Магия для бедных и обиженных

В кухне пахло заваренной ромашкой, дешёвым печеньем «Юбилейное», бабушкиными папиросами и едва уловимым, но стойким ароматом кошачьей мяты, исходившим от Вельзевула. Кот, этот чёрный предатель с изумрудными глазами, устроился на коленях у бабушки Галины и мурлыкал так громко, что звук напоминал работу дрели у соседей. Андрей, насупившись, отпивал из своей кружки с надписью «I hate people» слишком горячий чай, обжигая язык, но почти не чувствуя этого. Вся его концентрация была направлена на то, чтобы не смотреть в сторону предательской идиллии на противоположной стороне стола. — Мне на тебя похуй, понял? — прошипел он в сторону кота, едва слышно. — Совсем. Абсолютно. Сгниешь тут без моих поглаживаний. Вельзевул в ответ лишь блаженно зажмурился, тычась влажным носом в ладонь бабушки, которая почёсывала ему за ухом своими длинными пальцами, украшенными массивными серебряными кольцами. Отчим Михаил, сидевший напротив Андрея, вёл себя так, будто пытался стать частью обоев с жёлтыми цветочками. Он втянул голову в плечи, сжался, старался дышать тише и даже перестал чавкать, что было для него настоящим подвигом. Его попытка достичь состояния невидимости была столь очевидной, что бабушка Галина не могла её проигнорировать. Она подняла на него взгляд, и на её губах играла лёгкая, ядовитая улыбка. — Михаил, я вижу, ты пытаешься слиться со стеной, — произнесла она своим низким, бархатным контральто, от которого по коже бежали мурашки. — Боюсь, это бесполезно. Даже если у тебя получится, это будет очень странное зрелище. Никогда не видела стен в потёртой майке и с пивным животом . Отчим покраснел, как рак, и с удвоенным рвением уткнулся в свою чашку, будто пытаясь разгадать в чайной гуще тайны мироздания, или хотя бы курс доллара. В это время на экране старого телевизора «Рубин», занимавшего пол-стенки, появилось улыбающееся, гладкое лицо президента — Бориса Борисовича Батутина. Он что-то говорил о стабильности и процветании. Бабушка Галина медленно, с подчёркнутой театральностью, положила чайную ложку на блюдце. Звякнуло тихо, но на этом фоне — как удар гонга. Её лицо, обычно выражавшее лишь язвительное равнодушие или насмешку, стало абсолютно серьёзным, почти суровым. Все за столом невольно замолчали, почувствовав смену атмосферы. — Эта нечисть...Ты погляди на ебло его сучье...Он же отдаст косоглазым Курилы — её голос упал до опасного шёпота, в котором слышался лёд и сталь. — Технократ. Рептилоид. И гомик. Самое страшное сочетание. Андрей поперхнулся чаем. Мать открыла рот, чтобы что-то возмутиться, но бабушка остановила её взглядом и повернулась к внуку. — Андрей, его нужно убить, — заявила она без тени сомнения или юмора. — Пули его не возьмут. Тебе нужно найти Некрономикон. Обещай мне, что сделаешь это. Андрей сидел, чувствуя, как у него отнимается язык. Он ничего не понимал. Рептилоиды? Некрономикон? Он посмотрел на мать — та была бледна. Посмотрел на отчима — тот, кажется, вообще перестал дышать. Под гипнотическим, тяжёлым взглядом бабушки, в котором вдруг заплясали какие-то тёмные искорки, он мог только бессмысленно кивнуть. — Я... обещаю... — выдавил он. Мать, наконец, сорвалась с места. Чашка с чаем опрокинулась с противным лязгом. — Галина! Что ты несёшь! Совсем из ума выжила, старая ведьма! Это же президент! Глаза бабушки Галины вспыхнули. Буквально. На секунду её зрачки заполнило яркое, ядовито-зелёное пламя, освещавшее изнутри её высокие скулы и тёмные брови. В кухне запахло озоном и гарью. — Вот как? — прошипела она, и её голос приобрёл металлический отзвук. Мать, не долго думая, с силой сорвала со стены старое деревянное распятие и, тряся им перед собой, как щитом, закричала истерично, срывающимся голосом: — Изыди! Изыди, сатана! Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Пламя в глазах бабушки погасло так же внезапно, как и появилось. Она откинулась на спинку стула и вздохнула с преувеличенной, театральной жалостью, будто наблюдая за ребёнком, пытающимся запустить бумажный самолётик в ураган. — Леночка, Леночка... это пустое. Бренчание деревяшкой. Если бы твоему богу было не плевать на твои молитвы, — её голос стал тихим и острым, как лезвие бритвы, — то мой Саша был бы сейчас жив. Сидел бы с нами за этим столом. А его сыну не пришлось бы делить квартиру с этой пародией на мужчину. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Мать опустила руку с распятием. Её плечи ссутулились, гнев сменился мгновенной, всепоглощающей горечью. По её щекам медленно поползли слёзы. Она ничего не сказала, просто молча села на свой стул, уставившись в пустоту. В кухне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и довольным мурлыканьем кота. Все сидели, потупив взгляды, каждый в своих воспоминаниях, в своей боли. — Забирай его, — тихо, почти шёпотом, сказала мать, не глядя на свекровь. — На каникулы в «Добрые пчёлы».. Я уже совсем его затыкала... Ему нужно отдохнуть. Андрей, всё ещё находившийся под впечатлением от зелёных глаз и упоминания отца, сначала удивился такой перемене в матери, а потом фыркнул. Глупое, нервное фырканье вырвалось против его воли. Он попытался сдержаться, но сдавленный смешок всё же сорвался с губ. «Добрые пчёлы». Это звучало так нелепо, так абсурдно на фоне только что произошедшего и сказанного. Он представил себе пчёл из "Времени преключений", одетых в дурацкие шляпы и насиляющий какуюто глухую деревню в Сибири. Уголок рта бабушки Галины дрогнул в едва заметной улыбке. — Чтобы помог с огородом, — добавила мать, с силой вытирая ладонью слёзы. — И чтобы ты не учила его своим... ведьмовским штучкам. Слышишь? И забери ещё этого блохастого иудину кота. Надоел. Она мотнула головой в сторону Вельзевула. Бабушка медленно подняла свою чашку, сделала небольшой глоток и поставила её обратно с тихим, но чётким щелчком. — Подумаю, — произнесла она с невозмутимым видом. Но по тому, как её глаза сверкнули, встретившись с взглядом Андрея, было ясно — она уже всё решила. И думать совершенно не собиралась. Следующие несколько дней Андрей провёл в беготне между домом и приёмной комиссией колледжа. Бумаги, ксероксы, заявления — всё это сливалось в одно скучное, нервное месиво. Единственным светлым пятном была мысль, что бабушка пока ещё в квартире, а значит, без него никто никуда не уедет. Однажды, вернувшись домой под вечер, он застал необычную тишину. Мать и отчим куда-то ушли, и в квартире царил непривычный покой. Андрей бросил папку с документами на табурет и поплёлся в свою комнату, мечтая о горизонтальном положении и наушниках. Из-за его двери доносилась музыка. Негромкая, но узнаваемая с первых же меланхоличных, тяжёлых аккордов. Басовый рифф, заполняющий всё пространство, как тёплый, густой смог. Голос Питера Стила, низкий, как гул подземки, пел о чём-то запретном и притягательном. «A cross upon her bedroom wall...From grace she will fall...An image burning in her mind...And between her thighs» Андрей застыл на пороге, не веря своим глазам. На его кровати, прислонившись спиной к стене, обклееной постерами групп Black Sabbath и Король и Шут, распечатанными на принтере, сидела бабушка Галина. В её руках лежала гитара отца. Целая. Не просто склеенная, а идеальная. Ни трещинки, ни скола. Лак на дереве сиял, как новенький, но ожёги от сигарет на нём были такими же неизменными. Она перебирала струны, и звук был чистым, глубоким, живым. Она не просто играла — она чувствовала музыку. Её пальцы уверенно бегали по грифу, а сама она слегка покачивалась в такт, с закрытыми глазами. Казалось, это не семидесятилетняя женщина, а умудрённая опытом рок-дива из какого-нибудь подпольного готик-клуба 80-х. Андрей не мог пошевелиться. Он смотрел на гитару. На свою спасительницу, свою боль, свою последнюю связь с отцом, которая была не просто возвращена, а, кажется, стала ещё лучше. В горле встал ком. Глаза предательски заморгали, отгоняя влагу. Бабушка закончила песню последним аккордом, который прозвучал и затих, оставив после себя звенящую тишину. Она открыла глаза и посмотрела прямо на него. В её взгляде не было ни насмешки, ни умиления. Была лёгкая усталость и удовлетворение мастера, выполнившего свою работу. — Гриф пришлось выравнивать, — сказала она просто, проводя ладонью по гладкому дереву. — От низкой влажности его повело. Струны новые, те уже отслужили своё. И звукосниматели почистила. Теперь всё как надо. Андрей смог сделать только один шаг вперёд. Он медленно, почти благоговейно, протянул руку и коснулся корпуса гитары. Ожидая, что это мираж, что он воткнётся в острые обломки. Но под пальцами была гладкая, тёплая, живая древесина. — Как?.. — его голос сорвался на хриплый шёпот. Бабушка хмыкнула и аккуратно передала ему инструмент. — Это магия, Гарри. Теперь она попрочнее будет - В её глазах мелькнула знакомая искорка. — Но это не значит, что теперь можно кидать её с десятого этажа. Андрей взял гитару. Она лежала в его руках привычной, идеальной тяжестью. Он провёл большим пальцем по струнам — они отозвались чистым, сочным звуком. Он не сдержал улыбки. Широкой, настоящей, какой не было у него очень давно. — Спасибо, — выдохнул он, прижимая гитару к груди. — Не за что, — бабушка поднялась с кровати и потянулась. — Гораздо приятнее чинить что-то, что будет использоваться по назначению, а не пылиться в углу. Играй. Только, ради всех древних богов, выучи наконец что-нибудь кроме трёх аккордов. Она вышла из комнаты, оставив его наедине с обновлённым инструментом и звучавшей в голове песней Type O Negative. Андрей сел на край кровати, провёл рукой по гладкому грифу и тихо, сам для себя, сыграл первые квинты «Christian Woman». Звук был идеальным. Он сидел так довольно долго, просто перебирая струны, слушая, как они отзываются в тишине комнаты. Боль, злость и унижение последних недель отступали, смываемые этой простой мелодией. Впервые за долгое время он чувствовал не разрыв, а связь. С отцом. С музыкой. Даже со своей сумасшедшей бабкой-ведьмой. Это было странно. Это было непонятно. Но это было лучше, чем всё, что было до этого. Бабушка Галина не собиралась задерживаться в Москве ни на день дольше необходимого. На следующее утро, за завтраком, она объявила: — Сегодня вечером уезжаем. Я уже билеты на поезд взяла. Андрей, намазывая масло на батон, поднял на неё удивлённый взгляд. — Так срочно? Документы в колледж я только вчера сдал. — Срочно, — отрезала бабушка, отпивая из кружки кофе, который пахнул чем-то горьким и пряным, явно не «Жакеем». — Чем дольше я нахожусь в этом городе, тем выше шанс притянуть к себе внимание. Она поморщилась, будто чувствуя что-то неприятное. — Всяких недостаточно мёртвых начальников сыскной полиции. Чёрт бы побрал этих полутрупов кровососущих. Андрей фыркнул, крутя пальцем у виска. Бабушка лишь подняла бровь. — Смейся, смейся. Но когда один из этих призраков прошлого вломится к тебе в комнату, не звони мне с вопросом что делать. Андрей не знал, очередной ли это бред бабушки, или так оно и есть. Но верить в это ему совершенно не хотелось. Ведь если всё, что она говорила, было правдой и он обитает в мире, где лавкрафтианские чудовища соседствуют с вампирами, то суицид превращался из отчаянной меры в вполне себе приятное и мирное завершение жизни. Остаток дня прошёл в суматошных сборах. Мать ходила по квартире мрачнее тучи, периодически бросая на свою свекровь взгляды, полные неприязни и страха. Отчим помогал молча, стараясь не попадаться никому на глаза. Вельзевул, словно чувствуя скорые перемены, нервно метался между ногами, то и дело заглядывая в свою переноску с подозрением. Наконец, сумки были собраны. Прощание на перроне было коротким и натянутым. Мать сухо обняла Андрея и прошептала ему на ухо: — Только смотри, чтобы она тебя ничему… такому… не учила. — Не учит она меня ничему, мам, — отмахнулся Андрей. — Огород копать будем. Мать скептически хмыкнула, не веря ни слову. Поезд тронулся, увозя их от света городских огней в тёмное чрево ночи. Андрей сидел у окна, глядя на мелькающие во тьме огоньки деревень. Бабушка устроилась напротив, укутавшись в тёмный плед, и читала книгу с непонятными символами на обложке. — Так куда мы, собственно, едем-то? — спросил Андрей, когда город окончательно остался позади. — Я тебе говорила. В посёлок «Добрые пчёлы», — не отрываясь от книги, ответила бабушка. Андрей фыркнул. Снова это дурацкое название. — «Добрые пчёлы»… — он покачал головой. — Серьёзно? Это как «Весёлые стулья» или «Стройные гномы». Кто вообще так называет посёлки? У вас там мёд, что ли, из розового сиропа? Уголки губ бабушки дрогнули. — Нет, мёд самый обычный, разве что с характером, Сибирь, всё-таки. А название… — она пожала плечами. — Основали посёлок какие-то пасечники, ещё при Империи, так и назвали. Но Андрей уже не мог сдержаться. Смех подкатывал к горлу, тихий, нервный, и наконец вырвался наружу. Он смеялся над всем: над своим провалом на вписке, над татуировкой, над обещанием убить президента, над призраками полиции, над этим дурацким названием, которое казалось идеальной точкой в самом сумасшедшем лете его жизни. — «Добрые пчёлы»… — он всхлипывал, утирая слезу. — Ох, бабка, ты меня добьёшь… Бабушка отложила книгу и смотрела на него с лёгкой, почти невидимой улыбкой. В её глазах не было раздражения, лишь какое-то странное понимание. — Смейся, смейся, — сказала она мягко. — Завтра на огороде будешь не так смеяться. Андрей постепенно успокоился, его смех сменился усталой усмешкой. Он прислонился лбом к прохладному стеклу вагона. За окном мелькали тёмные силуэты деревьев, уходящие в бесконечность. Он ехал в неизвестность, с гитарой, котом и сумасшедшей бабкой-ведьмой. И почему-то это не казалось ему теперь таким уж плохим началом.