Отныне буду помнить я

      Солнце только начинало пробиваться сквозь листву и я уже была в поле, ведя плетёную корзину с семенами. Руки пахли землёй, а в волосах прилипла роса. Он шёл рядом, опираясь на деревянную мотыгу и я слышала, как его шаги глухо скользят по мягкой земле. — Держи корзину крепче, — сказала я, стараясь не смотреть, как его глаза следят за каждым моим движением. — Ладно, ладно, — ответил он, но улыбка играла на губах и я сразу поняла, что он шутишь. — Не хочешь, чтобы я упал в грязь? — Я фыркнула, но сердце трепетало.       Мы молча работали несколько минут, только шуршание травы и пение птиц нарушали тишину. Потом он резко остановился и сказал: — Смотри, как солнце сквозь листья пробивается… почти как золотой дождь. — Ах, — выдохнула я и руки на секунду остановились. — Ты всё видишь, да? Даже там, где я сама не замечаю.       Он подошёл ближе, положил руку на мою плечо и тепло его ладони прошло сквозь всё тело. Я попыталась сосредоточиться на работе, но мысли улетели прочь: о том, как мы вместе, о каждом его взгляде и о том, что, может быть, никогда больше не будет так спокойно. — Ты же помнишь, как мы в детстве прятались за этой же изгородью? — спросил он тихо. — И играли в тех же полях, где теперь мы трудимся? — Конечно. — Ответила я и на миг мы оба замолчали, вспомнив, как было тогда легко и весело.       Я снова взяла в руки корзину, но теперь каждое движение казалось наполненным смыслом. Мы продолжали работать, смеясь, подшучивая друг над другом и даже труд, который раньше казался тяжёлым, стал почти игрой, а лес вокруг шептал свои тайны, и я понимала, что с ним рядом мне не страшна ни одна тьма. — Будь солнцем в моём доме, и я стану твоим тёплым очагом. — В жены зовешь?  — Зову.

***

      А потом, будто пробудившись ото сна, я осознала, что скромно стою под уличной дверью, брошенная, словно собака. Моя новая льняная рубаха была влажной и пахла сырым мхом, а в голове гудело, словно меня долго несли и только что грубо поставили на землю. Это была не изба Домового. — Заходи. Стоять под моим порогом долго — не к добру. — Яга смерила меня взглядом с головы до ног как только я переступила порог. — Ну вот ты и дошла, — сказала она, отступая вглубь избы.       Я шагнула следом. Внутри было тепло, но это тепло не грело, оно будто дышало чужим дыханием. На столе, за которым стояла Яга, что-то лежало. Тёмное, неподвижное и странный запах... металлический, густой. Тёмные очертания, странное блестящее свечение огня, запах, который сразу отталкивал, но всё ещё казался невозможным. Я моргнула, пытаясь убедить себя, что это просто мясо, приготовленное для супа.       Яга медленно склонилась к котлу, руки её движими плавно, почти чарующе. Месила она сие в котле, переворачивая длинною ложкою, будто тесто. Я отвела взор, но что-то внутри терзало тревогой. Холод бегал по спине, но ум мой отказывался принять истину: «Сие лишь пища, обычная пища… да, лишь мясо».       Но дольше глядела я, тем больше подробностей выбивалось из обычного восприятия. Маленькая, странно мягкая тварь, свисающая с края доски, мерцала в свете огня. Я отвела взор, закрыла лице руками, стараясь поверить, что сие лишь мечта или видение. Сердце стучало, дыхание сбивалось.       И тогда узрела я пальцы. Тонкие, изломанные, с ногтями, как у человека. Обернулась я на остальное, и ум мой разрывался от ужаса. Тонкая кожа, складки, тело — всё было живо, по-человечески.       Только тогда я поняла: Яга готовила человеческую плоть. И ужас ударил по мне так, что я чуть не рухнула на пол, а во рту пересохло от страха. Каждый звук избы, каждый треск дров, каждый шипящий пузырь в котле теперь казался воплем. — Садись, — бросила она через плечо.       Я не двинулась. — Что это? — То, что должно быть, — спокойно ответила она, не оборачиваясь.       Кровь ушла из пальцев. Я сделала шаг назад, потом другой. — Ты... ты его убила? — А если и так? — она наконец подняла глаза. В них не было ни стыда, ни ярости, только ровное, холодное знание. — Каждый получает то, что должен.       Я отшатнулась, задела стену. — Что тебе нужно от меня?       Она усмехнулась, низко, тихо. — Посмотреть. Вот и смотри.       Я не выдержала. Воздух будто стал гнилым, липким. Я рванулась к двери и Яга не остановила, лишь стояла, наблюдая, как я выбегаю в ночь, в ледяной, бесшумный лес.       Предо мною стояла пелена. Сии лесные твари запудрили ум мой, внушили веру в слова свои, дабы сожрать меня, как иных. Подхватив подол платья, выскочила я из избы. Не оборачиваясь, не ведая, что слышать могут другие, бежала лишь вперёд, в самую глубь лесную.       Бежала я, и тело моё с каждым шагом возражало. Ноги дрожали, как будто изнутри их пожирал огонь, а сердце билось в груди, словно безумный барабан. Каждый треск ветки под ногами заставлял меня вздрагивать от ужаса: за спиной доносился скрежет, похожий на хруст костей, будто сама изба Яги шептала, что не уйду я.       Лес сжимался вокруг, ветви хлестали по лицу и рукам, цепляли волосы. Тяжёлый запах сырой земли смешивался с чем-то неприятным, но я почти не чувствовала его, разум был переполнен страхом и приливом сил. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух в лесу стал густым, липким, но я продолжала бежать.       Сердце билось всё быстрее, но в глубине души жила маленькая, упорная искра: вера, что я смогу выбраться, что свет за деревьями ждёт меня, что свобода возможна. Я напоминала себе: «— Не останавливайся. Только беги. Она не догонит меня».       Каждый шаг давался мучительно, ноги подкашивались, руки дрожали, но страх и ужас превращались в силовой орган, который подталкивал вперёд. Я слышала крики, скрипы, зловещие шепоты — изба Яги, её магия, ловушки леса. И всё же, с каждым мгновением я чувствовала, как приближается выход, как лес начинает расступаться, как будто сама природа помогала мне.       И в этом беспорядке боли и страха в моем сердце жила непоколебимая решимость: выбежать из леса, найти свет и выжить.       Я бежала долго без конца, что начались сумерки. Только сейчас осознала насколько сильно я устала, не выдержав упала на колени и часто-часто дышала, стараясь выровнять дыхание.        Глаза упали на что-то светлое среди тьмы лесной. Прищурившись увидела: передо мной стоял крошечный белый козлёнок.  — Что ты здесь делаешь? — Я улыбнулась ему и уже почти шагнула, чтобы погладить, приласкать, ведь если здесь есть ухоженный скот, значит и деревня где-то рядом?       И тогда узрела я в тени — очи. Огненные, десятки их, жгучие и жадные. Мигали они, вспыхивая из тьмы, и ведала я: козлёнок не один. Что-то окружало его и меня. Отшатнулась я и, не оборачиваясь, бросилась прочь. Не ведая, откуда силы взялись, тело наполнилось, но скоро иссякли. Влетела я прямо в дерево, спиной прислонившись, упала на землю. Оглядываться стала, и когда успокоилась, почувствовала тяжесть в спине. Обернувшись, узрела: дерево усеяно черепами. Торчали они из коры, как гроздья, пустые очи следили за мной. Челюсти раскрытые, будто в немом крике, ветер шевелил их, шептали будто. Волосы на затылке встали дыбом. Сдавленно вскрикнув, я рванулась прочь, прочь от мёртвого идола.       Очам стало мокро, бежала я едва живо, ноги плелись, а боль прожигала каждую жилу. И подумалось мне — придёт и вторая смерть, истинная, без межи меж жизнью и тьмою, насовсем.       Бегу — и плач мой глохнет в тьме. Слёзы застилают очи, путь предо мною тонет в мраке. Споткнулась — и рухнула.       Вода ударила в грудь, болотная тина обвила руки и ноги, дыхание сбилось.       Мне уж всё едино. Пусть вода войдёт в грудь, пусть тьма примет. Нет мне дороги вспять.       Теперь, верно, сгинуть мне насовсем. Лесные духи с их речами — всё то, может, хитрость да наваждение, чтоб плоть мою потом с усладой пожрать.       Целый день я бродила, сбивая дых, теряя последние силы, что и без того были ничтожны.       Не закалённая я, не сильная — жила себе тихо, а ныне живу в страхе и мраке, как во сне без конца.       Шаги по воде вязкие, глухие. Что-то ухватило меня за космы, рвануло вверх, шея хрустнула, мир перевернулся. И узрела я Её. Или то, что стало ею. Стоит в белом одеянии, искажённая, не людская. Голова рогатая, очи горят во тьме, как угли в золе.       Я знала, надобно бежать, но ноги окаменели. Я готова, не из смирения, а от муки: каждое дыхание словно ножом, сердце гремит в горле, грудь пылает, будто пью сам огонь. Страх жжёт, да усталость давит сильнее. — Ты бежишь, но не знаешь откуда. Ты ищешь, но не ведаешь что. Скажи: если корень растёт вверх, а крона уходит вниз, что из него вырастет: дерево или могила? — Женский скрипучий голос.        Я молчу.       Она качнула головой и продолжила, не дожидаясь ответа: — Ты думаешь: смерть ли ты? Жива ли ты? А если свеча горит без огня, значит ли это, что её нет? — Смех её был, как треск сучьев под ногою: хриплый, ломкий, чужой. Она опустилась ниц, глядя на меня с любопытством, будто зверь, нашедший что-то новое, но ещё не решил играть или рвать. — Яга режет мясо, думаешь, твоё? А может, это мясо, что бежит от ножа само? Кто жрёт кого, когда зубы твои, а голод чужой? — Хочешь выйти — вспомни, где вход. Хочешь жить — скажи, что мертва. Хочешь умереть — не называй себя. — Она умолкла и лес будто затаил дыхание. Я не знала, что страшнее — понять её слова или признать, что в них нет смысла вовсе. — Ты думаешь устала, значит жива, но усталость — не жизнь, а память о ней. Ты думаешь страшно, значит живо, но страх — не дыхание, а отголосок. Свеча твоя погасла, а ты всё ещё ищешь огонь, не ищи: мёртвым не нужен свет. — Она вдруг выпрямилась, будто выросла из самой земли. Подол её тяжело тянулся по грязи, мокрый, с него стекали мутные капли, что падали в воду с глухим звуком, будто время само дышало рядом.       На её тонких руках я заметила клочья мха и тины, они свисали, переплетаясь, а из них она медленно вытягивала нить. Та нить не сверкала, не светилась, напротив, сочилась влагой, словно жила, вытянутая из самой трясины.       Она заговорила вполголоса, не глядя на меня и голос её был глух, будто шёл не из уст, а из глубины земли: — Лапоть без пары ищет тропу, дорога без тени зовёт во тьму. — Слова не были сказаны, они шептались в голове, будто кто-то чужой прошёлся по её...моим мыслям холодными пальцами. — Иди, где сапог твой без пятки стоит, иди, где твой голос на ветках звенит. Там под корнем, где кровь не умыта, там и дыханье твоё позабыто. Ступай, ступай, не сворачивай, к тёплой земле приворачивала. — Последние слова будто вытянули из неё душу. Что-то невидимое потянуло вперёд и тело, забывшись, подчинилось. Ноги сами ступили в темноту — не по воле, а по зову, древнему, как сама земля.       Она вышла на ночь и пошла, не различая дороги. Трава липла к подолу, лапти тянуло вниз, но ноги не останавливались.       Перед ней открылось поле, но не живое, а мёртвое. Земля там была спухшая, тёмная, словно набродивший хлебный мякиш. Колосья стояли криво, в их стеблях запутались клочья волос и лоскутья ткани.       Среди поля торчали жерди, обмазанные глиной, на которых сушились связки жаб и вороньи крылья. В ямах у подножия чернели кости, облитые застывшей тиной. Где-то блеснули куски металла — обломки зеркала или ножа, вросшие в землю, как корни проклятого дерева.       Сквозь глухую тишину доносилось тихое бульканье, будто под полем дышало болото, живое и терпкое. Каждая её поступь отзывалась ударом в груди и с каждым шагом становилось ясно: не просто ждало оно её, но держало, втягивало, как омут старой реки.       Она шла, не ведая пути, а тропинки сами разворачивались под ногами, подчиняясь какой-то древней воле. Луна поднялась выше, и свет её стал мутным, зелёным, словно отражённым в воде стоячей, в мире, где земля и небо соединились в один тихий, тяжёлый вздох.       И вот — меж покосившихся жердей с вороньими крыльями мелькнуло нечто. Сначала показалось, что это дым или туман, но затем из белёсой млы проступила фигура. Низкая, согнутая, вся мокрая, с капающими с волос водянистыми прядями. Кикимора.       Она будто шла впереди, но ступней её не касалось земли, они тянулись вниз, как корни в болотную жижу. Лоскутья её подола сливались с мраком и казалось, что она вытянута прямо из недр сырой земли. — Ступай, ступай… — прохрипело вокруг. — Не сворачивай…       Дева ощутила как сердце забилось не в груди, а прямо под ногами, в самой почве. Каждая её поступь отзывалась в земле глухим эхом, словно она ступала по собственным рёбрам.       Кикимора обернулась. Её очи блеснули болотным, жёлто-зелёным светом — вязким, как старый мох. И неведомая поняла: идти ей одной не суждено. Невидимая нить тянулась от груди к спине кикиморы, и по этой нити её вели, как утопленницу, ведомую в глубины, где жизнь и смерть сплетаются воедино.       Поле становилось всё страшнее. Трава распадалась на пряди, похожие на волосы; под ногами попадались камни, острые, будто зубы; в воздухе дрожали голоса — не слова, а плач, вытянутый длинным эхом. И чем ближе они подходили к середине поля, тем явственнее проступала истина: здесь не просто место смерти. Это поле — гробница, где земля жива и жадно ждёт её обратно.       Я снова могла ясно мыслить. Весь путь сюда казался сквозь туман, что стелился в голове. Страшно было здесь, и каждый звук казался живым. Мой взгляд зацепился за что-то, что блестело, отражая лунный свет.       Я подошла ближе и рассмотрела. Фибула. Моя.       Оглянулась вокруг, Кикиморы нигде не было. А была ли она здесь вообще?       Я сжала заколку в кулаке и не заметила, как проткнула палец. Из него вместо красной крови потекла черная, густая, вязкая жижа, словно сама ночь пролилась.       Она стекла вниз по руке, ударилась о влажную, холодную траву, и в ту же мглу кто-то резко схватил меня за запястье. — Разожми руку. — Голос Кощея резанул тьму. Ни капли в нём не было ни терпения, ни просьбы. — Нет. — Разожми. Руку. — Он сжал моё запястье так, что хрустнули кости. Я зашипела от боли, вырвалась, шагнула назад. — Почему ты здесь? — Что у тебя в руке? — не отступал он. — Что ты здесь делаешь? — я упрямо стояла на своём.       Он прищурился. — Откуда в тебе столько смелости, чтобы игнорировать мои вопросы? — И прежде, чем я успела отступить, его ладонь обвила мою шею. Воздух вырвался из груди. — Спрашиваю в последний раз. Что. В. Руке? — Убьёшь? Здесь? — слова вылетели сами. — Поздно с тобой что-то делать, — произнёс он с холодным равнодушием. — Но на твоё дальнее бытие я ещё могу повлиять. — Следил за мной? — Следил. Кикимора отравила тебя. — Она была здесь. — Что тебе непонятно в слове «отравила»? — он поднял бровь, будто удивился моей глупости. — Хочешь сказать, я была одна весь день? — пауза. — Не считая глядящего за мной тебя? Как долго ты наблюдал? — Сколько вопросов... — Он ухмыльнулся. — По-твоему как я узнал, что болотная тебя затравила, если ты была одна? — Он резко толкнул меня, я упала на влажную землю. — Так вот что мы прятали... заколку? И всё?       Я растерянно разжала пальцы. Кулак пуст. — Почему у меня чёрная кровь?       Он наклонился, глядя прямо в глаза. — Ты упрямая или просто глупая? — в его голосе не было злости, только усталость и раздражение. — Ты мертва. С каждым днём в тебе всё меньше человеческого. Твоя тень тает. — Он выпрямился. — Ты проклятая мавка.