When you're with me

Иногда Баку кажется, что у Вселенной на него заточен какой-то особенный зуб. По-другому объяснить все, что происходит в его жизни, он просто не может. Едва ему начинает казаться, что все налаживается, как сверху прямо на голову падает очередная порция проблем. Бак почти смог смириться с тем, что его первая семья, состоящая из родителей, потеряна уже давно. Что нужно отпустить все ужасные воспоминания прошлого и копить счастливые моменты со своей новой семьей. Встреча с родителями у Мэдди выходит отвратительной, но где-то в глубине души он знал, что так будет, просто пытался надеяться на лучшее. Баку действительно жаль, что Эдди был там. В первые часы после того, как они покидают квартиру сестры, самая яркая эмоция в нем – это стыд. За поведение родителей, за свои слова и то, как он не смог абстрагироваться достаточно хорошо. Не смог игнорировать их, не реагировать на колкие фразы и… Резкий жест, знакомый звук удара, полные холодной ярости глаза. Каждый раз по телу теперь пробегает неприятное ощущение то ли мурашек, то ли дрожи от этого воспоминания. Бак действительно держался. Мог находиться рядом с ним, разговаривать и смотреть в глаза. На какое-то мгновение ему даже показалось, что он смог перерасти этот страх, словно тот мог затеряться в годах разлуки и потускнеть со временем. Но он ошибался. Стоит отцу выйти из себя даже на секунду, и Бака выбрасывает на десяток лет назад. Во времена, когда он учился незамеченным ходить по дому и пробираться в комнату через окно по дереву, только чтобы не попасться на глаза родителю. В один из таких вечеров он схватился за слишком тонкую ветку и та сломалась под его весом. Отец услышал шум и обнаружил сына лежащим у корней с неестественно вывернутой под углом рукой. Медсестра, что обрабатывала Эвану ушибы вокруг наложенного гипса, так и не узнала, что не все синяки возникли от падения. Просто отец разозлился, что придется везти отпрыска в неотложку и рассказывать затем об этом жене. Она всегда очень остро реагировала на новости о больнице. Через пару дней дерево спилили, чтобы исключить повторение подобного инцидента. Те несколько недель восстановления были ужасными – с гипсом Баку нельзя было выходить из дома. И, значит, возможностей спрятаться было гораздо меньше. “Твоя мать снова плакала, Эван. Из-за тебя.” “В глубине души ты знаешь, что заслужил это.” “Ты когда-нибудь станешь приносить хоть что-то, кроме проблем?” Закопанные очень старательно и очень глубоко, теперь все воспоминания лезут из головы как дождевые черви после ливня. Они неожиданные, спутанные и раздражающе яркие. Легко было не думать об отце, когда не видел его годами. Сейчас же… будто Баку снова пятнадцать. И Эдди видел его реакцию. Они слишком хорошо знают друг друга, и Диаз наверняка заметил, поэтому и вытащил их обоих из квартиры. И от этого Баку так чертовски стыдно, что он злится на самого себя. Не надо было тащить Диаза на этот ужин. От одного только вида отца, с улыбкой пожимающего Эдди руку, Баку хотелось схватить того в охапку и оттащить подальше. Будто бы даже обычное прикосновение от этого человека способно навредить. А Бак не хочет, чтоб Эдди что-то вредило. Даже возможность этого вызывает тревогу и режущий внутренности страх. У Эдди достаточно проблем, а Бак в последнее время только наваливает ему сверху свои. В прошлом Диаза гораздо больше боли, с которой он учится жить. Огромное количество шрамов, которые должны затянуться. Эдди чертовски сильный и смелый, сумевший взглянуть страхам в глаза на терапии, в отличие от Бака, который умеет только бежать и прятаться. Эдди заслуживает лучшего. Бак всем сердцем желает быть для него источником чего-то хорошего. Положительного и светлого. Он хочет дарить ему только любовь, а не мерзкое послевкусие от откровений о своем прошлом. Бак ждет вопросов весь оставшийся вечер, не в силах нормально посмотреть Эдди в глаза, но тот ведет себя как прежде. Ворчит на вредную еду, все равно заказывая её, и дает Крису право выбрать фильм. До ночи Эдди расслабленно обнимает Бака, устроившись с удобством за его спиной так, чтобы положить подбородок на плечо и сцепить свои ладони на чужом животе. Поначалу напряженный Бак потихоньку расслабляется достаточно для того, чтобы облокотиться о его грудь спиной. Вопросов нет. Никаких разговоров о произошедшем, не считая того короткого диалога в машине. Будто Эдди забыл об этом или, по крайней мере, решил не обращать внимания. Сирена тревоги внутри Бака немного успокаивается. Ему даже удается заснуть на пару часов перед самым рассветом. Бак принимает абсолютно взрослое решение просто забыть. Действительно не видеть больше родителей, раз за столько лет они не изменились. Возможно, стоит просто перелистнуть страницу, вырвать её и сжечь к черту. Но потом он приходит к Мэдди в гости, видит эту проклятую шкатулку с детскими вещами и берет в руки фото с незнакомым мальчиком на велосипеде. Он задает только один вопрос и получает все ответы, которые ему только были нужны с самого детства. Его рождение – последний рывок для спасения того, кого действительно любили. Попытка, которая провалилась. Единственная задача, из-за которой он вообще существует, им не выполнена. Они его даже не хотели. Им было достаточно двоих детей. Каждый раз, смотря на него, они видят напоминание о своем мертвом любимом ребенке. Бак выбегает из квартиры Мэдди, рискуя переломать ноги на лестнице, и чувствует, как к глотке подступает непонятный тяжелый ком, не позволяя дышать полной грудью. В голове и пусто, и слишком шумно одновременно. Честно говоря, он без понятия, каким образом сам доезжает до дома. Возможно, в тот момент удача, что так часто отворачивается, решает дать ему шанс добраться до безопасного места, не въехав в столб или другую машину. Только криво паркуясь у знакомого крыльца, Бак начинает ощущать подступающий приступ дрожи и мутной пелены на глазах, не позволяющей разглядеть все как следует. Вроде бы на крыльце уже кто-то стоит, когда, выключив трясущейся ладонью зажигание, Бак вываливается из машины, спотыкаясь о собственные ноги. Вроде бы этот кто-то что-то говорит, спрашивает. Вроде бы Баку даже удается что-то выдавить в ответ, но затем картинка резко обрывается, чтобы включиться на совершенно другом моменте. Как будто кто-то взял и топорно вырезал кусочек памяти, не потрудившись сгладить углы оборванной пленки. Щекам мокро, глаза болят, легкие сокращаются так жгуче и неприятно, словно он плачет уже довольно продолжительное время. Выдохнув, Бак чуть распрямляется и поворачивает голову, чтобы уткнуться лицом в теплую шею. Руки Эдди, до этого осторожно гладящие его спину, на секунду замирают, чтобы затем возобновить движение. Ощущения возвращаются неохотно, пока Бак понимает, что чувствует под собой привычную мягкость дивана. В правый бок, зажатая между двумя телами каким-то нелепо случайным образом, упирается согнутая пополам маленькая подушечка, которую Крис любит подкладывать себе за спину, чтобы не заваливаться назад во время видеоигр. В воздухе витает запах кофе. Знакомые сильные руки обхватывают его целиком, позволяя завалиться большей частью своего тела на Эдди, греясь о его тепло. Чужое дыхание касается волос. – Хей, – с легким прикосновением одной руки к затылку, – ты со мной, nene? Бак кивает и, чуть сдвинувшись, обнимает Эдди так, чтобы снять с него часть своего веса. Неизвестно, сколько они сидят, Диаз мог устать держать его. Вместе с ясным умом в голову тут же лезут стыд, неловкость и настойчивая боль в районе грудной клетки. Он знает, что от этой боли никакие таблетки не помогут. – Прости. – Хрипит Бак тихо и хрипло. Чуть подождав и не услышав ничего в ответ, он уточняет. – Долго мы так… сидим? – Пару минут. – Спокойно отвечает Эдди, будто это совершенно нормальная ситуация и Бака вот так каждый день накрывает. – У тебя раньше такое бывало? Однажды подруги Маргарет пригласили её в трехдневное путешествие по заповедным местам Пенсильвании. Все три дня, что Бак провел наедине с отцом в огромном доме, выветрились у него из памяти практически целиком. Вроде бы ему было четырнадцать. Точно так же он почти не помнит тех ужасных минут, проведенных под перевернутым пожарным грузовиком. Бак сглатывает, неопределенно пожимая плечами, и только сильнее вжимается лицом в теплую чужую кожу. Она все еще немного влажная от его недавних слёз. Это стыдно, настолько сильно развалиться на части рядом с кем-то. Показать кому-то настолько неприглядную свою сторону. Бак боится момента, когда ему придется отстраниться и посмотреть Эдди в глаза. Что он в них увидит? “Боже, прекрати ныть, Эван. Так ты только разозлишь меня еще сильнее.” Теплая рука зарывается в светлые волосы. Пальцы принимаются медленно массировать кожу головы, словно бы прикосновением подначивая ответить. Это очень приятно. Настолько, что Бак прикрывает глаза и, подумав, все же выдыхает: – Только пару раз. Еще в… ну, с родителями. Он заканчивает неловко, не в силах назвать то место “домом”. Сейчас “дом” для него – это Эдди, Крис и их общий маленький мир в стенах небольшого арендуемого строения. Это сто восемнадцатая. Не место, а люди. Какое-то время Диаз молчит. Щекой, прислоненной к чужой шее, Бак чувствует пульс, и его мерное биение успокаивает. Заземляет. Позволяет цепляться за мысль, что он здесь и что он кому-то нужен. – Мне нужно, чтобы ты рассказал, Бак. – Вдруг изменившимся тоном проговаривает Эдди, и Бак сглатывает, напрягаясь. Неосознанно он еще сильнее сжимает руки, превращая объятие почти что в захват, будто Диаз собирается сейчас отцеплять его от себя и прогонять. – Я не смогу помочь, если не буду знать. – Ты здесь. – Выдавливает Бак, продолжая стискивать чужие бока. Пока Эдди не скажет ему убрать руки, он с места не сдвинется. Сейчас это кажется единственной соломинкой, что помогает ему удержаться на плаву во время шторма. Он не выдержит, не справится, если эта соломинка выскользнет из его рук. – Это помогает. Эдди над ним вздыхает, и в этом выдохе Баку чудится то ли разочарование, то ли усталость. Неудивительно. Все от него устают рано или поздно. – Одним присутствием проблему не решить, Бак. – Все же проговаривает Эдди и кладет свои ладони на чужие предплечья, словно собираясь отстранить их от себя. В ответ на это действие внутри Бака гигантской волной, так похожей на ту, что он видел вживую на побережье, поднимается паника. – Такие приступы ненормальны, понимаешь? “Ты не можешь быть тихим и, блять, нормальным?” “Вселенная наказала нас тобой, Эван.” Нет. Нет-нет-нет. – Я буду нормальным. – Выпаливает он, судорожно сглотнув, и чувствует, как все тело Эдди рядом с ним замирает. – Я… этого больше не повторится, ладно? Я стану лучше. Я изменюсь. Буду… буду нормальным, хорошо? Пожалуйста, Эдди. Он сам не знает, о чем конкретно просит. Чтобы Эдди не разочаровывался в нем? Чтобы не задавал вопросы? Чтобы не уходил? Видимо, для всего этого уже поздно, потому что Эдди, не издавший ни звука и замерший на пару мгновений, будто бы даже задержавший дыхание, все же отстраняет тело Бака от себя, чтобы тут же обхватить ладонями его лицо. В первые секунды хочется трусливо увернуться от прикосновений. Бак прекрасно знает, как выглядит сейчас. Бледная кожа, слишком хорошо предрасположенная к румянцу, наверняка некрасиво раскраснелась. Веки опухли от слез, как и нос. Он отвратителен. Но в темных глазах Диаза нет ни грамма отторжения. Уверенно, но не грубо он обхватывает ладонями чужое лицо и смотрит со странным чувством на глубине карих радужек. Взгляд этот очень похож на тот, что появляется у Эдди, когда болеет Крис. Беспомощная злость от осознания, что никак не можешь сейчас облегчить страдания любимого человека. – Ты лучший человек из всех, кого я встречал в своей жизни, Бак. Тебе не нужно меняться. Я просто… – Эдди запинается, прикрывая глаза, и хмурится так, словно ему больно. – Я так ненавижу их. Я не знал, что так способен кого-то ненавидеть. Бак поднимает свои руки, чтобы вцепиться ими в чужие запястья. Шмыгает носом, непонимающе смотря в лицо напротив. Они все еще сидят на этом мягком диване, полном хороших воспоминаний о приятных вечерах, и Бак благодарен тому, что сегодня будний день и Крис еще в школе. Объяснить происходящее ему было бы очень тяжело. Сглотнув, Бак спрашивает тихо: – Ч-чт… О чем ты? – Мэдди позвонила мне. Она очень испугалась за тебя. Бак моргает, слишком удивленный. Неужели она рассказала? После почти тридцатилетнего молчания вот так взяла и просто рассказала Эдди по телефону? Голос хриплый, когда он спрашивает осторожно: – Что она сказала? – Что дело в ваших родителях. – Ровно проговаривает Диаз, принимаясь поглаживать пальцами чужие щеки. Голос его выверено спокойный, как будто он принимает усилия, чтобы держать себя сейчас в руках и не взорваться эмоциями. – Что она раскрыла тебе тайну. – И всё? – Всё. Но она плакала, а ты приехал домой в аффективном состоянии. Тайна не была приятной ни для кого из вас, так ведь? Бак опускает взгляд с тихим выдохом. Он не хочет сейчас говорить обо всем этом, но… Но Эдди все ещё здесь. Теплый, понимающий, с открытыми объятиями и взглядом. Он рядом и вроде бы не собирается уходить. Даже после этой грандиозной истерики, за которую Бак готов под землю провалиться от неловкости. Будет честным рассказать Эдди хотя бы причину, по которой ему пришлось укачивать Бака в своих руках как ребенка. – Теперь я знаю, что у них хотя бы была причина. Сказав это, Бак отстраняется, чтобы облокотиться о диван боком. Руки Эдди легко отпускают его и тепло с лица исчезает. Бак тут же начинает скучать по чужим прикосновениям, но не позволяет себе вернуться к ним. По крайней мере, пока он не закончит. Вместо этого Бак принимается за старую привычку излишне грубо мять собственные руки. Неосознанно слишком сильно сжимать фаланги пальцев, впиваясь в кожу ногтями. Бак чувствует, что Эдди смотрит на него, ощущает на себе его взгляд, но сам в ответ пялится только на низкий журнальный столик напротив дивана. На нем лежит учебник по истории. Наверное, Крис забыл отнести в комнату после того, как вчера закончил эссе. Бак тогда дразнился, предлагая вписать вымышленные факты, а подросток только закатывал глаза и фыркал, но в комнату не уходил. Хороший был вечер. Бак пытается сконцентрироваться на этом. На чувстве уюта и безопасности, которыми наполнен каждый угол небольшого дома. Эдди молчит, не торопя, и Бак, прочистив горло, продолжает. – Они хотели спасти своего первого сына, родив меня, но… Не вышло. Клетки не прижились. И им достался только я. Бракованная запчасть, которую не сдать на утилизацию. – Эдди рядом шумно вздыхает, явно сдерживаясь от комментария, и Бак горько ухмыляется. Находит в себе силы посмотреть в карие глаза. – Да брось, Эдди, это правда. Со мной вечно что-то не так. Даже мое рождение не было естественным и желанным. И люди это чувствуют. До Лос-Анджелеса я даже полугода нигде пробыть не мог. Никто меня не выдерживал. – Бак… – Поэтому я пытаюсь. – Голос прошивает небольшая дрожь, когда он находит в себе смелость сказать это. Пальцам больно от силы, с которой он их сжимает. – Я стараюсь быть нормальным, чтобы вы остались со мной. В темном взгляде Эдди мелькает боль вперемешку с кристально чистой злостью. Они появляются всего на секунду, но Бак успевает увидеть их. И тут же пожалеть, что сказал это. Подобные признания должны звучать в кабинете специалиста, а не вываливаться на любимых людей. Бак опять эгоистично выпаливает все на близких. Он уже хочет сказать что-то, что сгладит предыдущие слова, но тут Эдди протягивает ладонь, чтобы положить их поверх чужих рук, остановить продолжающиеся щипки и сжатия, и проговаривает тихо: – Никакие причины не оправдывают жестокость к собственному ребенку, Бак. Они… – Эдди замолкает на секунду, будто слова, которые он собирался сказать, не прошли цензуру в его собственной голове, и прикрывает глаза. – Они заставили тебя поверить, что ты никому не нужен. И это чушь собачья. Бак готовится возразить, но Эдди открывает глаза и смотрит на него так, что все слова теряются. Чувствуется на руках чужое прикосновение. Оно лёгкое вопреки тяжести их разговора. – Она просто делала вид, что тебя нет, да? – Вдруг говорит Эдди, и Бака будто окатывает ледяной водой. – А он? – Эдди… – Оскорблял? – Диаз на секунду отводит взгляд, и в глазах его появляется ничем не прикрытая ярость. Голос ломкий, когда он коротко спрашивает. – Он бил тебя, Бак? Отведя взгляд в сторону, Бак молчит, чувствуя, как сердце бьется где-то в районе глотки. Он не может объяснить даже самому себе, почему так реагирует. Прошло так много времени. Годы. Почти десятилетия. Он никогда и никому не говорил. Не мог даже подумать, что кто-то поверит. Что кому-то есть дело. Что это вообще важно. Но сейчас… Он вырос. Ему ничего не будет, если он скажет. Так почему он все еще не может это сказать? – Amado mío, no tengas miedo. Эдди проговаривает тихо и движется навстречу, пересекая то маленькое расстояние, что было между их лицами, чтобы прижаться губами к местечку прямо у брови. Только через секунду до Бака доходит, что Диаз целует его родимое пятно. Почему-то именно это осознание позволяет ему выдохнуть, протолкнуть из груди через глотку часть тяжести, напряжения. Когда молчание затягивается, Эдди убирает руки. Проговаривает с искренним сожалением: – Прости, carino. Я не должен был давить на тебя. – Все нормально. Хриплый ответ срывается с губ по привычке. Эдди улыбается слабо, но не говорит очевидного – ничего нормального в произошедшем нет. Он просто поднимается с дивана и прежде, чем Бак начинает ощущать потерю тепла, шедшего от его тела, становится ближе. Чужие ладони мягко ложатся на светлые волосы, склоняя голову, и Бак с тихим выдохом упирается лбом в крепкий живот, скрытый хлопковой домашней футболкой. Вдыхает приятный запах размеренными глотками и чувствует непомерную усталость, хотя время только-только перевалило через обед. – Хочешь чая? Может, в душ? Бак поднимает руки, чтобы обхватить ими Диаза за спину. Чужие ладони продолжают копаться в его шевелюре, почесывать голову, и от этого спать хочется только сильнее. Зевнув, он притирается щекой к местечку под ребрами. Отвечает сонно: – В душ если только с тобой. Сверху раздается смешок. – Не сегодня, ковбой. – Когда Бак издает жалостливый скулёж в ответ, Эдди смягчается, добавляя. – Ты уверен, что хочешь? После... всего, что сегодня было? О, да. Бак уверен в том, что ему совершенно точно хочется почувствовать Эдди как можно ближе. Ощутить под ладонями его кожу, собрать губами выдохи и прижаться всем телом без этих преград в виде одежды. Ему необходимо удостовериться, что Эдди все еще здесь и все еще с ним. Языком любви Бака всегда были прикосновения, как и языком ненависти. Он обожает касаться Эдди в любое время и в любом настроении. Подняв лицо, Бак уточняет: – Если ты не против. Эдди приподнимает брови, смотря на него сверху вниз. Он даже с такого ракурса красивый до дрожи в пальцах. Когда вместо вербального ответа Диаз просто тянет его за руку, поднимая с дивана, Бак идёт следом. С предельным спокойствием он понимает, что пошел бы за Эдди куда угодно. Эта близость наполнена неторопливыми касаниями. Они медленно раздеваются, сбрасывая одежду куда-то на пол ванной, и едва помещаются в душевой кабине вдвоем, стукаясь мощными плечами о полупрозрачные стенки с тихими смешками. Теплая вода, закрытые веки, сильные ладони на теле. Бак собирает капли со смуглой кожи, будто пробуя её на вкус, и с упоением чувствует ответные касания и звук чужого дыхания, что теряется в шуме льющейся воды. В этой близости нет ни выжигающей нутро страсти, ни конечной цели в удовлетворении. Просто нежная мягкость и способ выразить свою любовь, наверное, самый доступный для Бака и тот, что выходит у него лучше остальных. Ему хочется объять Эдди целиком, обернуть собой. Хочется вплавиться в него, залезть под кожу или в грудную клетку, чтобы свернуться там в клубок и переждать боль. Он знает, что Эдди носил бы его в своем сердце надежно. Хранил бы, пока оставшийся внутри Бака маленький Эван пытается стать смелым достаточно, чтобы выйти наружу. Мягкие большие полотенца. Пар, осевший на зеркале. Домашняя одежда с забавным принтом из уточек, которую Крис выбрал для Бака на прошлое Рождество. Расслабленные после горячего душа и близости мышцы вводят в сонный транс. Бак моргает, сидя на кровати, пока Эдди тщательно промакивает его волосы концом полотенца, и чувствует, как тугой ком боли в груди немного ослабевает. Выходит, обезболивающее существует. Только это не таблетки. – Когда-нибудь я расскажу. Получается тихо и не так уверенно, как он рассчитывал. Эдди закидывает влажное полотенце на плечо, оставляя начавшие завиваться волосы в покое. Отстранившись, смотрит на него тягучим взглядом. Глаза у него как горячий шоколад или темная карамель. Такие же теплые. И на вкус он сладкий, когда садится рядом и кладет ладонь на шею, чтобы притянуть в короткий поцелуй. Обдавая чужие губы теплом, Эдди отвечает: – Хорошо.