А можно я вам...

      — Как думаешь, у меня получилось?       Чимин лежит на плюшевом розовом покрывале и краем уха слышит шебуршание хомяков в клетке. Он задрал ноги на стену, потому что так сказано, что зачатие пройдёт лучше. Когда в его светлой головушке возник логичный вопрос: а здраво ли вообще всё то, что он творит? — Чимин в принципе самоуверенно от него отмахнулся.       — То есть тебя мало волнует то, как ты завтра будешь объясняться с директором за несанкционированный насильственный отсос, да? — Юнги на фоне звонка чем-то шуршит — вроде бы, похоже на пачку рамёна.       — Я придумаю, что сказать. — Пожимает плечом омега, наблюдая за беснующимися питомцами.       — Придурок.       — Сочту за комплимент! — Чимин смеётся, хотя на самом деле его этот вопрос тоже немало интересует.       Просто проще абстрагироваться и забить на него, чем оказаться терзаемым сомнениями. В мыслях проскальзывает: а что, если Чимин поступил неправильно? Напоил директора, притворился пьяным, чтобы насильно ему сделать минет с целью беременеть от него? Что, если это как-то… аморально?       Да нет, бред какой-то.       Чимин повыше располагает босые ноги на стене, рассматривая свои коленки.       — Ты придумал, что будешь завтра говорить? Скажи мне, что не просто притворишься, будто ничего не было! — мученически стонет лучший друг, а Чимин прикусывает нижнюю губу. — Не молчи. Твоё молчание слишком громкое.       — Спокойной ночи! — ласково мурчит Чимин ему в трубку, намереваясь бессовестно слинять от вполне обоснованного допроса. — Надеюсь, ты взял противопохмельную микстуру!       И отключается от звонка. А сам продолжает лежать, задрав ноги кверху и слушая шебуршания хомяков в клетке. Чимин тяжело вздыхает. На самом деле, если Чонгук выйдет из себя и потребует с омеги объяснения, ему будет не смешно от слова совсем. Но Пак Чимин вам не просто пальцем деланный! Нет целей, которых бы он не сумел добиться, нет ситуаций, где с него не стекла бы как с гуся вода.       Именно с чувством, что всё точно будет хорошо, омега сворачивается в кокон из розового покрывала и благополучно засыпает.

♡♡♡

      Когда Чимин замечает тяжёлый тёмный взгляд снова, он нервно улыбается. Чонгук же намеренно оставляет сегодня жалюзи своего кабинета поднятыми: он буравит и буравит глазами омегу, который ведёт себя так, словно вчера вечером не сделал то, что буквально разорвало нейронные соединения в мозгу, на пару секунд оргазма делая альфу овощем. И если бы не это кабачковое состояние, Чонгук бы точно не дал ему ускользнуть.       И теперь, не в состоянии сосредоточиться на работе, Чонгук только и делает, что пытается прожечь в красивом омеге дырку взглядом.       Подумать только: тот, кто насмешливо и с лёгкой руки отгонял и выбрасывал в помойку каждую попытку ухаживаний альфы, просто затащил его на склад и сделал так, что у Чонгука на несколько мгновений появились крылья.       Конечно, Чонгук альфа взрослый, он в делах этих собаку по частям съел, но Чимин…       Он особенный. Он замечательный. И Чонгук совершенно точно потерял от него голову во второй раз вчера, точно так же, как обомлел впервые на собственной памяти, когда Чимин вышел на работу в их компании. Он утверждал себе, что по окончанию проекта приложит все усилия, чтобы заполучить Пак Чимина.       Бывают случаи помешательства, когда человеку до одури что-то необходимо, когда определённое условие становится мечтой, жить без которой невыносимо. У кого-то это хобби, соревнования, выполнение определённых пунктов из списка жизни. Для Чонгука этим стал Чимин.       Чонгук просто отказывается признавать, что планета крутится вокруг светила, если омеги нет рядом с ним; отказывается признавать, что кислород это O2, а химическая таблица приснилась гению. Он хочет запретить гравитации работать, пока Чимин не окажется с ним.       Это становится помешательством, но вот… загвоздочка: Чимин никакими движениями и мимикой не показывает, будто его это взволновало так же, как и самого альфу.       Чонгук открывает рабочий мессенджер на компьютере, быстро находит вкладку диалога с Чимином, а после агрессивно печатает в строке одним до боли напряжённым пальцем.       «Господин Пак, зайдите ко мне в кабинет. Прямо сейчас!»       Альфа видит, как взлетают брови омеги, потому что из-за поднятых жалюзи рабочий стол омеги находится в прекрасном обозрении. Когда Чимин поднимается, Чонгук томно вздыхает (ему можно, всё равно никто не заметит), с упоением рассматривает блузку без рукавов, браслет почти у сгиба локтя на плече — тонкий, такой очаровательный — и шикарно скользящие следом за Чимином палаццо. Хочется возносить ему молитвы и любоваться ежесекундно. Даже если в пижаме, даже если неидеальный.       Хотя стоп. Чонгук на пятьсот процентов уверен: Чимин всегда идеален. Он не может быть другим.       — Директор? — патокой льётся мелодичный голос с лёгкой хрипотцой, когда подчинённый появляется в пределах кабинета начальника. — Вы хотели меня видеть.       — Присядьте, — старается звучать внушительно Чонгук, слегка покручиваясь в кожаном кресле.       Чимин с ничего не понимающим видом и шлейфом улыбки в уголках губ садится на стул по другую сторону от рабочего стола альфы.       — Не хотите поговорить?       — О чём? — моргает Чимин своими прекрасными ресницами, и Чонгуку просто хочется на него пялиться, вырабатывая рекордное количество слюны.       Но он взрослый дядька-альфа, директор, мужчина, в конце концов, — будет неловко, если он зальёт один из важных документов слюнями. Даже если от присутствия Пак Чимина.       Тот же с совершенно и безбожно невинным видом сидит напротив, устроив ладони на собственных коленях.       Чонгук косится на дверь, примечая, что Чимин её за собой прикрыл.       — Я о том… происшествии, — хрипит Чонгук, ему почему-то неловко вслух произносить то, что стало лучшими мгновениями в его жизни. — Вчера. После того, как мы выпивали в ресторане, отмечая удачное завершение проекта.       Чимин потупляет понимающе глаза. Он сегодня подозрительно неязвительный, что вынуждает Чонгука малость насторожиться.       — Ах, вы об этом! — посмеивается омега, поправляя браслет на плече. — Это всё большое недоразумение.       — Недоразумение? — Тёмная бровь Чонгука ошеломлённо ползёт вверх.       — Ну, у всех бывает помешательство. — Сверкает глазами Чимин. — Алкоголь, все дела — вот рассудок и помутился. Клятвенно заверяю, — с полной серьёзностью заявляет Чимин, — что больше ни-ни. Ни шота соджу и никакого сомэка!       Чонгук просто поражённо сидит на своём кресле.       — Вы сделали мне…       — Директор, я помню, что сделал. Мы не в дораме, где отшибает память после пьянки, — отвечает омега и становится наконец похожим на себя.       — Ещё скажите, что вы перепутали меня. — Чонгук не понимает, почему и в какой момент начинает злиться.       Причиной тому… может быть лишь то, что Пак Чимин, по всей видимости, пользуется собственной природной наглостью и пытается соскочить с крючка Чонгука.       — Простите, но да. После стольких бокалов сомэк я перепутал вас с Серканом Болатом.       Чонгук трёт переносицу.       — Вы просто хотите оставить эту ситуацию нетронутой, господин Пак?       — Был бы всенепременно счастлив, — мурлычет омега. И Чонгук мечется между раздражением на него и обожанием его наглой хитрости, которая вынуждает сердце трепетать.       — А вот вы подумали о корпоративной этике?       — Каждый день перечитываю вместо молитвы перед завтраком.       — Я мог бы заявить на вас за домогательство. — Чонгук хмурится. Ему просто физически нужно выковырять из Чимина толику серьёзности.       Потому что альфа серьёзен, и ему нужно знать, что творится в душе у неприступного омеги.       — Боюсь, тогда по вашей вине пострадали бы сотрудники полиции, я ведь тако-ой домогатель…       — Прекратите паясничать, — уже не выдерживает Чонгук. Он чувствует, как уязвлённая дрожь злости пробуждается в обиженном альфьем эго.       Потому что Чимин, как Чонгуку показалось, мог бы дать ему в прошлый вечер шанс. Чонгуку понравилась не просто внешность омеги — ему понравлось всё. Даже эта его язвительность, отсутствие рабочей субординации и аппетит, превышающий его собственный. Чонгук готов целовать плитку, по которой цокали лакированные дорогущие туфли Пак Чимина, готов простить ему нынешний саботаж с попыткой выйти сухим из воды после минета на складе (лучшего минета в жизни Чонгука, кстати!).       Лишь бы тот был хоть капельку серьёзен в отношении него.       Однако Чонгук понимает, что такого омегу атакой в лоб не возьмёшь. И тогда шахматная доска рисуется перед альфой чёткой схемой.       — Ладно. Я могу закрыть глаза на этот вопиющий случай. — Лицо Чимина заинтересованно вспыхивает. Словно его это волнует лишь самую малость, просто природный актёрский талант и капелька пудры скрывают его настоящее состояние от Чонгукова взгляда. — Но у меня есть условие.       — Если вы хотите повторить, то мне придётся сильно напиться, а это вредно.       Вот же язва!       Чонгук выдыхает через нос, и его ноздри подрагивают от выдаваемых эмоций. Пак Чимин просто напросто дьявольским созданием выводит альфу из себя, но, чёрт, как же ему это нравится — всё тело буквально бурлит ощущениями от его грубых или хитрых колкостей!       — Вам так нравится задевать альфье эго, господин Пак.       — Да разве я могу обидеть такую крошку? — Невинно хлопает глазами Чимин. — Оно ведь такое нежное и хрупкое!       — Я вас уволю.       Чимин застывает, и его улыбка кажется немного пластилиновой. Карие глаза с дикостью — сдержанной, но явственной — оказываются устремлены прямо на Чонгука.       А что делать, если с этим человеком никакие иные тактики не работают?!       — Или мог бы уволить, — договаривает Чонгук, постукивая подушечками пальцев по своему рабочему столу. — Но мы можем пойти на сделку. В сделках ведь вы хороши до умопомрачения, господин Пак.       — Тогда нам надо грамотно составить контракт, — слегка сквозь зубы цедит Чимин, неестественно выпрямляя спину.       — Сделка до одури проста, — усмехается альфа. — Никакого мелкого шрифта, простая валюта, никаких лишних требований. Товар — моё молчание. Цена… — Чимин весь выпрямляется, пусть его лицо и остаётся по-кошачьи наглым, — ужины. Весь следующих месяц… Нет, два месяца мы ужинаем после работы вместе.       — Не продешевите, директор, — едко отвечает Чимин. — Или ваша старомодность?..       — Вы будете заключать сделку? — Чонгук на это лишь изгибает бровь, не позволяя Чимину снова съязвить, пуская в глаза блестящую розовую пыль.       Альфа буравит его взглядом, понимая, что эту схватку он выиграл. Но войну ли?       Господи, Чонгук умудрился влюбиться в омегу, отношения с которым походят на поле боя, даже не на шахматную доску!       Чимин тем не менее поднимается на ноги и протягивает Чонгуку узкую ладонь. Альфа встаёт из кресла и жарко её пожимает. Чужие мягкие пальцы способны расплавить руку взрослого мужчины, пусть Чонгук этого и не показывает, однако…       Он млеет от такого невинного прикосновения.       Пак Чимин будет его. И в разуме всплывают картинки их с Чимином свадьбы, прелестных карапузов, большого дома в частном секторе.       Чонгук заключил сделку, а равных ему нет в том, чтобы работать себе в выгоду.       Как и, собственно, равных Чимину тоже нет. Об этом тоже стоит подумать и предостеречь себя. Но Чонгук слишком опьянён триумфом, чтобы просчитать такой крошечный, но значимый шаг.

♡♡♡

      — Почему альфы такие козодои, — проговаривает Чимин и шмыгает деланно носом, лёжа головой на коленях Сокджина, пока старший товарищ поглаживает его по уложенным ранее волосам.       Юнги, сидящий в кресле напротив, скептично изгибает бровь. В пальцах лучшего друга сегодня весь вечер зажат мобильник, а подушечки стремительно щёлкают по сенсорной панели, явно отбивая ритм сообщения в мессенджере.       — Вообще-то…       — Только давай без твоих «Я говорил»! — вспыхивает Чимин, резко принимая сидячее положение. Ладонь Сокджина снова принимается гладить его по волосам, и Чимин расслабленно опускается обратно. — Он меня грозил уволить, представляешь, — гундосит омега, грустными глазами глядя на Тэхёна, зажимающего в ладонях чашку с кофе и с сожалением глядящего на приятеля. — Противный альфач!       — Ты ему практически насильно отсосал, после сбежал, игнорировал, а потом ещё и саркастировал, — бездушно отвечает Юнги, печатая сотую, наверное, за вечер смс-ку.       — Это было ради благой цели!       Юнги смотрит так, словно Чимин сказал, что лакрица — это вкусно. Со слегка приподнятой бровью, в усмешке изогнутым уголком губ и взглядом а-ля «Ты серьёзно или прикалываешься?» Чёртов Юнги.       И Чимин снова утыкается в коленки Сокджина, обхватывая мягкие бёдра друга руками, будто подушку.       — Может, ты ему нравишься? — предполагает Тэхён, отпивая глоточек кофе.       Чимин скорчивает неверяще лицо:       — Я столько раз неоднозначно шутил над ним, что он уже давно должен был проявить симпатию. Так что нет.       Тэхён посмеивается и тянется за овсяным печеньем в корзинке на столе. Чимин же блаженно млеет, пока Джин копошится в его волосах, запуская токовые приятные импульсы по позвоночнику, расслабляющие мышцы и нервы.       — Альфы в основном ведут себя как придурки, когда им кто-то нравится. И такие мужчины, как в любимых книгах моего обожаемого мужа, существуют лишь в романах. В жизни мы… — Тэхён пожимает плечами, прежде чем засунуть печенье в рот и продолжить говорить довольно невнятно: — Такие же, как и вы. Можем растерять всю смелость, решительность, стать порой даже робкими. Тем более, что ты не знаешь его настоящий характер.       — Это ты сейчас меня уговариваешь? — Чимин изгибает бровь, едва приоткрыв правый глаз, разнеженный чужой лаской.       — Ни в коем случае. Я знаю твою ненависть к отношениям и не хочу бензина в огонь подливать.       Чимин задумчиво молчит и хмыкает в Сокджинову коленку. И даже если так — ему плевать! Чимин несёт в своих действиях определённую цель — беременность, и никакие мимокрокодилы ему там не нужны! Особенно директорские шантажисты!       И всё равно прячет лицо в чужих домашних шортах, потому что щёки почему-то вспыхивают так, будто он сгорел на палящем солнце.       Он ведь не может нравиться Чонгуку?       Да и Чимину Чонгук не нравится!

♡♡♡

      Приходится исполнять чужие дурацкие условия, потому, нахохлившись, закинув ногу на ногу да покачивая носком туфли, Чимин недовольно буравит взглядом мелькающие мимо улицы, пока Чонгук ведёт машину, намереваясь накормить их обоих.       Альфа молчалив, но у Чимина буквально волосы на затылке дыбом встают, когда Чонгук бросает даже краткий взгляд на него, сидящего рядом на пассажирском сиденье. Но Чимин на это лишь хмыкает и предпочитает оставить альфу в давящем молчании: тот факт, что он согласился на ужины с начальником, ещё не означает, будто Чимин будет с ним разговаривать.       Чонгук клацает по панели авто, и включается музыка. Расслабляющий джаз растекается по салону тихой трелью — Чимин фыркает.       — Вам не нравится джаз? — бархатным баритоном интересуется альфа, обращая внимание на омегу, пока они стоят в небольшой, но привычной для вечеров большого города пробке. — Какую музыку вы любите?       Чимин молчит, нервно дёргая ногой. Он ненавидит альфачьи замашки, ненавидит всю эту ситуацию, куда его загнали, словно в капкан. И даже предположение Тэхёна о том, что Чимин может нравиться директору, не оправдывает его поступка.       Хотя… Чимин-то, собственно, недалеко ушёл от него… Но себя он признаёт полностью невиновным: он для благой цели!       — Не старайтесь.       — Отчего же? — усмехается Чонгук, медленно продвигаясь по пробке.       — Вы меня силком на эти ужины затащили. Так что не думайте, будто я отвечу вам взаимностью. — Чимин прикусывает кончик языка, коря себя за глупость: ну кто его за этот самый прикушенный тянул!..       Чонгук окидывает омегу спокойным тёмным взглядом. Его идеальный костюм и серая рубашка раздражают, раздражает красивая укладка и выглядящее моложе в неоновом свете вывесок лицо. Красивый, но зараза!       Чимин надеется, что сыну не достанется характер Чонгука, потому что у ребёнка должно быть нормальное чувство юмора.       — Было непохоже, что вы не хотите ответить мне взаимностью, когда мой член был у вас за щекой.       Чимина ошпаривает возмущённой злостью, он оборачивается гневной фурией на альфу; его широко распахнутые глаза почти метают молнии, а тяжёлое дыхание вынуждает ноздри трепетать. Но Чонгук смотрит по-прежнему спокойно.       — Я был не настолько пьян, чтобы это забыть, кстати, — продолжает альфа, постукивая пальцами по рулю, а Чимин хочет оторвать этот злосчастный руль и надавать ему по голове. Или продеть эту тупую голову прямо через него!       Чимин краснеет, бледнеет, сжимает пальцы. Вот ведь козодой!       Чонгук выглядит так, словно не он подстебнул омегу произошедшим недавно отсосом и тем, что слова Чимина ему же противоречат.       — О, а вы постоянно прокручиваете этот момент в голове? — Сощурившись, будто хищная кошка, вытягивается всей фигурой омега. — Запомните хорошенько, потому что больше вам это увидеть не удастся, директор.       — Почему ты это сделал? — внезапно перейдя на более неформальное общение, спрашивает Чонгук. Чимин удивляется, как не дошло до этого вопроса раньше, но фыркает, не собираясь отвечать: не будет же он раскрывать свою тайну альфе. — Чимин.       — Директор, — жёстко отвечает омега, буравя взглядом бампер стоящей спереди машины. — Помутился рассудок от алкоголя, спутал вас с альфой.       Чонгук вздыхает так тяжело, будто ему всё это осточертело, и Чимин молится, чтобы и правда он альфе надоел, тот выставил его из машины и омега радостно ускакал в закат.       — Что такого тебе сделали альфы, что ты так ненавидишь их? Я тебе что сделал? — чуть раздражённее выдаёт директор, впившись пальцами в руль.       — Немного не ваше дело.       — Отсосал мне — не моё дело. Пытаюсь выяснить — грубишь. Пытаюсь… — Чонгук вздыхает, приводя себя в норму, ненадолго смеживает веки и тарабанит пальцами по оплётке руля.       Они молчат, а машины ползут в пробке, нервируя обоих. Чимин обиженно стискивает губы, Чонгук — гневно дышит, силясь привести себя в норму.       — Прости. — Чимин оборачивается и косится на альфу, глядящего на его профиль. — Моё выражение было грубым. Вероятно, я смутил тебя и задел, а ты оборонялся. Ситуация того вечера правда меня волнует, и я бы хотел разобраться, оттого и появились эти ужины. Поможешь нам разобраться?       Чимину хочется съязвить, но внезапно все грубые выражение застревают в глотке. Несмотря ни на какую неприязнь, Чонгук выглядит искренне. Его тёмные круглые глаза с какой-то глупой надеждой уставлены на Чимина, и тот, непривычно даже для себя самого, сжимается: чёртов альфа, хватит пялиться!..       — И вы меня извините, директор, — вместо колкостей отвечает Чимин, не смотря Чонгуку в лицо. — За резкость… — Чимин сморщивает нос: вообще-то он не собирался извиняться за своё ограбление! — И за тот вечер.       Чонгук улыбается. Не просто приподняв уголки губ, не ухмыляясь, а улыбается, разомкнув губы и показывая слегка выступающие передние зубы. С улыбкой на лице он выглядит ещё моложе, нежели с извечной хмурой недоступностью каменной крепости.       Чимин трепещет, но трепет этот терпкий от себя отгоняет прочь. Ещё чего не хватало.       И всё же атмосфера в машине слегка ослабляет давление удавки на шее, Чимин отпускает стержень и почти не дёргает носком туфли, пока они в пробке ползут дальше.       Ужин проходит в неловком молчании. Словно Чонгук сдерживается от вопросов, тянущих на дно его душу, а Чимин просто не знает, что может сказать. Он вдруг внезапно опасается, что вырванные фразы окажутся использованными против него самого, и лишь косится на спокойно ужинающего начальника.       И внезапно к нему отчего-то приходит сравнение, что альфа — укротитель тигров. Он медленно и аккуратно приближается к хищнику — ощеривающемуся, злому, — чтобы приручить к себе; чтобы тигр сперва привык к его присутствию. Это муторно, но необходимо, чтобы дикая киса открылась, и внезапно эта ситуация начинает раздражать. Был бы у Чимина хвост — нервно подёргал бы им.       А после ужина директор отвозит омегу домой, безоговорочно запомнив его адрес, выходит из салона, чтобы открыть Чимину дверь, на что тот хмыкает: не любит он, не переваривает того, чтобы альфы строили из себя джентельменов.       На улице всё ещё холодно, Чимин ёжится, а от протянутого пиджака хочет отказаться.       — Не упрямься, — продолжает говорить с ним альфа неформально, отчего Чимин опасно прищуривается. — Замёрзнешь. Я не усну с мыслью, что позволил омеге мёрзнуть даже пять минут.       Чимин бровь приподнимает: ну что за зараза?! Щёки предательски вспыхивают, дыхание прерывается, а пальцы впиваются в лацканы накинутого на плечи пиджака. Он исподлобья глядит на своё непосредственное начальство, а тот невозмутимо вдруг поправляет одежду на его плечах, так вальяжно туда закинутую. Чимин губы полные стискивает, уводя взгляд в сторону.       — А вы всё равно не старайтесь, — выпаливает он.       — Не стараться что? — спрашивает альфа, склонив вбок голову, отчего взгляд Чимина невольно к нему оказывается прикован.       Омега молчит. Быть может, у него уже паранойя, быть может, просто стоит принять это как должное и забыть. Быть может, карие глаза Чонгука просто ловят отблики жёлтого света фонарей. Но вот запах ликёрной конфеты забивает лёгкие, слегка волнуя. Это что за безобразие?! Никаких вот этих вот!       — Ничего, — буркнув, Чимин ускользает торопливо в сторону подъезда, его ладони принимаются понемногу дрожать, а глаза — шире распахиваются.       Чонгук смотрит ему вслед — Чимин это всем нутром ощущает жжением в лопатках и тяжестью пиджака на плечах. Омега, влетев в квартиру, понимает, что вбежал по лестнице, забыв о такой прелести цивилизации, как лифт. Он, задерживая выдохи в надежде нормализовать сердечные ритмы, вжимается спиной в запертую дверь и неминуемо сползает по ней, крепко зажмуриваясь.       — Чёртов козодой, — шепчет едва слышно, но сам от себя не ожидает того, как вжимается носом в воротник чужой одежды, впитывая аромат сладкого шоколадного ликёра.       Вдыхает, улыбаясь, отчего на сердце поселяются зачатки истеричной паники. Паники от того факта, что чёртов директор вынуждает его неприступное сердце ни с того ни с сего дрогнуть впервые за долгий срок.

♡♡♡

      Пак Чимин — та ещё штучка. Он пленяет, он швыряет, будто шторм в безмерном бескрайнем океане, из стороны в сторону. Он улыбается так, что Чонгук чувствует слабость в ногах, а в следующее мгновение роняет с небес на землю, вынуждая больно удариться спиной. И всё же Чонугку кажется, что за всей этой язвительной скорлупой прячется маленькое ранимое существо, нуждающееся в защите и ласке. Каждый человек в подобном испытывает потребность, даже если отказывается признавать.       Любовь — явление, которое способно и топить айсберги, и приручать ядовитых змей. Чонгук — альфа рискованный, он не боится отравленных укусов.       Именно по этой причине — из-за собственной упёртости — готов бороться до конца. Он знает, что произошедшее на складе не было простой случайностью. Знает, что Чимин — не тот человек, что стал бы безрассудно и бесстыдно совершать такое с ним, со своим руководителем. Он верит, что за этим могут стоять чувства.       Чонгук сидит напротив Чимина, рассматривающего меню ресторана. Это уже четвёртый по счёту их ужин, и альфа старается, конечно, выбирать разные места, однако это ему и самому нравится. Здесь они ужинали вместе впервые.       — О, тут опять акция, — задумчиво бормочет Чимин, покусывая ноготь на указательном пальце.       — Сыграем? — мурлычет басовито альфа, укладывая подбородок на сцепленные в замок ладони, пока локти упираются в край стола.       Чимин на него скептически посматривает. Чонгук уверен: этот человек до одури азартен, и ему почему-то до ужаса необходимо показать собственное превосходство над альфой. Чонгук совершенно не против — он готов отдать хоть все первенства мира Чимину, если это сделает его счастливым.       Омега косится, моргает своим длиннющими ресницами в сторону альфы, словно соблазняется перспективой выигрыша и ужина, ловко взвешивая за и против. Чонгук же молчит, позволяя зерну его соблазна прорасти, дать ему возможность выиграть.       Чонгук, если захочет, сможет Чимина одолеть.       В конце концов, Чимин сдаётся и захлопывает меню, в глазах его бешеными чертенятами азарта блещет желание утереть нос, плещутся искры. Чонгук вспыхивает от этого, как сухой валежник в походном костре. Всё, что касается Чимина, — его персональная слабость, однако сегодня альфа таит в себе намерение победить его.       Сперва — в дурацком соревновании ресторана. А после — одолеть его холодность раз и навсегда.       Чонгук до дрожи в кончиках пальцев желает, чтобы эта маленькая острозубая змейка кусала его всю оставшуюся жизнь.       — Ну что же! — восклицает Чимин. — Соревнование! Ставки?       — Помимо денег, победитель выиграет желание у проигравшего. — Глаза Чимина заинтригованно вспыхивают; Чонгук знает, что таится в этой хитрой, безумно умной головушке.       Однако он тоже очень хочет победить. И в этот раз Чимину не уступит.       — Это какая-то хитрая сделка, — прищуривается Чимин, пощёлкивая пальцами. — И слишком уж заманчивая!       — Всё чисто, как слеза, — посмеивается Чонгук, глядя на него.       Нет. Хитростью его не возьмёшь, ибо Пак Чимин — магистр изворотливости. Его Чонгук сумеет взять лишь чистотой. Чистотой и несчитываемостью замыслов. А правду при подозрительности заметить ой как трудно!       Чимин неверяще осматривает спокойного альфу, пока всё же не рискует и не подзывает официанта. С ехидством и превосходством он готовится к очередному выигрышу, однако совсем опешивает, когда в конце ужина Чонгук всё же одолевает его: он уминает жареное мясо в положенный срок, когда у Чимина остаётся ещё немного в тарелке.       — Да быть не может! — восклицает омега, стуча возмущённо палочками по столу.       Чонгук лишь во весь голос хохочет, привлекая внимание остальных посетителей, и, запрокинув голову, ненароком показывает выступающий кадык, дёргающийся от каждого движения.       — Чего ты смеёшься? — возмущается омега, пока Чонгук оглядывает его сверкающими карими глазами, которые прищуривает, будто довольный кот.       — Теперь ты должен мне желание. — Альфа продолжает улыбаться.       И нет, он совсем не ликует от сладкого вкуса победы, он скорее умиляется тому, насколько Чимин ненавидит проигрывать. Ведь его лицо так смешно нахмурено, так серьёзно, что не получается воспринять это иначе. Омега же поджимает губы и скрещивает на груди руки в невозмутимом жесте, словно это не он злопыхает по причине проигрыша.       — И каково будет твоё желание? — делано безразлично интересуется Чимин, пока Чонгук утирает уголки рта салфеткой.       — Я приберегу его, пока не придумаю желание, которое мне действительно необходимо. Не хочется тратить такую драгоценность попусту.       Чимин глядит искоса, слегка из-за чёлки и задумчиво хмыкает.       — Похабщину решил придумать? — Они и сами не совсем заметили, в какой момент запросто перешли на неформальный стиль общения во время своих ужинов.       И Чимин пусть, бывает, и перескакивает с манерой общения, но Чонгуку чудится, что омега чувствует себя более раскрепощённо. Вот так медленно, осторожно, но тем не менее довольно настойчиво альфа собирается втесаться ему под кожу, захватить внимание и зачаровать собой.       Не только Пак Чимин видит цель — не видит препятствий. Пусть Чонгук и не ведёт себя, будто бульдозер, однако и деликатные капканы тоже имеет расставлять.

♡♡♡

      Чимин силится не улыбаться. Правда старается, когда взгляд его снова утыкается в большой пластиковый лоточек, оказавшийся на его рабочем столе. Он не любит, когда альфы заваливают его цветами, пусть те и являются красивыми и приятно пахнут, но омега считает, что цветам место на клумбе. Потому, когда вместо выброшенных ранее букетов от незнакомца он находит на своём рабочем месте ёмкость с различными сочными ягодами, уголки его губ сами по себе ползут вверх. Клубника, голубика, малина и ежевика — у омеги начинают копиться под языком слюни от подобного проявления внимания, и почему-то нет ни единого сомнения в том, кто же оставил тут угощение.       Быть может, Тэхён и был прав. Столько знаков внимания со стороны их директора, что даже бронебойный Чимин внезапно на мгновение теряется.       За Чимином много кто пытался ухаживать, но ухаживания всегда были однотипными: шоколад, цветы, попытки позвать в дорогие рестораны. Прежде никто не соревновался с ним в поедании огромных порций, не припоминая при этом, что он удивительно много для омеги ест. Прежде никто не спрашивал его о любимой музыке и не накидывал пиджак на плечи даже при явном отказе от ухаживаний.       Прежде Чимин и сам никого на склад не затаскивал, чтобы обокрасть.       Кончики ушей принимаются гореть, да так неистово, что и щёки начинают покрываться пятнами румянца. Чимин исподлобья глядит в теперь постоянно приподнятые жалюзи кабинета начальства, вздыхает, но тут же настороженно выпрямляется, слепо глядя туда, где Чонгук, поправляя сползающие с переносицы очки, усиленно над чем-то трудится, то оборачиваясь к компьютеру, то склоняясь над бумагами.       Это что ещё за охи-вздохи — не по уставу, не положено! Разве Чимин — тот, кто будет вздыхать по альфе? Да нужны они ему, эти альфы-то...       Чимин одёргивает сам себя. Он не должен поддаваться чужому обаянию, даже если ягодки приносит, даже если пахнет ликёрной конфетой, даже если кончики ушей от мыслей об этой директорской наглости принимаются печь и краснеть. Поэтому он, преисполненный решимости, подскакивает с места и направляется прямиком в кабинет Чонгука, а Юнги из-за монитора провожает его в спину заинтересованным взглядом.       Омега, беспардонно процокав подошвой туфель по плитке на полу офиса, вторгается в чужое личное пространство, неся в руках контейнер с ягодами. Чонгук, заслышав чьё-то приближение, отрывается от рабочих обязанностей и уставляется поверх очков на пришедшего.       — Мне вот это…       — У вас на что-то аллергия, господин Пак? — обеспокоенно узнаёт альфа, поднявшись с места, и желудок Чимина внезапно совершает очень рискованный кульбит, почти подкатывая к глотке. Но Чимин его обратно пытается затолкать силой мысли, с прищуром тем временем глядя на директора. — Если так, то прошу прощения…       Чонгук выглядит по-настоящему обеспокоенным, в карих глубоких глазах теплится волнение, словно для него это ужасающе важно — не навредить Чимину. Омега желудок свой прекращает чувствовать, лишь глядит слегка снизу, а волнение, обыденно ему не свойственное, перекрывает доступ к кислороду.       И Чимину это ой как не нравится: ему ни к чему лишние нервотрепания, ему незачем кому бы то ни было симпатизировать.       Симпатия…       Он… симпатизирует Чонгуку? Да нет! Точно нет! И желудок сворачивается от кислоты ягод, даже не опробованных, а румянец… Чёрт с ним, с этим румянцем.       — Нет, мне просто это не надо, — вспыхивает омега, говоря с томным придыханием и сам себя не узнавая. Кончики пальцев слегка покалывает. — Вы думаете, способны завоевать мою симпатию?       — А я не способен? — Скрещивает руки на груди Чонгук, хмуря густые брови.       — А с чего взяли, что надо? Что я хочу вам симпатизировать? — Слегка вздрагивает Чиминов голос.       — Господин…       — Директор, — перебивает его омега, опустив взгляд, чтобы ничего лишнего альфа в нём не углядел, да впихивает лоточек с ягодами в руки Чонгука. — Не тешьте себя надеждами, я в отношениях не нуждаюсь. По окончанию двухмесячной пытки вашими ужинами, давайте вернёмся к прежней субординации.       И, не дождавшись ответа, Чимин ускользает из кабинета, выглядя так, словно его тапком пришибли.       А от чего оно — это ощущение пришибленного оглушения?       Чимин боится. Именно это замечает в нём Юнги, как только омега вылетает из кабинета начальства, стискивая добела губы. Он боится влюбиться; боится, что станет всё серьёзно, а после… снова оступиться. Все они, альфы, поначалу галантные и обходительные, все любыми методами стараются заполучить внимание омеги. Все они хороши, заботливы, и все они больно ранят сердце. Чимин в ранах новых не нуждается, едва залечив старые, влюбляться и привязываться к Чонгуку не хочет, чтобы потом вновь не пришлось отдирать с мясом.       Не нужны омеге дрожащие бабочки в животе и скручивающийся от волнения желудок. Он просто хочет родить ребёнка для себя, слегка похожего на красивого Чонгука с его этими хмурыми бровями, глубокими глазами и запахом ликёра.       Он выскакивает на свежий воздух и хватает его ртом, стискивая пальцы в кулаки. Сам ведь строил ловушки, да только с механизмами, видимо, ошибаться стал, раз так больно бьётся о сердце рёбра.       Чимин через плечо оглядывается на здание офиса и шмыгает недовольно носом: надо было стырить хоть одну клубничку, слопать втихаря, но и это омега мог посчитать за собственную слабость! Пусть сам Чонгук жуёт свои аппетитные ягоды!

♡♡♡

      Юнги тычет пальцем в хомяка через прутья клетки, а тот лениво бусинками-глазками вторженца оглядывает. Думается, сегодняшний вечер закончится парой бутылок вина, как только дверь в ванную, где до этого заперся друг, с грохотом — злым, неистовым — распахивается и бьётся ручкой об стену.       Лицо Чимина искажено в капризном недовольстве, полные губы обиженно поджаты, а в руках находится полоска теста на беременность.       — Вот только без твоих «Я говорил»! — рявкает Чимин, зашвыривая несчастную тест-полоску в мусорное ведро на кухне.       — Ну хрен там! — фыркает Юнги, снова тыкая в мягкое крошечное брюшко флегматичного хомяка и надеясь, что тот его не цапнет за своеволие. — Я тебе говорил, Чимин, что так не выйдет. Сдайся уже, успокой свои гормоны и сходи в клинику, чтобы выбрать донора.       — Я выбрал! — злопыхает омега, садясь на кровать и топая нервно босой ногой по мягкому ковру. — Я выбрал его!..       — Но не вышло. — Выпрямляется друг, снисходительно оглядывая его. — И не выйдет. Что вообще между вами?       — Ничего между нами нет, — бубнит Чимин себе под нос, складывая на груди руки и словно бы смущённо отворачиваясь. Юнги к его румяным щекам и горящим кончикам ушей приглядывается, тут ж смекая, будто бы ударом молота прокатывается осознание.       — Он тебе нравится… — ошарашенно выдыхает Юнги, округляя глаза.       Чимин, вмиг бледнея, оборачивается и отрицательно вертит головой:       — Нет!       — Он тебе определённо нравится! — Тычет Юнги в воздухе в сторону друга указательным пальцем. — Я знаю, как ты выглядишь, когда кто-то тебя цепляет!       — Это совсем не так! Мне этот Чонгук до фени!       — Уже Чонгук, а не директор. — Прищуривается Юнги, хищной лисицей приближаясь к Чимину по дуге.       — Иди к чёрту, Мин Юнги! — отчаянно вскрикивает омега, намереваясь швырнуть в лучшего друга подушку. — Он. Мне. Не. Нравится!       — О да, — понижается опасно голос Юнги, когда нависает над Чимином, глядящим в ответ так, словно готов драться, лишь бы отстоять свою точку зрения. — Он тебе не нравится — ты в него влюблён!       — Нет! — стоит на своём дальше омега, зажмурившись. — Я просто ужинаю с ним, чтобы этот директорский говнюк молчал об отсосе!       Юнги резко подходит к шкафу Чимина и рывком распахивает деревянные створки. Ловко выудив два пиджака, явно другу не принадлежащих, он с изогнутой бровью сотрясает одежду в воздухе.       — А это что такое? Тот Чимин, которому никто не нравится, давно бы вернул эти вещи!       — Отдай! — Чимин подлетает к другу, тут же отнимая предметы чужого гардероба и прижимая их к груди. Но, спохватившись и удивившись своему жесту, бледнея, заталкивает пиджаки подальше и пониже в шкаф. — Всё не так. Я их верну, ясно?       — Но зачем хранишь? — Сощуривается Юнги, не сразу замечая, как меняется в лице лучший друг.       Пак Чимин — фурия во плоти, но бывают моменты его чрезмерной уязвимости. Пак Чимин ненавидит влюбляться, ведь влюблённости за весь жизненный опыт причиняют ему боль от расставаний и предательств.       И Юнги отшатывается, когда Чимин внезапно поднимает на него полные бриллиантовых слёз глаза, шипя, будто разъярённая кошка:       — Он мне не нужен понятно? Он мне не нравится и вообще… вообще… — Чимин от эмоций задыхается, слёзы давит, кулаки то стискивает, то разжимает, и Юнги осознаёт: дело плохо.       Чонгук Чимину не просто нравится. Чонгук Чимина очаровал и напугал до усрачки тем, что между ними вспыхнуло. И лучший друг в настоящем раздрае, в настоящей панике, потому что и хочется, и колется. Но, судя по всему, колется всё же больше.       — Ладно. Ладно, извини, — говорит Юнги, обнимая омегу со спины и поглаживая по руке. — Я перегнул…       — Всё нормально. — Быстро приводит себя в норму Чимин, хотя Юнги даже так видит: это омегу очень волнует и ранит. Лишь бы глупостей не натворил…       — Тебе лучше и правда обратиться к донору, Чимин… — тянет просяще Юнги, боясь, как бы друг его не добрёл до экватора ситуации, делая и себе, и кое-кому ещё больно. Но по взгляду обернувшегося Чимина вдруг понимает: это лишь начало какого-то глобального, скорее всего грозящего рухнуть на бедные плечи Юнги пиздеца.       Потому что, как говорится, мыши кололись, плакали, но кактус жрать продолжали.       И остаётся лишь вздохнуть с усталостью и смирением, глядя на огонёк — жуткий, решительный, — сверкнувший во взгляде Чимина. Потому что он этот кактус, видимо, слопать вознамерился с иголками и корнями.

♡♡♡

      Чимин много раздумывает над словами Юнги и в принципе над своими ощущениями. Он упрямо не желает признавать правоту друга ни в каких аспектах: ни в утверждениях о том, что Чонгук Чимину не безразличен, ни в том, что пора остановиться и найти донора, избавившись от упрямой цели забеременеть именно от их директора.       Ну не может омега сдаться! Никогда в жизни ещё не сдавался, и никакие Чонгуки не станут причиной первой капитуляции Чимина!       Потому, уверовав в собственную безнаказанность и дойдя буквально до ручки от нужды заполучить желаемое, он буравит взглядом кабинет альфы, который снова решил опустить жалюзи. То ли дело в его настроении и занятости, то ли в том, как грубо Чимин его в прошлый раз отшил. Но под рёбрами сосёт от неловкости после вчерашнего разговора, и Чимин прикусывает губу.       Он ждёт, пока последний работник покинет офис, зная, что директор часто засиживается в одиночестве допоздна. Чимин слышит шебуршание позади; Юнги давно улетел на влюблённых крыльях на свидание со своим айтишником, и теперь последний коллега покидает свой пост, поднимая тем самым градус напряжения в Чимине.       — Хорошего вечера, господин Пак! — прощается альфа в возрасте, и Чимин ему мило улыбается, надеясь, что в его улыбке не проскальзывает нервозность.       Сейчас или никогда. Чимин хочет — Чимин заполучит, вот только почему так сердце колотится в груди? Не совершает ли омега опрометчивую ошибку теми шагами, которые он запланировал для этого нападения? Теперь Чимин не просто грабитель, он собирается напасть на предмет своих тревожных бессонных ночей, чтобы ограбить со стопроцентной вероятностью получения желаемого.       Он медленно поднимается, поправляет свободную рубашку, прикрывающую карманы узких чёрных брюк, и шагает, а шаг его ощущается то ли адреналиновой вспышкой, то ли первым движением в сторону эшафота. Омега сглатывает слюну, настраиваясь, и замирает возле чужой закрытой двери.       Пан или пропал!       Чимин даже не собирается стучать, просто проскальзывает тихой тенью в кабинет директора, чтобы с наглой решимостью тут же запереть за собой на ключ дверь. Тихий щелчок вынуждает Чонгука оторваться от поздней работы и взглянуть уставше на вторженца. Брови его тут же взмывают к уложенной чёлке. Чимин же, держась за ручку, будто за последний буй перед выходом в открытое море, выдыхает и решительно оборачивается.       — Вы снова пришли мне высказать что-то, господин Пак? — спокойным, с долей хрипотцы голосом интересуется альфа. Он вдруг взвинченно поднимается с места, резко сняв очки с переносицы. — Или что? У вас тайный фетиш на унижение мужчин, которые…       Чонгук смолкает, когда Чимин отклеивается наконец-то от двери и тихо шагает в его сторону.       — Я тебя не понимаю, — в голосе директора отчётливо проскальзывает тень обиды и оскорбления, — ты то притягиваешь меня, то отталкиваешь со всего размаху! — Чонгук гневно всплескивает руками, пока Чимин неспеша приближается мелкими шажками. — Знаешь, мне не хочется получать постоянно пощёчины от омеги, внимания которого я хочу добиться. От омеги, который мне…       Чонгук договорить не успевает: подойдя вплотную, Чимин, преисполнившийся, кажется, сумасшествия, обхватывает Чонгука ладонями за щёки и, приподнявшись на цыпочки, прижимается полными пересохшими от волнения губами ко рту Чонгука. Тот сперва ошарашенно затихает. После — с гневом и раздражением выдыхает, и Чимину даже на мгновение кажется, что он ошибся, что альфа вот-вот оттолкнёт его. Но нет. Чимин теряет все мысли разом, стоит Чонгуку обхватить его горячими сильными ладонями за пояс и притянуть к себе.       Чонгук неожиданно твёрдый и горячий — весь он, даже сквозь ткань рубашки. Чимин жмётся в ответ практически неосознанно, обхватывая нижнюю губу альфы зубами. Жмурит глаза с длинными ресницами, вздрагивая, как только широкая ладонь проскальзывает по линии его позвоночника. Чимин теряется в терпком шоколадном запахе ликёра, исходящем от чужой кожи, и судорожно выдыхает, когда Чонгук углубляет поцелуй.       И все мысли подло испаряются из головы, пока альфа горячо и жадно его целует, перемежая это всё со сбивчивыми словами:       — Сколько ты ещё будешь крутить мною, Чимин? — шепчет в самые губы Чонгук, смежив веки и вынуждая Чимина покрыться мурашками до самых кончиков ушей.       Чимин — бессовестный грабитель, он действительно крутит Чонгуком, как душе его угодно.       — Сколько ещё будешь катать на этой сумасбродной карусели, зная, что я влюблён в тебя? — выдыхает альфа с обидой, подталкивая омегу к небольшому рабочему столу, отчего омеге хочется расплавиться воском в его ладонях.       И дело совсем не в том, что Чимину нужен ребёнок. Потому что когда Чонгук жадно на него глядит — с вожделением, похожим на пожар в глубине карих глаз, — Чимин с трепетом осознаёт, как хочет его в ответ.       Как давно это пришло? Когда Чонгук впервые накинул на его плечи пиджак? Или когда Чимин опрометчиво встал перед ним на колени?       — Чимин, ответь хоть что-нибудь! — если можно кричать шёпотом, то чёртов директор Чон и это умеет.       — Чонгук, — просто выдыхает вместо привычных колкостей омега, глядя на него из-под дрожащих ресниц. — Чонгук… прекрати молоть языком и поцелуй меня уже. Раздень меня, сделай со мной всё, что творится в твоей голове. Я хочу этого.       Альфу словно бьёт током. Его дыхание тяжело срывается, ладони сильно сжимают Чиминовы бока, а в глазах видна борьба с самим собой: продолжать выяснять отношения или же сделать так, как ему велят.       Чимин, едва ли находя связь со спутником, поглаживает его гладко выбритые щёки большими пальцами, снизу шальным чертёнком заглядывая в карие глаза. Соблазняет взмахом ресниц и приоткрытыми губами, доводя Чонгука до той самой опасной черты.       И альфа её не то что переходит — с размаху перепрыгивает! Впивается в губы омеги, сминает их требовательным движением, отчего всё тело Чимина пронзает токовыми импульсами, и он тихо стонет в разъярённый голодный поцелуй, позволяя Чонгуку расправляться с несчастными пуговицами на его рубашке, а сам орудует трясущимися пальцами в районе ремня на чужих брюках.       Дыхание смешивается с истомными звуками поцелуев, одежда летит к чертям, и обоим плевать, что они в чёртовом офисе, что охрана может явиться в любой момент. Чимин позволяет альфе обнажить свои плечи, грудь и живот, тут же втянувшийся и едва ли не приклеивающийся к позвоночнику от смущения. А сам касается губами чужих острых ключиц, прикусывает кожу, будто бы дразнится, но более Чонгук не позволяет ему держать активную позицию.       На пол летят бумаги и свисает со стола на шнуре клавиатура, когда Чонгук смахивает содержимое столешницы. Их место теперь занимает Чиминова задница в нижнем белье, пока альфа с его икр стягивает узкие брюки.       Чимин дрожит всем телом, глядя на опустившегося на одно колено альфу в распахнутой рубашке и расстёгнутых брюках. И как красива всё же зараза! Как широки его плечи, как смугла, будто бронза, кожа, как она отливает чистейшим металлом в тусклом свете настольной, едва не свалившейся лампы.       Рот полнится скопившейся слюной, дыхание неровное, сбитое у обоих, когда губы вновь сталкиваются в требовательных и жадных движениях.       Первый стон срывается у Чимина, когда Чонгук осыпает его шею касаниями губ и языка, а потом чуть громче звучит уже альфа, стоит Чимину обвить его пояс ногами, прижимаясь как можно ближе.       — Дьявол, я влюбился в настоящего дьявола, — шепчет куда-то в чужую грудь Чонгук, обхватывая губами поочерёдно соски и вынуждая Чимина почти рухнуть лопатками на стол.       А лечь всё равно приходится, когда Чонгук толкает омегу кончиками пальцев, вынудив с придыханием промычать, как только касается поцелуями кромки белья.       — Не хочу… — вынуждает вздрогнуть Чонгука осипший голос Чимина. — Не хочу на столе!       Чонгук на капризы только усмехается, подхватывает Чимина на руки, придерживая под ягодицами и позволяя на манер обезьянки обвить конечностями. Он падает на диванчик, стоящий у шкафов, и Чимин бёдрами и ягодицами ощущает степень его желания.       Омега возбуждённо мычит, поёрзав на коленках Чонгука, отчего тот низким грудным голосом стонет, закатив глаза. Пальцы его зарываются в волосы Чимина, вынуждая склонить вбок голову, прежде чем их вновь закручивает водоворотом череды поцелуев.       В черепе Чимина — ни проблеска здравой мысли. Там только собственное мокнущее нижнее бельё и вжимающий то самое бельё стоящим колом член меж его ягодиц. Был ли прежде альфа, так заводящий Чимина, ещё даже не раздев его и не раздевшись полностью сам?       Запах шоколадного ликёра пьянит и кружит голову, и Чимин громко стонет, когда Чонгук стискивает его возбуждение через трусы, пока, психанув, не приподнимает омегу за бёдра, чтобы избавить от излишков одежды. Чимин же нервно помогает альфе снять брюки, ни капли не смущаясь собственной наготы: он ведь знает, как красив и соблазнителен. Доказательства — дёрнувшийся и капнувший естественной смазкой член Чонгука да его полыхающий желанием взгляд.       Движения становятся всё хаотичнее и рванее, всё нетерпеливее, когда Чонгук, зацеловывая каждый сантиметр плеч и груди, стискивает ладонями ягодицы Чимина. Тот, прикусывая мочку уха альфы, откровенно хнычет, изнемогая от желания, чтобы они зашли гораздо дальше.       И Чонгук шагает в пропасть первым — его пальцы мажут тяжёлым, возбуждённым касанием по влажному месту от выступившей омежьей смазки и поспешно и тягуче проникают в Чимина на фалангу. Тот откидывает голову и немо распахивает от желания и удовольствия пухлые губы. По шее скатывается капелька пота, которую Чонгук тут же слизывает, проталкивая пальцы чуть глубже.       И почему-то кажется, что дело не просто в том, что у Чимина давно никого не было. Запах Чонгука, тяжесть его дыхания, горячность тела — всё это, кажется, сводит омегу с ума, потому он толкается навстречу пальцам и просяще стонет, почти вымаливая у альфы большее. Требовательно кусает за губы и обхватывает тяжёлый налившийся член дрожащей от возбуждения ладонью, чтобы, нетерпеливо отмахнувшись от входящих всё глубже пальцев, растягивающих его, приставить головку к анусу.       — Чимин, — хрипит, опомнившись, Чонгук в поцелуй, словно желая о чём-то напомнить, но тот затягивает альфу в глубокую ласку, медленно, лишь бы не навредить себе, насаживаясь.       Бёдра, расставленные по бокам от Чонгуковых на диване, дрожат от усердия и небольшого дискомфорта, но Чимин продолжает опускаться на его член, ловя всполохи световых мушек перед глазами. Альфа наблюдает за широко распахнутыми глазами, целует кадык и прикусывает кожу на шее, усеянной венами от напряжения, пытается поймать подрагивающие наслаждением губы в новый поцелуй.       Чимин же беспорядочно шарит ладонями по его груди, пока не опускается до предела, позволяя члену проникнуть максимально, а ягодицам — соприкоснуться с бёдрами альфы. Чонгук едва дышит, стискивает омегу, пока тот, отрывисто постанывая, покачивается на его члене и привыкает.       — Теперь я понимаю грешников, — хрипло шепчет альфа, кусая Чимина за подбородок. — С таким-то дьяволом…       Чимин впутывает пальцы в уложенные, но уже растрёпанные волосы Чонгука, притягивая как можно ближе и сталкиваясь с чужим лбом.       — Ну, так грешите, директор, — почти беззвучно выдыхает омега. — Пути назад нет.       Чонгук срывается на сильные покусывания, на сжатые до белых следов от пальцев бёдра и толкается, вырывая из Чимина почти вскрик удовольствия. Его пронзает толикой боли и мурашками, состоящими из укусов статического электричества. Чимин берёт поводья снова в руки — приподнимается, чтобы плавно опуститься обратно на член, блаженно откидывая голову и громко, глубоко постанывая.       Чонгук, уткнувшись в изгиб его шеи, издаёт низкие соблазнительные звуки от каждого настойчивого толчка, обнимает Чимина почти до хруста, обхватив так тесно и крепко, как только это возможно.       Влажные звуки волнами заполняют помещение кабинета, Чимин стонет всё громче и совсем не хочет сдерживаться.       Какая охрана? Какое ограбление альфы, когда Чимин тонет и теряется в тягучем, будто мёд, удовольствии; когда его голова отчаянно кружится всё сильнее с каждым ласково-жаждущим поцелуем альфы в губы, в ключицы и плечи? Как давно Чимин ощущал себя таким желанным, таким заведённым.       Он шепчет имя Чонгука тому в губы, осыпая его подрагивающей лаской, и ускоряется, приподнимаясь на немеющих от подкатывающего пика бёдрах.       Чонгук что-то невнятное бормочет — что-то, отчего у Чимина поперёк горла встают рваные вскрики вместе с натужным грозящим проблемами комком. Омега выгибается стрункой, стоит альфе обхватить его истекающий смазкой член и провести по нему рукой. В несколько движений, доведших тело Чимина до крупной дрожи, Чонгук подводит омегу к оргазму на несколько шагов ближе, а после впивается в него губами так, будто вот-вот потеряет. Чимин, крепко стиснув шею Чонгука руками и прижавшись к его торсу взмокшим телом, до предела насаживается.       Кожаная обивка дивана протяжно поскрипывает, ноги альфы прилипают к ней, а спина оказывается вжата в спинку, когда Чимин, до предела ускорившись, тихо стонет в поцелуй, сжав Чонгука в объятиях так, что начинает не хватать дыхания. Удовольствие оглушает и омегу, и альфу, кончившего следом за Чимином. Они застывают, прижавшись друг к другу: Чимин, по-прежнему обнимая Чонгука за шею и вжимаясь в его разгорячённое тело, а тот, в свою очередь, с нежностью поглаживая по линии омежьей спины.       — Такой шёлковый, тёплый, — выдыхает альфа куда-то в шею, потираясь об угол напряжённой челюсти Чимина кончиком носа. — Чимин…       Чимин теряется в омуте расслабленной неги и убаюкивающих прикосновений. Он жмурится, пряча от Чонгука лицо с закушенной нижней губой, поглаживает альфу трясущимися подушечками пальцев по коротким волосам в районе затылка. Не хочется отстраняться от него, нужно остаться в горячих руках, так крепко обвивающих тело.       Член Чонгука выскальзывает из омеги, и тот встрепеняется, ощущая, как семя стекает по ягодице, едва ли не капая на пол рабочего кабинета, что вынуждает Чимина вскочить с чужих коленей, будто ошпарившись.       Чонгук недоумённо моргает, тут же поднимаясь следом, и ошарашенно глядит за тем, как мечется Чимин по кабинету, как скачет, пытаясь втиснуться в брюки с отрешённым взглядом.       — Чимин.       Но тот молчит. Ему внезапно становится так… горько.       «Люблю тебя», — шептал альфа в горячке, но что они не скажут только, обхватив возбуждённого омегу руками?       Чимину горько, что слова эти, вероятнее всего, пусты и беспочвенны. Чонгук его совсем не знает, как и Чимин альфу. Который натягивает обратно трусы и хватает омегу за тонкое запястье, не позволяя Чимину туманом ускользнуть прочь.       — Я сейчас оденусь, и мы поговорим. Правда ведь? — Чимин на альфу не смотрит, потому что не… хочет.       Ему вдруг так противно становится от себя самого: дойти своей помешанностью до того, чтобы прицепиться к собственному начальнику, забить на корпоративную этику, переспать с ним, слушая тихий шёпот признаний на ушко. Но что само ужасное — его сердце волной восторженности тут же ответило на эти слова, вздрогнув.       Юнги был прав: Чонгук омеге не безразличен, оттого ещё аморальнее выглядит его поступок. Чем Чимин оказывается лучше тех альф, что причиняли ему самому боль? Если это признание правдиво и Чонгук правда испытывает к нему нечто большее, то Чимин — последняя сволочь на районе, раз решил воспользоваться им ради беременности.       Тошно находиться в кабинете, и единственное, чего по-настоящему хочет омега, — сбежать и больше никогда не показываться Чонгуку на глаза. Чимин боится. Боится того, что признание — неправда. Боится и того, что Чонгук мог быть искренним. Боится быть уязвлённым, боится боли, боится быть слишком влюблённым.       Смелый и целеустремлённый Пак Чимин оказывается настоящим трусишкой, когда дело касается его собственных чувств. И он всё ещё слишком ранен прошлым и собственными страхами, чтобы хотя бы попробовать быть счастливым в настоящем.       Потому, как только Чонгук отворачивается, чтобы взять свои брюки, что-то ещё тихо говоря, словно силясь удержать Чимина здесь, рядом с собой, тот вопреки всем просьбам ускользает, ловко отперев кабинет и шепнув едва различимое «прости». Чонгук же ошарашенно оборачивается, но вместо Чимина видит распахнутую дверь и пустоту, перетекающую волнами прямо в грудь.       Он сбежал, побоявшись даже попробовать быть счастливым.