В ванной никогда не будет света

Нам Гю лежит на спине, уткнувшись взглядом в экран телефона. Ночь вязкая и чужая, окна распахнуты; холод обдувает так, что хочется спрятаться в кокон и не двигаться. Но Нам Гю терпит. Холод на душе всё равно сильнее телесного. Он справится. Новости на маленьком экране сменяют друг друга, чужие лица мелькают и гаснут, а внутри всё так же пусто. Он тянется к пачке, нащупывает сигарету и прикуривает прямо в постели. Дым тянется к потолку, размывая темноту, словно пытается прорисовать там что-то своё вместо этой пустоты. Когда-то Су Бонг ненавидел этот запах. Морщился, отбирал сигареты из его рук. Вот дурак, сам ведь курил, только вместо сигарет вейпы. Нам Гю на мгновение улыбнулся воспоминаниям. Вот-вот Су Бонг опять ворвется с криками, что от этих сигарет вся его одежда пропахла. Как ему теперь на фан-встречи к фанатам ходить? Но улыбка исчезает с лица в мгновение, Нам Гю поднимает взгляд в потолок. Теперь никто не мешает. Нам Гю затягивается глубже, чем нужно. Он так увяз в мыслях, что и не заметил, как забыл дышать. В едком дыму словно растворялись все слова, что они так и не успели сказать друг другу. Он тушит бычок о кожу и не вздрагивает. Физическая боль уже давно не пробивает его, только пусто фиксируется где-то на поверхности, как будто это происходит не с ним. С постели он поднимается тяжело, будто тело не принадлежит ему. На полу валяются десятки окурков, пустые пачки, смятые упаковки дешёвой лапши. Все это следы ночей, тянувшихся бесконечно и не приносящих ничего, кроме усталости. В квартире царит кромешная тьма. Лишь экран телефона освещает куски реальности резким холодным светом, да изредка скользят по стенам бледные прямоугольники от уличных фонарей за окном. Всё остальное тонет в чёрной пустоте. Нам Гю пошатывается, цепляется взглядом за разбросанные вещи, но всё равно идёт вперёд. В сторону кухни.  Он выходит на кухню. Привычка заставляет его первым делом взглянуть на часы. Стрелки показывают ровно 23:00. В груди что-то дрогнуло. Именно в это время Су Бонг всегда возвращался домой. Руки действуют сами. Нам Гю достаёт кружку, ставит чайник на подставку, слышит сухой щелчок кнопки. Гул нагревающегося металла заполняет тишину, будто в квартире снова появился кто-то ещё. Он заваривает чай. Но не для себя. Он всегда заваривал чай для своего Су Бонга. Чувствует, как пар поднимается из чашки, и на миг кажется, что вместе с ним согревается и душа. Хотя сам не понимает, откуда это тепло. Нам Гю садится за стол и ждёт. Глаза то и дело скользят к коридору: вот-вот щёлкнет замок, и знакомая фигура войдёт в квартиру. Минуты тянутся. В 23:30 он снова смотрит на часы. Наверное, задержался. Сердце замирает в предвкушении. Он ждёт того самого сообщения, короткого, привычного: «Любимый, извини, работы полно. Задержусь ненадолго, но скоро буду. Не скучай». Ждёт. Сидит и ждёт, смотря в коридор. Экран загорается. Звук уведомления разрывает тишину. Сердце срывается в горло, пальцы дрожат, телефон едва не выскальзывает из рук. Улыбка вспыхивает, но тут же гаснет, едва он читает текст: «Нам Гю, не забывай про сроки оплаты. У тебя два дня, иначе придётся выселить». Он ещё долго смотрит в экран, пока буквы не расплываются и перестают складываться в слова. Потом медленно поднимает взгляд на кружку за столом напротив. Ту самую, которую всегда ставил для Су Бонга. Чай в ней уже остыл. Нам Гю ещё раз смотрит на остывший чай, на пустую кружку напротив. В груди пустота становится тяжелее, словно чайник закипел внутри и теперь только давит паром изнутри. Он резко отодвигает стул и встаёт. Нужно отвлечься. Умыться. Хоть на секунду заглушить мысли водой. Он идёт в сторону ванной, оставляя за спиной кухню и холодный чай. В ванной тишина гулкая, как в колодце. Лампочки здесь нет — и уже никогда не будет. Су Бонг когда-то обещал её починить, но так и не сделал. Теперь эта комната навсегда утонула во мраке. Нам Гю не включает фонарик на телефоне. Ему хватает тусклого света, просачивающегося сквозь щели в двери. Белёсые пятна уличных фонарей дрожат на плитке, и этого достаточно, чтобы различить собственную тень. Он поднимает глаза к зеркалу. Смотрит — и не узнаёт. Не потому, что давно не выходит на улицу, не потому, что не спит и не пьёт воду. Нет. Он буквально не узнаёт этого человека. Квадратная форма лица, узкие тёмные глаза, отросшие спутанные волосы, уже спадающие на плечи, — всё кажется чужим. Это не он. Это больше не его тело. Мелькает секунда и зеркало с треском разлетается на осколки. Они сыплются в раковину, в ванну, на пол. Острые грани впиваются в кулак Нам Гю, но он не чувствует боли. Он вытаскивает куски стекла из ладони и смотрит, как тёплая кровь течёт вниз, красными линиями расчерчивая белый кафель. Когда-то боль помогала убедиться, что он жив. Теперь нет. Он открывает кран. Ледяная струя бьётся о дно раковины. Шумит, будто хочет заполнить собой всю квартиру. Нам Гю проводит ладонью по лицу без силы, без привычного оживления, просто по инерции. Вода скользит по коже, но не смывает ничего. На полке стоят зубные щётки. Даже две. Полгода прошло, а он всё ещё не выкинул щётку Су Бонга. Маленький предмет, в котором застыла боль, каждый раз напоминал о его отсутствии. Нам Гю задерживает взгляд, потом отворачивается и берёт свою. Сжимает её в пальцах. Чистить зубы ночью, умываться — жесты, которые делают живые, чтобы оставаться самими собой. Но движения ломаются. Тело помнит рутину, а внутри пустота по-прежнему отзывается гулким эхом. И каждый раз, когда взгляд всё же поднимается к зеркалу, его встречает только темнота. Теперь, когда от зеркала почти ничего не осталось, он видит своё лицо лишь в уцелевших осколках. Фрагменты кривые, искажённые, обрывающиеся на краях. Он разбит. Взгляд скользит вниз, к полу. Там рассыпано ещё больше стекла, и каждое отражает его частично: кусок щеки, половину глаза, контур губ. Будто личность разлетелась вместе с зеркалом, и теперь он существует только в этих разрозненных отражениях. Собирать их бесполезно, даже если соединить все осколки, получится только рана. Он стоит посреди ванной, среди осколков, и слушает воду. Она шумит так равномерно, что начинает стирать всё внутри — мысли, воспоминания, даже голос, которым он сам с собой разговаривал. Сначала он забывает, что хотел сделать. Потом — зачем пришёл сюда. Потом — кто он. Имя «Нам Гю» уже ничего не значит. Оно рассыпается так же, как зеркало. Когда-то телефон надрывался сообщениями: мама, друзья, коллеги. «Ты где? Ответь. Мы волнуемся». Он помнит, как отвечал, как злился, как снова замыкался. А потом сообщения стали реже. Сначала раз в неделю, потом раз в месяц. А теперь их больше нет. Все забыли. Даже те, кто называл его самым близким. Как будто он никогда не существовал. Он поднимает взгляд на осколки зеркала. В них отражается кто-то, но это уже не он. Просто лицо, без имени. И за ним тьма, в которой не осталось ни Су Бонга, ни памяти, ни того, ради чего можно было держаться. Теперь всё забыто. Даже он сам. Все бесполезно. Судорожно достает из аптечки все таблетки которые Су Бонг купил для него. Нам Гю часто болел, а тому было лишь в кайф с заботой лечить его. Глотает их даже не посмотрев, чувствует мерзкий вкус ржавой воды из-под крана.  Так и остается в ванной среди осколков. Совершённое не вернуть, и себя из этих осколков он больше не соберёт.