Магия для бедных и обиженных

Поезд шёл долго. Сначала мелькали пригороды, потом потянулись бесконечные леса и поля, изрезанные лентами просёлочных дорог. Андрей то дремал, то просыпался от толчков на стыках рельсов. Вельзевул, наконец-то смирившийся с судьбой, храпел в переноске, изредка подёргивая во сне усами. Они прибыли на маленькую станцию глубокой ночью. Не было ни души, только одинокий фонарь, борющийся с непроглядной тьмой, да запах хвои и влажной земли. Бабушка твёрдой походкой повела его к старой, видавшему виды девятке, ржавевшей на окраине парковки. — Твоя? — удивлённо спросил Андрей, с трудом втискивая сумки в багажник. — А чья же ещё? Летающая метла в техобслуживании, — невозмутимо ответила бабушка, поворачивая ключ зажигания. Двигатель завёлся с первого раза, к удивлению Андрея. Они ехали по ухабистой грунтовке, окружённые стеной тёмного леса. Фары выхватывали из мрака призрачные стволы сосен. Наконец, впереди показались огоньки. Небольшой посёлок, состоящий из двух улиц деревянных домов, утопающих в зарослях папоротника и малины. Дом бабушки оказался на отшибе, у самого леса. Старый, но крепкий сруб, с резными наличниками и железной печной трубой. Пахло дымом, сушёными травами и чем-то древним, дремучим. -А где курьи ножки? - Саркастично поинтересовался Андрей. Утро началось не с лекций по некромантии, как тайно надеялся Андрей, а с тупого и беспощадного физического труда. — Вот тебе лопата, — бабушка ткнула пальцем в сторону заросшего бурьяном участка земли за домом. — Картошка сама себя не выкопает. Андрей смотрел на лопату, потом на бабушку, одетую в тёмное платье и соломенную шляпу с чёрной лентой, словно она собиралась не на огород, а на юбилей вампира. — Погоди, — он скептически скосил глаза. — У тебя же есть магия. Ты смогла починить гитару взмахом брови. Почему бы просто не щёлкнуть пальцами и не заставить всё это… он мотнул головой в сторону огорода, …сделать само себя? Бабушка удобно устроилась в плетёном кресле-качалке на крыльце, поставив рядом кружку с дымящимся чаем. На её лице появилась сладостная, ядовитая улыбка. Она откинула голову и тихо, но чётко запела на мотив песенки Шапокляк: «Кто людям помогает — тот тратит время зря~! Хорошими делами прославиться нельзя~!» Она качнулась в кресле, явно довольная собой. — Поэтому я всем и каждому советую~! — её голос звенел в утреннем воздухе, — Всё делать точно так~! Как делает старуха… ну, ты понял. Андрей стоял с открытым ртом, сжимая в руках ненавистную лопату. Где-то в глубине души он всё же надеялся, что «огород» — это какая-то сложная магическая метафора. — Так это… это и правда просто огород? — в его голосе звучало откровенное предательство. — А что ты хотел? Волшебные бобы выращивать? — бабушка прищурилась. — Картошка. Кабачки. Лук. Всё как у людей. За исключением растений, по типу мандрагоры. Андрей мрачно упёр лопату в землю. — Это несправедливо. Ты ведьма могущественная, а я тут, как какой-то крепостной, горбатиться буду. — Труд облагораживает, — философски заметила бабушка, потягивая чай. — А магия… магия для важного. Для избранного. Для того, чтобы нести свет истины в этот мир, а не кабачки из погреба. Вот станешь архимагом - флаг тебе в руки, используй как хочешь - Она помолчала, глядя, как он с ненавистью ковыряет землю. — Да и потом… посмотри на это как на тренировку концентрации. Попробуй перекопать грядку силой мысли. Если получится — зачёт по практике автоматом. Вельзевул, свернувшись калачиком на солнышке рядом с её креслом, презрительно посмотрел на Андрея одним глазом, будто говоря: «Копай, челядь». Стояла июльская жара. Солнце палило немилосердно. Спину ломило, руки покрывались мозолями. Андрей поливал ненавистные грядки, ворча под нос о коварстве и несправедливости старых ведьм. Иногда он украдкой смотрел на бабушку, надеясь, что она сжалится. Но та лишь сидела в теньке, читала свои странные книги и иногда бросала ему дельные, но от этого ещё более раздражающие советы: — Левее копай, там,где ты копаешь камень.Да, и с крапивой аккуратней, она у меня… с характером. Иногда, впрочем, происходили странные вещи. Разбежавшиеся куры вдруг дружно возвращались в курятник, словно по невидимой команде. Сорвавшийся с ветки и летевший прямо на Андрея тяжёлый сук внезапно менял траекторию и падал в сторону. А однажды, когда он лопата уже была готова сломаться, то странным образом срослась, будто живая. Андрей поднимал взгляд на крыльцо. Бабушка не смотрела в его сторону, уткнувшись в книгу. Но уголок её рта был чуть поднят. Вечерами, после душа, когда тело ныло от усталости, а мозг был пуст и безмыслен, начиналась теория. Бабушка была строгим, но блестящим преподавателем. Месяц в «Добрых пчёлах» слился в одно сплошное полотно: жгучее солнце, ноющая спина, запах нагретой земли и бесконечные грядки. Теория магии, которую бабушка преподавала по вечерам, была для Андрея откровением. Он впитывал её как губка, схемы потоков сил, имена духов, герметические печати, свойства трав и камней ложились в его сознании на удивление легко, находя отклик в чём-то глубинном. Но на практике ничего не выходило. — Сосредоточься! — раздавался с крыльца нетерпеливый голос. — Не пытайся силой протолкнуть энергию, направь её! Представь, что ты поливаешь растение из лейки, а не из пожарного шланга! Андрей, покрасневший от натуги, сжимал кулаки, пытаясь заставить камень оторваться от земли. Камень не шелохнулся. Внутри всё клокотало от злости и фрустрации. — Да я уже всё представил! — рычал он в ответ. — Может, у меня просто нет этого… дара? Может, всё это херня собачья? Бабушка откладывала книгу и смотрела на него усталыми, но понимающими глазами. — Пробуждение не наступает по щелчку пальцев, Андрей. Твой отец… твой отец до десяти лет мог только неуклюже шевелить листочки на ветру, а начала учить я его с тех пор, как он только начал говорить. Магия — это терпение. Ты пытаешься пробежать марафон, не научившись ходить. Её слова не утешали. Его бесила эта беспомощность. Иногда к дому бабушки приезжали люди. По выходным — на дорогих иномарках, из Иркутска или Красноярска. Деловые люди в костюмах, платки от кутюр и запах дорогого парфюма. Они говорили с бабушкой шёпотом в горнице, просили «поправить дела», «вернуть мужа», «убрать конкурента». Андрей видел, как они уезжали, оставляя на столе толстые конверты, а бабушка с брезгливым видом относила их в старый сундук, бормоча что-то о «дурных деньгах». Как-то раз, глядя на одну такую клиентку, изящную, как лань, с мольбой в глазах, Андрей поймал себя на мысли о Маше. О привороте. Сердце ёкнуло от низкой, тёплой надежды. Он мог бы… Он представил, как она смотрит на него не с жалостью, а с обожанием. Но следом за этой мыслью пришла другая — омерзительная, гнетущая. Это было бы подло. Воровство. Кража чужой воли. Он не мог так поступить, не с Машей. Он с силой тряхнул головой, отгоняя искушение. В другие дни появлялись иные гости. Приезжали на видавших виды «уазиках» и даже верхом на низкорослых, мохнатых лошадках. Люди в смешных шапках и пёстрых, запашных рубахах. Они почтительно кланялись бабушке, называя её «Ува» — Старшая Сестра. Они покупали у неё редкие, странно пахнущие коренья и сушёные растения, платя не деньгами, а диковинными талисманами, пучками перьев, резными фигурками из оленьего рога. На прощание они говорили: «Да хранит тебя Кудай». — Кто это? — спросил как-то Андрей, глядя вслед удаляющимся всадникам. — Тофалары, — ответила бабушка, пряча в карман полученный «гонорар» — амулет из когтя медведя. — Местный народ. Многие из них… как бы тебе сказать… в теме. Шаманят. Однажды к ним пожаловал гость особый. Старый, как сами горы, тофалар с лицом, испещрённым морщинами, словно карта забытых троп. Его звали Улуг-Хан. Он приехал не один, а с двумя молодыми соплеменниками. Разговор с бабушкой вёлся на повышенных тонах, сквозь дверь доносились отрывки фраз: «…безрассудство!», «…кровь Саши!», «…я запрещаю!». В конце концов Андрей не выдержал и, распахнув дверь, увидел разъярённую бабушку о чём-то спорящуую с Улуг-Ханом. Андрей, удивлённый, вошёл в дом. Взгляд старого шамана сразу же утонул в нём, тёмный, проницательный, видящий насквозь. — Вижу искру, — хрипло произнёс старик. — Спящую, но сильную. Ему мог бы помочь Турa эш бўлут. — Ни за что! — вспыхнула бабушка. — Я не дам тебе уничтожить и его! Ты же знаешь, что этот артефакт сделал с его отцом! Сделал его навсегда неспособным управлять своим даром! А его дядю… — голос её дрогнул, — дядю свел с ума. Он не смог вернуться из Умбры и теперь бродит там, потерянный навсегда! Сердце Андрея заколотилось. Искра. Сильная кровь. Артефакт. — Что это? — спросил он, не отрываясь от лица шамана. — Что такое Турa эш бўлут? Улуг-Хан повернулся к нему, его глаза светились древним знанием. — Небесно Огненный Облако. Он пробуждает спящих шаманов. Раскрывает их силу, выводит потенциал на невообразимые высоты. Но… — он многозначительно посмотрел на бабушку, — лишь избранные с сильной кровью могут принять все его дары и не сгореть. Слабых он ломает. Этого было достаточно. Месяцы унизительной беспомощности, злости, отчаяния — всё это прорвалось наружу одним яростным порывом. — Я сделаю это! — заявил Андрей, глядя на бабушку вызовом. Начался скандал. Бабушка кричала о безрассудстве, о наследственном безумии, о том, что он погубит себя. Андрей её не слушал. Он видел перед собой единственный шанс перестать быть никем, жалким мальчишкой, над которым издевались в школе. — Все мужчины в этой семье ебанутые! — в итоге выкрикнула она в бессильной ярости. — Делай что хочешь! Решать тебе. Естественный отбор. Она махнула рукой и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью. Андрей, не говоря ни слова, вышел из дома и сел в Уазик к Улуг-Хану. Он не оглядывался. Их везли по горным тропам, всё выше и выше. Наконец, они остановились у скрытой в скалах пещеры. Вход в неё охраняли несколько тофаларов с серьёзными, непроницаемыми лицами. При виде Улуг-Хана они молча расступились. Внутри пещеры горели факелы, отбрасывая на стены танцующие тени. В центре, на каменном постаменте, парил Тура эш булут. Это была не просто призма — это был сгусток света, внутри которого плясали, переливаясь, миллионы разноцветных искр. Он пульсировал, словно живое сердце мира, и от него исходило немое, всесокрушающее могущество. Старый шаман приготовил отвар из тёмных, сморщенных грибов. На вкус он был отвратителен — горький, землистый грибной бульон. Андрей выпил его до дна, давясь и кашляя. Затем Улуг-Хан мягко, но настойчиво повернул его голову к сияющей призме. — Смотри, — прошептал он. — И не отводи взгляд. Сначала было больно. Невыносимая боль, будто мозг пронзали раскалёнными иглами. Потом боль сменилась калейдоскопом безумных видений. Он летел над бескрайними лесами, видел лица давно умерших предков, его пронзали крики неведомых существ. Сквозь хаос проступали три основных образа, которые преследовали его, пытались заговорить: Кот с тенью дракона — хитрый, насмешливый, полный скрытой силы, как Вельзевул, но в миллион раз могущественнее. Стая бабочек — хрупкая, непостоянная, каждый взмах крыла порождал новые миры и рушил старые. И сам Дракон — древний, бесконечно мудрый и бесконечно печальный, с глазами, полными звёздной пыли. Они были частями его, его аватарами, его сутью, и они пытались до него достучаться, слиться с ним. Мир рушился и собирался заново. Он чувствовал, как его сознание растягивается, пытаясь вместить невместимое. Он был на грани, как его отец и дядя. Грань между безумием и просветлением была тоньше волоса. Но ему повезло. Его кровь, его яростное желание, его отчаяние — всё это сложилось в нужную комбинацию. Турa эш бўлут не сжёг его, а открылся. Боль и видения отступили, сменившись всепоглощающим, оглушительным чувством Силы. Она переполняла его, текла по венам вместо крови. Он наконец-то видел. Он видел энергии, сплетающиеся в причудливые узоры: жизненную силу растений за пределами пещеры, потоки сверхъестественной мощи, воздействия физических сил, мерцающие ауры шаманов. Он чувствовал пульсацию времени, ощущал ткань пространства. Его разум касался других сознаний — большинство были защищены прочными барьерами, но сам факт этого восприятия был ошеломляющим. Он сделал шаг и рухнул без сил. Его тело было истощено до предела, а душа вывернута наизнанку. Но он был жив. И он был пробуждён. Когда его, почти без сознания, вынесли из пещеры, снаружи, в кромешной тьме, ждала старенькая «девятка». Бабушка стояла рядом, прислонившись к капоту, её лицо было серьёзным и усталым. Она не сказала ни слова. Ни «я же предупреждала», ни «я же говорила». Молча, с помощью тофаларов, она уложила его на заднее сиденье и повезла домой. Следующую неделю Андрей провёл в состоянии жесточайшего морального и физического истощения. Он спал по двадцать часов в сутки, а когда бодрствовал, то мог лишь молча смотреть в потолок, его разум пытался адаптироваться к новому восприятию мира. Бабушка ухаживала за ним без упрёков и нотаций. Она приносила ему еду, отвары из трав, которые помогали унять головную боль, и просто сидела рядом, когда ему было особенно страшно от нового, слишком громкого и слишком яркого мира. Он сломал её запрет, пошёл против её воли, едва не убил себя. Но она даже не позлорадствовала. В её молчаливой заботе было больше понимания и прощения, чем в тысячах слов.