Магия для бедных и обиженных

Утро было на удивление бодрым. Солнце билось в грязные окна, а радио трещало что-то бодрящее и бессмысленное. Андрей отключил его. В его голове уже играла собственная, куда более интересная музыка. Он мурлыкал себе под нос, глядя на ещё не пожелтевшие деревья за окном: — Вёл за корону смертный бой со львом единорог~ — Гонял единорога лев вдоль городских дорог~ — Кто подавал им чёрный хлеб, а кто давал пирог~ Уголки его губ сами собой ползли вверх. Этот абсурдный мотив из «Алисы в зазеркалье» идеально резонировал с его нынешним состоянием. Он чувствовал себя тем самым львом — странным, не от мира сего, но готовым на смертный бой за свою призрачную корону. Колледж встретил его серой бетонной коробкой и гулким эхом голосов в длинных, пропахших хлоркой и подростковым отчаянием коридорах. Он шёл, насвистывая свою песню, и не заметил, как наткнулся на локальную достопримечательность — троицу «старшаков», чей вид кричал «понятия» громче любого мегафона. спортивные штаны, толстовки, бритые затылки и оценивающие, скучающие взгляды хищников, высматривающих дичь. Один из них, самый крупный, с мутными глазами и капюшоном, натянутым на бейсболку, преградил ему путь. — Хули ты поёшь какую-то хуету, фрик ёбанный? — голос был плоским, без эмоций, как скрип двери в заброшенном доме. Внутри у Андрея всё съёжилось. Знакомый, гадкий холодок страха пополз по спине. Но поверх него, как броня, легла новая, сырая уверенность. Он приподнял подбородок, глядя чуть свысока, хотя парень был выше. — А тебя ебёт? — голос прозвучал спокойнее, чем он ожидал. — Я панк, мне похуй на твой ответ, можешь не отвечать. Гопник медленно моргнул, переваривая наглость. Его товарищи перестали перешёптываться и с интересом подались вперёд. — Тебе что, давно по башке не стучали? — в голосе зазвенела сталь. Адреналин ударил в виски. Старая школа взыграла в крови — отвечай ударом на удар, даже если проиграешь. Бравада вырвалась сама, на опережение: — Зато тебе, видимо, с рождения стучали. Основательно. Всё. Линия пересечена. Мутные глаза сузились до щелочек. — Я тебя щас уебашу. Удар был коротким и жёстким, как удар молота. Андрей даже не успел подставить руки. Что-то хрустнуло у него в носу с противным, влажным звуком. Боль, острая и ослепляющая, разлилась по лицу. Тёплая, солёная кровь тут же хлынула на губы и подбородок. И его накрыло. Не болью. Яростью. Чёрной, бездонной, кипящей лавой. Все унижения, все насмешки, все побои от матери, весь страх и ненависть школьных лет вырвались наружу единым вихрем. Комплексы, сомнения, осторожность — всё это сгорело в одно мгновение. В глазах потемнело, мир сузился до трёх ухмыляющихся рож. Он вытер рукавом кровь с лица, оставив на рукаве куртки аляповатый мазок. Его голос, когда он заговорил, был низким, сиплым и абсолютно чужим — голосом из самой глубины преисподней. — Ты не знаешь, с кем связался, ублюдок. Он выпрямился во весь рост, и в его позе было что-то такое, что заставило гопников инстинктивно отступить на шаг. — Перед вами стоит Дарт Левс. Могущественнейший из ситхов. Они фыркнули, но смех получился нервным, недоуменным. Слишком уж странной выглядела эта угроза, исходящая от только что ошеломлённого ударом паренька. Глаза Андрея приобрели желтоватый оттенок. Он не стал ждать их действий и двинулся вперёд. Последующая минута слилась в кровавый, яростный катарсис. Он не дрался — он крушил. Его кулаки, ноги, локти обрушивались на тела старшеклассников с неестественной силой. Он не чувствовал их ответных ударов. Где-то на задворках сознания он ощущал, как из глубины его существа поднимается магия — тёмная, текучая, обжигающая. Он не направлял её сознательно — она лилась сама, вплетаясь в каждый удар, делая его точнее, жёстче, нечеловечески мощным. Ещё одна частица механизма мира стала абсолютно ясной: ярость была ключом. Ярость срывала замки. Он почувствовал как каждое его действие и мысль обретает смысл в потоке этой сверхъестественной энергии. Он не кричал, не матерился. Он работал молча, методично, с леденящей душу эффективностью. Вскоре все трое лежали у его ног, скуля и заливаясь кровью из разбитых носов и рассечённых бровей. Андрей наклонился над главным заводилой, тот попытался отползти, зажимая окровавленное лицо. — Если кому-то расскажешь, кто вас так отделал, — прошипел Андрей, и в его шёпоте звенела такая неподдельная, голая ненависть, что гопник затрясся. — Я найду тебя и убью. Это не угроза. Понял? Тот закивал с такой силой, что брызги крови полетели на стены. — Понял… Понял, братан, прости… Андрей выпрямился. Он тяжко дышал, пар вырывался из его груди клубами. Он посмотрел на свои костяшки — они были содраны в кровь. Постоял секунду, давая им впитать этот момент, этот страх в их глазах. Потом развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он зашёл в туалет, отмыл с лица кровь. Нос распух и ныл, но боль была приятной, знакомой. Он смотрел на своё отражение в потрескавшемся зеркале и чувствовал, как его магическое могущество и контроль выросли. Негативные эмоции не просто давали силу — они были топливом, катализатором. Он это понял. Пропустил через себя. К концу дня по колледжу уже ползли шепотки. Про ебанутого панка, который в одиночку уложил троих гопников. Про то, что он мнит себя ситхом из Звёздных Войн. Про его бешеные, нечеловеческие глаза. Слава была двоякой — его не трогали, но и смотрели со страхом. Никто больше не рискнул бы бросить ему вызов. Дарт Левс прибыл и утвердил свою власть. По пути домой, уже почти у своего подъезда, он услышал знакомый голос: — Андрей? Он обернулся. Маша. Сумка через плечо, в руках папка с конспектами, щёки розовые от прохлады. Он инстинктивно потянулся рукой к носу — припухлость почти сошла, синяк под глазами был едва заметным, желтоватым пятнышком. Его магия делала своё дело. — Привет, — буркнул он, стараясь казаться непринуждённым. — Как лето? Куда поступил? — её глаза сияли искренним интересом. Он пожал плечами: — Да нормально. Колледж тут неподалёку. На механика. Вдруг её взгляд стал пристальным, она присмотрелась. — Подожди… У тебя нос… Синяк? Ты подрался? Внутри всё возликовало. Самый лучший момент, чтобы её впечатлить. Он сделал вид, что смущается. — Да так… Мелочи. Несколько человек ко мне пристали. Разобрались. — Несколько? — глаза Маши округлились. — И ты… один? Он кивнул, стараясь сохранить скромность, но гордость так и распирала его изнутри. — Ну, я не первый раз. Пришлось защищаться. Маша покачала головой, но взгляд её был полон не осуждения, а восхищения. — Боже… Ну ты парень мирный и сам в драку лезть не станешь. Поздравляю с выйгранной битвой, чемпион. Но всё равно… Жесть. Ты теперь гроза района, — она улыбнулась, и он почувствовал, как краснеет. — И форму набрал, кстати. Настоящий красавчик! Он растерялся от такого прямого комплимента и пробормотал что-то невнятное. Чтобы перевести тему, начал лихорадочно сочинять: — Лето отлично провёл. Буду технарем, на вышку потом, чтобы от армии откосить. Ну, а потом… магом буду. Маша рассмеялась, добрым, беззлобным смехом. — И как мне тебя теперь звать? Гендальф? — Ваше всесиятельство, — он сделал серьёзное лицо. — Бабка у меня колдунья. Глупым богачам за огромные деньги буду будущее рассказывать общими фразами. Бизнес-план. Маша захи хикала, понимающе кивая и улыбаясь. — Ясно-ясно. У меня планы попроще. Я в меде, с Колей и Славиком. — При имени Коля её лицо озарилось. — Ты не представляешь, как у нас здорово! Новые друзья, всё серьёзно… Коля просто вчера на анатомии такого ответил — все ахуели! И у него уже своя компания крутая. Хотя, знаешь, мне даже немного стыдно, но некоторые из нашей старой компании… не особо и скучаю. Андрей слушал, и внутри всё сжималось в комок от её восторженных рассказов о Коле. Но он не подавал вида, кивая и делая заинтересованное лицо. Просто наслаждался тем, что она с ним говорит, смеётся, касается его руки. — Давай обменяемся контактами? — вдруг предложила Маша, доставая телефон. — Хочу со всеми одноклассниками общаться. Он, стараясь не выказывать бурной радости, продиктовал свой номер. Они ещё пару минут постояли, помахали друг другу на прощание, и он побрёл домой, окрылённый её вниманием. Эйфория от встречи с Машей не отпускала его весь вечер. Он ловил себя на том, что вновь и вновь прокручивает в голове её слова: «Красавчик». Ему понравилось не просто внимание, а конкретно это внимание — восхищённый взгляд девушки, которая раньше видела его лишь жалкой тенью. Понравилось то, что его изменившееся тело, его новая форма стали его оружием и его украшением одновременно. Этот приятный трепет натолкнул его на практичную мысль. Деньги. У него же были деньги. Те самые сто двадцать тысяч, что вручил ему Коля на выпускном с виноватым взглядом. «На ремонт гитары… или на новую». Гитара была отремонтирована бабушкой, причём куда лучше, чем в любой мастерской. Значит, эти деньги были… свободным капиталом. Он почти забыл о них, засунув толстый конверт на дно старой коробки с вещами отца, что стояла у него под кроватью — самое надёжное место, куда мать никогда не заглядывала. Он опустился на колени перед кроватью и вытащил на свет запылившуюся картонную коробку. От неё пахло старым деревом и воспоминаниями. Аккуратно, будто боясь потревожить чей-то сон, он стал перебирать содержимое: потрёпанные нотные тетради, несколько кассет с надписями «Репа» и «Рифы», кожаный ремень с массивной пряжкой… Их него выпал небольшой, тяжёлый свёрток, туго обмотанный промасленной тряпкой. Любопытство взяло верх. Развернув его, Андрей замер. На ладони лежал револьвер. Не современный, а старинный, с длинным стволом и деревянной рукоятью, на которой время оставило тёмные пятна. Кольт 1851-го года. Рядом, в жестяной коробочке, аккуратно лежали несколько патронов — такие же древние, как и сам ствол. Сердце Андрея заколотилось. Он никогда не держал в руках оружия. Оно было холодным, невероятно тяжёлым и смертельно серьёзным. Отец никогда о нём не упоминал. Откуда? Зачем? Вопросы вихрем пронеслись в голове, но ответа на них не было. Только тяжёлая, молчаливая реальность металла на его ладони. Он бережно, с странным почтением, завернул кольт обратно в тряпку и отложил в самый дальний угол коробки. Это было нечто, требующее отдельного осмысления. Наконец он нашел конверт. Пачка купюр была тоньше — пять тысяч он уже успел спустить на сигареты и выпивку в первые дни лета. Но оставшейся суммы с лихвой хватило бы на его новую идею. Мысль о спортзале ему не нравилась. Толпа людей, чужие взгляды, необходимость коммуницировать. Нет, его убежище должно было оставаться его крепостью. Он потратил часть денег на приобретение спортивного инвентаря для дома: разборные гантели, эспандеры, штангу вместе с блинами. С этого дня его вечера обрели новый ритм: после учёбы и медитаций — интенсивная тренировка. Он работал до седьмого пота, чувствуя, как мышцы горят и наполняются силой. Это была иная магия — магия плоти, дисциплины и воли. Параллельно он возобновил поиски. Если древние боги, о которых писал Лавкрафт, — всё же не выдумка, то лучшим щитом и оружием против того, о чём заикнулась бабушка, мог быть только Некрономикон. Обретение магии сделало его поиски более осмысленными. Он уже не просто искал мифическую книгу; он искал ключ, инструмент, артефакт. В свободное время он прочёсывал тёмные уголки интернета, форумы оккультистов и паранормальщиков, встречался с несколькими коллекционерами — странными, нервными людьми в прокуренных квартирах, заставными статуэтками и книгами в кожаных переплётах. Большинство предлагали грубые подделки или откровенный бред. Стало ясно, что в Москве ему вряд ли получится найти настоящий Некрономикон. Но поиски принесли неожиданный плод. Один из коллекционеров, сухопарый старик с глазами-буравчиками, видя его интерес к «запретному», предложил ему не книгу, а другой предмет. — Для того, кто ищет лики Древних, — таинственно прошептал он, — иногда полезно скрыть свой собственный. Он протянул Андрею предмет, завёрнутый в чёрный бархат. Развернув его, Андрей увидел маску. Она была сделана из какого-то полимера или кости, абсолютно белая, глянцевая, без единой черты, без швов, без отверстий для рта — только два узких, тёмных прорези для глаз. Она напоминала хоккейную, но была какой-то неестественной, отчуждённой. Лицо-призрак. Лицо никого. Андрей примерил её дома. Маска плотно прилегала к лицу, искажая дыхание, делая его своим, внутренним. Зрение ограничивалось двумя узкими щелями. Он вышел в ней в коридор. Мать как раз выходила из кухни. Увидев его, она вздрогнула, и чашка в её руках задрожала, звякнув о блюдце. — Кто вы?.. — её голос сорвался на испуганный шёпот. — Что вам надо? — Она не узнала его. Хотя он был в своей же старой толстовке и штанах. Он медленно снял маску. — Это я, мам. Успокойся. Она выдохнула, прислонившись к стене, лицо её было бледным. — Господи, Андрей… Напугал до смерти. Что это за ужас на тебе? Выглядишь как маньяк из теленовостей. Но он уже не слушал. Он был очарован. Позже он записал себя на видео в маске, делая простые движения — поднимая руку, поворачивая голову. Когда он посмотрел запись, по коже побежали мурашки. Человек на экране был абсолютно чужим. Безликая, белая маска, скрывающая любую эмоцию, любую мысль. В этом образе было нечто пугающее и вместе с тем бесконечно могущественное. Он не узнавал себя. И был этим безумно доволен. Это приобретение стоило каждой потраченной копейки. Оно было даже лучше книги. Оно было первым настоящим доспехом Дарта Левса. Неделя пролетела незаметно. Учёба давалась на удивление легко — голова, прочищенная магией и медитациями, схватывала всё на лету. Он приобрёл ореол загадочности. На него заглядывались девчонки из групп, шептались о нём в коридорах. Он даже не подозревал, что у него уже есть небольшой таниный фан-клуб, восхищавшийся его мрачной харизмой и тату на щеке. В пятницу, идя домой короткой дорогой через парк, он заметил впереди знакомую светлую голову. Маша. Он ускорил шаг, уже собираясь окликнуть её, как из-за угла появился Коля. Андрей замер. Коля, улыбаясь во весь рот, подошёл к Маше, обнял за талию и поцеловал. Она ответила ему с той же лёгкостью, запрокинув голову и положив руки ему на плечи. Они постояли так секунду, слившись в одно целое, смеясь о чём-то своём, недоступном. Что-то острое и холодное кольнуло Андрея под ребро. Вся эйфория от недели, от её слов «красавчик», от её восхищения — испарилась, оставив после себя горький, едкий пепел. Он молча развернулся и пошёл в обратную сторону, выбирая самую длинную, самую неудобную дорогу домой. В голове снова заиграла надоедливая, абсурдная песенка. ...А после их под барабан прогнали за порог. Он шёл, и казалось, этот барабанный бой отдавался в его висках. Глухой, одинокий, бессмысленный. Длинная дорога домой не помогла. Горечь с каждой минутой не растворялась, а лишь густела, как плохая кровь в разбитом носу. Он шёл, уставившись в асфальт, не видя ничего вокруг. Весь его кратковременный триумф, вся новая крутость оказались бумажным замком, который один лишь вид Маши и Коли размыл в бесформенную жижу. Он снова был тем самым Гуном — странным, лишним, тем, кого оставляют за порогом. Он почти на автомате допёр до своего подъезда, привычной походкой раба, возвращающегося в стойло. Рука сама потянулась к железной двери, покрытой слоями старой краски и граффити. И тут взгляд зацепился за свежий, чётко отпечатанный лист А4, приклеенный скотчем прямо на уровне глаз. СНОВА НЕ УГНАЛСЯ ЗА СОБОЙ? Бегаешь, а он всё так же далеко? Верни себе покой. СТАНЬ ДОБЫЧЕЙ. Первая поимка — бесплатно. При себе иметь свисток и чувство обречённости. Агентство «Уроборос» - укуси себя за хвост. Сначала мозг отказался воспринимать смысл. Просто набор слов, какая-то абсурдная реклама секты или нового дурацкого квеста. Он фыркнул и потянулся к ручке двери. Но что-то заставило остановиться. Непонятное, холодное чувство заставило его медленно, очень медленно поднять голову и посмотреть на объявление снова. Под текстом было изображение. Сначала показалось, что это просто стилизованный логотип — змея, кусающая себя за хвост, классический Уроборос, символ цикличности. Но чем дольше он вглядывался, тем больше деталей проступало из простого черно-белого рисунка. Это была не просто змея. Её чешуя была не гладкой, а состояла из крошечных, искажённых человеческих лиц. Они были не прорисованы чётко, но было видно, что они кричат — от ужаса, от боли, от безысходности. Их открытые рты и образовывали фактуру чешуи. Хвост, который змея заглатывала, был не просто концом тела. Он был похож на извивающуюся, костлявую человеческую руку с неестественно длинными пальцами, впивающимися в её же собственную пасть. И глаза. Два чёрных, пустых глаза-точки. В них не было ничего. Ни жизни, ни злобы, ни разума. Только абсолютная, всепоглощающая пустота. Но при этом возникало жуткое, параноидальное ощущение, что это они смотрят на него. Считывают его самочувствие, его боль, его одиночество. «Снова не угнался за собой?» Слова вдруг обрели зловещий, личный смысл. Это было не про бег по утрам. Это было про него. Про его вечную погоню за тем, кем он должен быть. За призраком отца. За уважением окружающих. За Машей. Он бежал, а оно всё так же было далеко. «Верни себе покой. Стань добычей.» Ледяная игла ткнула его в основание черепа. Стать добычей. Это же парадокс, ловушка. Покой через добровольную сдачу? Через отказ от себя? «При себе иметь свисток и чувство обречённости.» Свисток. Абсурдная деталь, которая делала всё ещё жутче. Кричать о помощи, зная, что она не придёт? Или это был свисток для собственной травли, чтобы было легче найти себя, свою обречённость? Андрей почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он оглянулся. Улица была пуста. Ни души. Только он и это объявление, которое теперь казалось порталом в какую-то иную, безумную реальность. Он резко дёрнул ручку двери. Та со скрипом поддалась. Переступая порог тёмного, пропахшего кошачьей мочой и щами подъезда, он бросил последний взгляд на листок. И ему показалось, что в пустых глазах нарисованной твари на миг мелькнул отсвет — не света, а тьмы. И уголок пасти-хвоста дрогнул в подобии улыбки. Он сорвал и смял объявление, выбросив его в лужу и захлопнул дверь, отгородившись от улицы.