, сверяя списки. Ее очки съехали на кончик носа, когда она остановилась перед Андреем. "Андрей... Лепс?" — ее голос, хрипловатый от многолетнего курения, громко разнесся по классу. В левом углу рта Андрея дернулась едва заметная судорога. Он чувствовал, как десятки глаз уставились в его спину, как по рядам пробежал сдавленный смешок. Обычно он сжимался бы внутри, замирал, надеясь, что всё скорее закончится. Но сегодня что-то щелкнуло. Горячая волна стыда, дойдя до висков, не превратилась в привычный холодок отчаяния, а воспламенилась в странную, дерзкую уверенность. Он медленно поднял голову. Вместо того чтобы стискивать зубы, его губы растянулись в тонкой, почти незаметной улыбке. «В принципе, вы не так уж далеки от истины, Марья Ивановна», — сказал он четко, и его голос, негромкий, но с намёком на уверенность, прозвучал неестественно громко в тишине класса. Учительница недоуменно подняла брови. Смешки за спиной смолкли. «Я… что?» — растерялась она. «Просто «Лепс» — это для непосвященных, — продолжил Андрей с преувеличенной серьезностью, глядя ей прямо в глаза. — Полностью же моё имя — Дарт Левс. Повелитель Тёмной Стороны, владыка одного, но очень упитанного, кота и… величайший из ситхов в этой галактике». Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди, изобразив полное спокойствие, хотя внутри у него всё трепетало от собственной наглости. Сначала в классе повисла гробовая тишина. Марья Ивановна замерла с широко раскрытыми глазами, её мозг явно пытался обработать услышанное. Чей-то сдавленный хриплый смешок — уже не насмешливый, а недоуменный — сорвался с задней парты. И тогда засмеялась сама учительница. Не сдержанно и язвительно, а громко, искренне и даже как-то по-старушечьи визгливо. «Ох, Господи! Дарт Левс! — фыркнула она, снимая очки и вытирая слезы. — Ну, извините уж меня, тёмный владыка! Не признала!» Её смех, словно сигнал, сорвал все предохранители. Весь класс взорвался громоподобным, истерическим хохотом. Смеялись все: и те, кто обычно дразнил, и те, кто молчал. Смеялись над абсурдностью ситуации, над смущенной учительницей, над невероятно дерзкой , для тихого Андрея, шуткой. Смех был уже не над ним, а вместе с ним. Андрей снова посмотрел на Колю. Тот уже не излучал в его сторону унизительно-насмешливый взгляд, а, красный от смеха, показывал ему под партой большой палец, и в его глазах читалось неподдельное удивление и одобрение. Жар, пылавший на щеках Андрея, сменился приятным теплом. Да, он был дико смущён пристальным вниманием. Но сквозь смущение пробивалось новое, пьянящее чувство — чувство отмщенной обиды, триумфа и даже зачаток гордости. Он одним предложением перевернул всё с ног на голову. «Ладно, ладно, Дарт, пишите свою работу, а то до Звезды Смерти не допустят», — всё еще посмеиваясь, сказала Марья Ивановна и пошла дальше. Андрей глубоко вдохнул, взял ручку. Буквы на листе снова стали четкими и понятными. Он улыбнулся и вывел первое предложение в ответе. Сегодня вечером будет вписка. И он точно знал, что теперь всё будет по-другому. Экзамен остался позади, а вместе с ним — и тягостное ощущение, будто ты застрял в липкой паутине чужих насмешек. Сегодня паутина порвалась. Андрей шел по улице, и даже асфальт под ногами казался упругим и пружинистым. Он засунул руки в карманы куртки, нащупал наушники, вставил их в уши и нашел нужный трек. Из динамиков полился знакомый, чуть хрипловатый голос и перебор гитарных струн — песня группы «Трое из Устилима», в которой играл его отец, «Маленький Люцифер». «Маленький Люцифер дёргает бога за брюки...» Уголки его губ сами собой поползли вверх. Он вспомнил, как отец, сидя на кухне с гитарой, показывал ему этот самый перебор. "Смотри, Андрей, здесь не бойся зацепить соседнюю струну, в этом вся соль, тут должна быть легкая небрежность". «Папа, люди - что это за штуки?» Андрей ускорил шаг, ритм музыки совпал с ритмом его сердца. Он не просто слушал песню — он чувствовал ее кожей. Каждое слово, каждый аккорд были частью его ДНК, подарком, который отец оставил ему в наследство. Это была их тайная реликвия, их общий язык, понятный только двоим. «Бог в растерянности почесал бороду...» Прохожие казались ему не просто людьми, а иллюстрациями к песне. Вот «великий царь» в дорогом костюме, нервно говорящий по телефону. А вот «те, что всю жизнь стоят и ждут чуда у дверей» — пожилая женщина, задумчиво смотрящая на витрину магазина. Мир превратился в огромный, живой и немного безумный спектакль, режиссером которого был его отец, а он, Андрей, был единственным зрителем, понимавшим весь замысел. «Люди могут много разных вещей...» Он чувствовал себя незримым волшебником, «смертным кудесником», как в песне, который только что провел свой маленький фокус и заставил целый класс смеяться с ним, а не над ним. Эта мысль окрыляла. Песня приближалась к концу, к диалогу, который всегда заставлял Андрея улыбаться. «Понятно тебе?» Спросил мягко бог, На сына направив подобревшие глаза «Ничего непонятно» Моргнул ангелок... «Возлюбленный волшебник-маньяк?... какая-то чепуха...» Андрей рассмеялся вслух. Непонятная, абсурдная, чудесная чепуха — вот из чего сделан мир. И сегодня он это понял как никогда. Он подошел к своему дому, но не зашел сразу, а еще раз прошелся вокруг двора, не доходя до окон своей квартиры, чтобы переслушать песню и покурить. Настроение было безоблачным, как и небо над головой. Он был сыном своего отца, Дартом Левсом, только что победившим на экзамене, и человеком, который наконец-то начал понимать эту странную, прекрасную «чепуху». Он вынул наушники, и тишина вечерних улиц показалась ему такой же мелодичной. Сегодня вечером будет вписка. И он шел на нее не как затюканный школьник, а как человек, несущий в себе частицу настоящего волшебства. Андрей стоял в дверном проеме, сжимая ремень от рюкзака так, что металлическая пряжка впивалась в ладонь. Мать перекрывала выход, ее фигура — широкая, ссутулившаяся от лет и выпивки — казалась сейчас непреодолимой преградой. — Ты слышал меня? Никуда ты не пойдешь! — ее голос, хриплый от сигарет, резал уши. В руке она сжимала распятие, будто собиралась отгонять им нечистую силу. — Я просто... к ребятам. Ненадолго. — К каким еще ребятам?! — она швырнула распятие на тумбу, и оно со звоном покатилось по полу. — Я знаю, что вы там затеяли! Вера Ивановна все рассказала! Пьянка, похабщина! Ты думаешь, я позволю тебе позорить семью?! Ее пальцы впились в его плечо, ногти — острые, желтые от никотина — вонзились сквозь ткань рубашки. Андрей не дернулся, не попытался вырваться. Он знал: любое сопротивление только разозлит ее сильнее. — Иди в комнату. Сейчас же. Он повиновался. Комната пахла пылью и старыми книгами. Андрей сел на кровать, слушая, как за дверью мать хлопает шкафами, бормочет что-то себе под нос, затем включает телевизор. Громкий смех из какой-то передачи заглушил ее голос. Он подождал. Пять минут. Десять. Потом встал и подошел к окну. Третий этаж. Внизу — кусты сирени, которые, если повезет, смягчат падение. Андрей начал действовать быстро, почти механически: Снял одеяло с кровати — старое, с вытертыми звездами, которое помнило еще его детство. Привязал его к ножке тяжелого шкафа, проверил узел — держится. Разорвал простыню на полосы, сплел подобие веревки, соединил с одеялом. Конструкция получилась хлипкой, но выбора не было. Он открыл окно. Вечерний воздух пахнул свободой. Первый этап спуска прошел легко. Второй — тоже. На третьем веревка надорвалась. Андрей почувствовал, как тело на мгновение стало невесомым, прежде чем он рухнул в кусты. Ветки хлестнули по лицу, царапины тут же зажглись огнем, но он даже не вскрикнул. Вскочил, отряхнулся, проверил, цела ли гитара за спиной. Цела. Он оглянулся на освещенное окно своей комнаты. Там, за занавеской, маячила тень матери — она все еще смотрела телевизор. Не задерживаясь, Андрей побежал. Дым сигарет висел густым маревом над гостиной, смешиваясь со сладковатым запахом дешевого вина и противным от гашиша, с которым Андрей был знаком из-за соседа растамана, из чьей квартинры постоянно доносился подобный запах. Громкая музыка заглушала смех и крики, но не могла заглушить голос Коли, который перекрывал всех: "Гун приперся! Ну что, легенда, готов к настоящему веселью?" Андрей прижал гитару к груди, как щит. Квартира Славика была забита людьми - кто-то танцевал у телевизора, кто-то целовался в углу, компания у балкона передавала по кругу бутылку чего-то крепкого. Маша сидела на диване, окруженная подругами, и когда ее взгляд встретился с Андреем, она улыбнулась. "Ты правда принес гитару?" - ее голос пробился сквозь шум. Она подошла ближе, и Андрей почувствовал легкий аромат ее духов - что-то цветочное, нежное, совершенно не вписывающееся в эту вонь алкоголя и пота. "Думал, может, сыграю", - пробормотал он, внезапно осознавая, насколько глупо это звучит. Но Маша рассмеялась не зло: "Круто! Только пусть сначала все немного расслабятся". Она взяла его за руку и подвела к столу, где стояли пластиковые стаканы с подозрительной жидкостью. "Попробуй, это коктейль Славика. Крепкий, поэтому я не рискую его пить". Андрей сделал глоток. Горечь обожгла горло, но через секунду по телу разлилось приятное тепло. Маша смотрела на него, смеясь над его гримасой, и в этот момент он почувствовал - здесь, среди этих людей, которые годами смеялись над ним, он вдруг стал... своим? Но иллюзия развеялась, когда Коля громко хлопнул по столу: "Так, пацаны, главное событие вечера! Славик достал тату-машинку! Кто первый?" Компания оживилась. Первой вызвалась какая-то девчонка из параллельного класса - крошечная розочка на запястье. Потом Коля набил Славику какие-то иероглифы на плече ("Говорит, значит 'бесстрашие', но я в аниме видела такой иероглиф на двери общественного туалета, - шепнула Маша, и Андрей фыркнул). И тогда Коля обвел взглядом комнату и остановился на Андрее. "О! Гун еще без тату! Прошу вас, тёмный лорд" Андрей почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Но Маша подтолкнула его вперед: "Давай, будет прикольно!" "Только давай что-то серьезное, - сказал Коля, перехватывая его руку. - На лице. Метку демона или шрам какой, чтобы круто смотрелся". Смех. Оживление. Кто-то уже пододвинул стул. "Ну... - Андрей попытался улыбнуться, - может, не на лице?" "Ты че, трусишь?" - Коля прищурился. Маша снова засмеялась. И он сдался. Боль была острой, жгучей. Славик, явно новичок в этом деле, водил машинкой так, будто вырезал мясо. Кровь текла по щеке, но Андрей стиснул зубы - он не подаст виду, что ему больно. Не перед ними. "Готово!" - наконец объявил Славик и подал ему зеркальце. На скуле, в обрамлении покрасневшей кожи и запекшейся крови, кривыми, дрожащими буквами красовалось: "ГУН". В комнате на секунду воцарилась тишина, а потом рванул хохот. "Охуенно! Теперь ты официально Гун навсегда!" Андрей встал. В глазах потемнело. Он видел только эти смеющиеся рожи, эту надпись, которая теперь навсегда... Звук разбитого зеркала оглушил всех. Осколки брызнули по полу, когда Андрей рванулся к Славику. "Ты ублюдок! Ты...!" Его сбили с ног еще до первого удара. Колени ударились об пол, потом чей-то кулак врезался в живот. Он согнулся, но тут же получил под дых. "Хватит!" Голос Маши прозвучал как удар хлыста. Удары прекратились. "Вы, придурки, совсем не замечаете как далеко это зашло? Что он вам сделал? Коля, если не перестанете его избивать - можешь ко мне даже не приближаться. Понял?" Андрей поднял голову. Маша стояла перед ним, закрывая его от Коли, ее лицо было искажено гневом. Коля что-то пробормотал, но отступил. Комната замерла. Кто-то включил музыку, и постепенно все вернулось к прежнему веселью - как будто ничего не произошло. Андрей поднялся, вытер кровь с лица и, шатаясь, вышел на балкон. Маша окликнула его, собираясь извиниться и утешить, но он только зло и обиженно посмотрел в её сторону, мигом погасив всю решимость. Холодный металл перил балкона обжигал ладони. Где-то внизу, далеко под ногами, шумел город — безразличный, чужой. Андрей вытер рукавом кровь, сочившуюся из свежей татуировки. Каждая капля казалась кричащим подтверждением его собственной глупости. Он снял гитару, прижал к себе, будто ища утешения в холодном дереве и струнах. Пальцы сами нашли позицию. Он заиграл. Не чужую песню, а свою. Ту, что сложилась из обрывков ночных кошмаров и одиноких мыслей. Голос его сорвался на первом же куплете, хриплый от слёз и ярости: И разум в голове уж давно не мой, А сердце ждёт и поёт о свободе, Когда я наконец обнажу клыки И посмею вкусить чужой крови Он пел. Выплёскивал в ночь всё: боль от розог, ненависть к прозвищу, ужас пустой квартиры, образ отца, который никогда не вернётся. Он пел о бабочках — тех самых, что мерещились ему в лихорадочных снах после побоев, порхающих между мирами, которые он не мог понять. Надо бежать, но не знаю куда Во снах больше нету сказочек, Лишь правда,которую не скажут слова. Я видел! Видел множество бабочек!.. Он не видел, как за стеклянной дверью остановилась Маша. Не видел, как исчезла с её лица дежурная улыбка и появилось что-то другое — удивление, может быть, даже испуг. Она слушала, заворожённая, не решаясь войти и нарушить этот странный ритуал самоутешения. Когда последний аккорд растаял в ночном воздухе, наступила тишина, более громкая, чем любая музыка. Дверь на балкон скрипнула. — Это... это твоё? — тихо спросила Маша. Андрей не обернулся. — Отстань. — Нет, правда. Это было... сильно. Он резко повернулся, и она отшатнулась от вспышки гнева в его глазах. — Сильно? — он истерически хохотнул. — Ты с чего решила, что тебе можно так легко и беззаботна болтать со мной? После всего этого? После того, как уговорила меня сделать это... это клеймо?! Ты думаешь, похвалила песню и всё исправила? — Андрей, я... — Мне плевать, что ты хотела сказать! Я ненавижу тебя! Ненавижу его! Ненавижу всех вас, ваши тупые улыбки и вашу... вашу нормальную жизнь! Вы все смотрите на меня как на психа, как на урода! А это прозвище... «Гун»... оно как клеймо сумасшедшего! Он почти кричал, срываясь, и кровь снова выступила на скуле. Маша молчала, принимая удар. Потом осторожно шагнула вперёд. — Мне правда жаль. И... мне не всё равно. Её пальцы, нежные и прохладные, коснулись его раны. Он вздрогнул, но не оттолкнул её. — Больно? Он лишь мотнул головой, не в силах вымолвить слово. Гнев уходил, оставляя после себя лишь леденящую пустоту и стыд. — Сыграй ещё что-нибудь. Твоё. Или... не знаю. «Видели ночь» Цоя? Он смотрел на неё, пытаясь найти в её глазах насмешку, но не нашёл. Только любопытство и что-то похожее на понимание. Он снова взял гитару. Зазвучали первые аккорды «Видели ночь». Он пел тише, смиренно, глядя куда-то поверх её головы, в тёмное небо. Маша прислонилась к перилам и слушала, завернувшись в свой тоненький свитер. На несколько минут они существовали в хрупком, безмолвном перемирии, в пузыре, отгороженном от пьяного гвалта за дверью. Пузырь лопнул с грохотом распахивающейся двери. — Ага-а! — проревел пьяный Коля, шатаясь на пороге. Его лицо было красным от водки и злости. — Нашёл где тусоваться! Музыкант хренов! Ты к кому шары катишь? — Коля, прекрати! — резко обернулась Маша. — Я тебя щас, уродец... — Коля двинулся вперёд, не замечая ни её, ни гитары, ни ничего, кроме объекта своей ярости. Он рванул гитару за гриф. Дерево треснуло с тоскливым, предательским звуком. Андрей попытался отбить её, но запоздало. Пьяный кулак Колли врезался ему в живот, потом в челюсть. Он рухнул на пол балкона, прикрывая голову руками от града ударов. — Я тебе покажу, как к моей девушке подкатывать! Маша кричала что-то, пыталась оттащить его, но её отшвырнули. На шум прибежали другие, смеясь и подбадривая Колю. Чьи-то руки подхватили Андрея под мышки и потащили через квартиру, к выходу. Последнее, что он увидел, прежде чем дверь хлопнула у него перед носом, — это испуганное лицо Маши и торжествующую рожу Колли. Он шёл по ночным улицам, прижимая сломанную гитару к груди. Кровь снова текла по его лицу, смешиваясь со слезами, которые он уже не пытался сдержать. Надпись «ГУН» на скуле пылала, как клеймо. Он возвращался домой. В свою клетку. Туда, где его ждали только розги и пустота. И бабочки во снах, которые не могли увести его отсюда.