В ванной никогда не будет света

Клуб дрожит от басов. Свет лупит по глазам. Синие, красные, белые лучи рвут тьму, в воздухе густо от дыма и дешёвого алкоголя. Люди кричат и толкаются, подпевают и падают, следом снова поднимаются. Кажется, все здесь забыли, что есть завтра. На сцене Танос. Лоб блестит от пота, голос срывается, но он всё равно орёт в микрофон, читает свой кривой рэп, пытается даже тянуть вокальные ноты. И публика всё равно сходит с ума. Руки тянутся к нему, телефоны горят огоньками, напоминая море света. Су Бонг стоит сбоку, в тени прожекторов. Улыбка на лице ровная, выверенная. Ему хлопают по плечу, кричат его имя, но в шуме всё это растворяется. Внутри скользит странная пустота, по ощущением весь этот клуб со своим хаосом и обожанием пролетает мимо. Пот стекает по шее, пропитывает воротник и липнет к коже. Руки ноют от напряжения, горло саднит и голос срывается, каждая нота дерётся с ним за свое звучание. Он улыбается в зал и машет рукой, будто всё в порядке. Но внутри только звон. Он явно устал. Крик толпы не бодрит, а давит и сильнее бьёт по вискам, как тупой молот. Прожектора слепят, глаза режет. Он моргает и теперь видит перед собой не толпу, а одно лицо. Знакомое. Нам Гю. Стоит в толпе неподвижный, чужой среди этой суматохи. Смотрит прямо в него. И Танос вдруг чувствует, как дыхание сбивается, как ноги становятся ватными. Мгновение — и лицо исчезает. Толпа орёт, руки тянутся вновь, кто-то хватает его за запястье. Всё вроде так же. Но сердце колотится, как будто он только что увидел призрака. Он знает. Конечно, как ему не знать, когда все заголовки кричали одно и то же: «Бывший парень рэпера Таноса найден мёртвым». Интервьюеры цеплялись за него, как стая голодных. Камеры лезли в лицо, микрофоны дрожали от нетерпения. — Правда ли, что вы ссорились? — Вы знали о его состоянии? — Как вы переживаете потерю? И каждый раз один и тот же ответ. Холодный, с натянутой улыбкой, проглоченный миллионами зрителей: — Нам Гю? Это кто? Нам Гю был для Таноса сплошной морокой. «Раз уж сам сдох, то зачем тянуть меня за собой?» — думал Танос. Но это были мысли Таноса. Су Бонг же разбился, когда узнал. Да, они ссорились. Сходились, расходились, снова срывали друг друга на крики. Но ведь любили. Любили до поломанных костей, до выдранных волос, до севшего горла. Искренне любили. Теперь от Нам Гю осталась только фотография, спрятанная под чехлом телефона. В ту ночь, когда Нам Гю собрал вещи и ушёл, Су Бонг долго вертел её в руках, думая, выкинуть или оставить. Решение отложил на потом. И забыл. Теперь это «потом» настало. И это фото единственное, что осталось. Совместных снимков у них не было. В соцсетях Нам Гю был пустотой. А мать, у которой были сотни фотоальбомов с его лицом, перестала выходить на связь ещё давно. Одно-единственное фото. И Су Бонг жалел, что тогда не решился выбросить его.  Потому что теперь не сможет никогда. Нам Гю нашли только через четырнадцать дней после смерти. Соседи начали жаловаться на тяжёлый и тошнотворный запах, разливающийся по подъезду. Даже арендодатель, который ещё недавно грозился выселить его, так и не пришёл проверить, когда Нам Гю перестал выходить на связь. Су Бонг в какой-то извращённой форме испытывал облегчение. Хорошо, что за эти полгода он не написал Нам Гю ни разу, иначе теперь всю жизнь винил бы себя, что не сумел его спасти. Танос же думал иначе. «Надо было вправить ему мозги, пока был шанс. А теперь из-за его смерти одни проблемы. Пресса, вопросы, заголовки... Опять все смотрят на меня». По законам Кореи тело Нам Гю хранилось в морге десять дней. Всё это время полиция пыталась найти хоть кого-нибудь: родственников, друзей, знакомых, кто смог бы взять на себя ответственность за мёртвое тело. Никто не объявился. «Нам Гю? Это кто?»  Танос в том же числе. Тело кремировали за счёт государства. Прах пересыпали в простую урну и отвезли на кладбище безымянных. Туда, где у каждой урны нет имени, нет фотографии, лишь номер. На его урне красовалось: 2025-1104-004. Нам Гю исчезал в тишине. Су Бонг — в шуме. У него был свет прожекторов, рев толпы, тысячи голосов, кричащих «Танос!». И с каждым этим криком имя «Су Бонг» звучало всё тише, словно его и не существовало. Он забывал свои привычки, свой дом, даже собственное отражение в зеркале. От Нам Гю осталась безымянная урна. От Су Бонга — только маска, которую он надевал на сцене. Су Бонг растворялся, пока не осталось лишь одно имя. Танос. Су Бонг забывал себя. Су Бонг исчезал. А «Танос» жил. Нам Гю утонул среди осколков, не сумев собрать себя обратно. Его отражение распалось, и каждая грань резала кожу, пока он не исчез совсем. Су Бонг же выбрал маску. Он надел её однажды на сцене, так и остался Таносом. Под аплодисменты и вспышки камер его собственное лицо медленно стерлось. Один разлетелся на осколки. Другой растворился под маской. Оба потеряли себя. Ни у кого из них не было шанса с самого начала. Оба угасли. Каждый по-своему. Нам Гю — в темноте своей квартиры. Су Бонг — в ослепительном свете прожекторов сцены. ***** Танос стоял на мосту через реку Хан. Перелез через перила, глядя вниз. Рассвет окрашивал воду в тусклый золотой. Уже пришла весна. Прошло столько времени, что он окончательно забыл, кто такой Су Бонг. И теперь собирался уничтожить последнюю его частичку в себе. — Он что, спрыгнет?! — испуганно крикнул кто-то из прохожих. Танос хмыкнул. — Нет, вы что? Я просто любуюсь видом, — натянуто улыбнулся он и поспешно снова перевёл взгляд на реку. Из кармана он достал то самое фото Нам Гю. Бумага уже давно потеряла свою первобытную свежесть. Края стёрлись, уголок чуть отклеился, поверхность вовсе залоснилась от времени. На лице Нам Гю улыбка. Та самая, когда глаза тоже светились. Танос долго смотрел. Слишком долго. Пальцы сжали снимок так сильно, что он чуть не согнулся пополам. Бумага мягко похрустела, на вид сопротивляясь. Он поднёс её ближе к глазам, стал вглядываться в черты лица, словно хотел в последний раз выучить их наизусть. Затем большим пальцем упёрся в центр и медленно повёл. Бумага не поддалась сразу. Она тянулась, гнулась и мелко дрожала. Потом резко треснула. Сухой звук пронзил тишину, словно сломался маленький костяк. Он продолжил рвать, не торопясь, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Бумага резала палец, но он только сильнее давил, будто боль подтверждала реальность происходящего. Лицо Нам Гю расползалось пополам. Сначала глаза, потом губы, наконец та самая улыбка. Улыбка, которую он больше никогда не увидит. Когда фотография окончательно разошлась на две части, Танос на миг задержал дыхание. Две половины дрожали в его руках. И в этот момент он вымученно улыбнулся, может и фальшиво, но так, якобы совершил что-то великое. Он отпустил клочки. Ветер подхватил их и понёс вниз, к реке. Клочки фотографии исчезли в реке, растворяясь в холодной воде. На поверхности остались лишь едва заметные круги, напоминая след от чужого дыхания, который тут же стёр ветер. Танос посмотрел вслед. Внутри него что-то оборвалось. Не Нам Гю — тот умер ещё тогда, в ванной. Сейчас умер Су Бонг. Не осталось ничего. Ни фотографии, ни имени, ни воспоминаний, за которые можно было бы ухватиться. Всё, что было живым, он сам разорвал и выбросил. Кто-то из прохожих всё ещё оборачивался, глядя на его силуэт у перил моста. Для них он, возможно, навсегда останется тем парнем, который чуть не прыгнул. Но он не прыгнул. Он не собирался. Он спустил ноги обратно на асфальт и пошёл дальше, чувствуя, как утро расправляется над рекой, разгоняя остатки тумана. Су Бонг умер здесь, на этом мосту, вместе с фотографией, которую река уже унесла. Но Танос остался. И теперь жить будет он.