Неприязнь-связь/ отвращение -любовь

Тишина в доме №12 на площади Гриммо была не просто отсутствием звука. Она была плотной, тяжелой, словно призраки прошлого выпили весь воздух, оставив после себя лишь пыль и эхо былых трагедий. Гарри пытался заполнить ее — включал «Волшебное радио», пытался читать, разбирать завалы хлама в чуланах, — но беспокойство, гнездившееся у него под ребрами, лишь росло, питаясь одиночеством и навязчивыми мыслями. Он стал замкнутым, молчаливым. Часто уходил в себя, уставившись в одну точку, а когда возвращался, во взгляде его читалась такая отстраненность и усталость, будто он проделал долгий путь в какую-то другую, мрачную реальность. Он отмахивался от вопросов Рона, ссылаясь на усталость после войны, на кошмары, что все еще преследовали его по ночам. Рон, простодушный и прямолинейный, верил и, хлопнув его по плечу, предлагал «вышибить дурь» партией в волшебные шахматы или кружкой сливочного пива. Но Гермиона не купилась. Ее острый, проницательный ум, отточенный годами расследований и чтения между строк, улавливал нечто большее. Она видела, как он вздрагивает, когда кто-то неожиданно входит в комнату. Как краснеет и отводит взгляд при любом упоминании Хогвартса или, что было еще страннее, при случайных новостях о Слизерине. Она заметила, что он стал избегать не только их, но и самого себя, будто боялся остаться наедине с собственными мыслями. И однажды утром, когда Рон, весело насвистывая, отправился в Министерство на очередную формальную встречу, посвященную награждениям (от которой Гарри, как всегда, отказался под надуманным предлогом), Гермиона решила, что хватит. Она застала его в библиотеке. Он не читал, а просто сидел в глубоком кресле у камина, хотя было лето и камин не топился, и смотрел на пустую решетку, словно в потухших углях можно было разглядеть ответы на все вопросы. — Гарри, — тихо начала она, подходя и садясь в кресло напротив. Он вздрогнул и посмотрел на нее, и в его глазах она увидела не привычную усталость, а настоящую, животную тревогу. — Гарри, что происходит? Это не просто кошмары. Со мной-то ты можешь говорить. Он попытался отшутиться, сделать вид, что все в порядке, но голос его дрогнул. Гермиона не стала настаивать. Она просто сидела и молча смотрела на него — не осуждающе, не с любопытством, а с той тихой, непоколебимой поддержкой, которая всегда была их силой. Она ждала. И тишина, и ее терпеливый, полный заботы взгляд сделали то, чего не смогли бы сделать никакие уговоры. Стена, которую Гарри так старательно выстраивал вокруг себя, дала трещину. Сначала он говорил сбивчиво, путано, выбирая слова и снова замолкая. Он начал с малого — с ощущения пустоты, с того, как тяжело быть «просто Гарри», когда все видят в тебе только героя. Гермиона кивала, поощряя его жестом. И тогда, поддавшись порыву, он рассказал о баре. О своем побеге из дома Дурслей, о своей тайной жизни, о том, как он чувствовал себя там нормальным, свободным, просто молодым человеком. Он говорил об одиночестве, которое гнало его туда, о жажде простого человеческого общения без поклонения и страха. Гермиона слушала, не перебивая, хотя ее глаза постепенно округлялись от изумления. Она, знавшая о его тяжелой жизни у Дурслей, даже не подозревала, насколько глубоко сидело в нем это отчаяние. — И там… там был один мужчина, — голос Гарри стал тише, почти шепотом. Он сжал пальцы на коленях до белизны. — Несколько раз. Он был… другой. Не такой, как все. Загадочный. С ним было легко. Мы разговаривали, танцевали… Он казался таким уверенным, таким… настоящим. Он замолчал, сглотнув комок в горле. Рассказать о том, что было дальше, было в тысячу раз сложнее. Он видел, как Гермиона замерла, предчувствуя, что сейчас прозвучит что-то важное. — В ту ночь… он купил мне напиток. Мы много танцевали. Слишком много выпили, наверное, — Гарри заставил себя продолжать, уставившись в свои руки. — Потом… потом мы оказались у него дома. И… все случилось. В библиотеке повисла гробовая тишина. Гермиона не дышала. — А утром… — голос Гарри сорвался, и он с ненавистью к себе вытер ладонью глаза. — Утром я проснулся и увидел его. И это был… это был Северус Снейп. Гермиона ахнула, непроизвольно прикрыв рот рукой. Ее глаза стали огромными, в них читался шок, непонимание и тут же — лавина сочувствия. — О, Гарри… — выдохнула она. — Боже мой… И тогда из него хлынуло все. Весь ужас того утра. Ледяной страх в глазах Снейпа. Его хриплый крик. Позор, который заставил Гарри бежать, не оглядываясь. А потом — долгие недели лета, когда он пытался выжечь это воспоминание, но оно возвращалось снова и снова, только уже в ином свете. — Я ненавидел его, Гермиона, — говорил он, и в его голосе звучала настоящая боль. — Я ненавидел его все эти годы. А теперь… теперь я ловлю себя на том, что думаю не о том, как он орал на меня на уроках, а о том, как он смеялся в том баре. Его смех был… нормальным. Человеческим. Я думаю о том, как он разговаривал со мной — не как с идиотом-учеником, а как с равным. И… и мне это нравилось. Мне с ним было хорошо. Как это вообще возможно? Он поднял на нее полные отчаяния глаза. — Я должен ненавидеть его! Он ненавидел моего отца, он ненавидел меня, он… — он замолкал, не в силах договорить. — Но я не могу выкинуть из головы ту ночь. И я не могу перестать думать, что… что он, наверное, чувствовал себя после этого еще хуже, чем я. Что я своей глупостью все испортил. Что мы оба… мы оба просто… Он не нашел слов, чтобы закончить. Он просто сидел, сгорбившись, раздавленный грузом своих противоречивых чувств — стыда, гнева, растерянности и той самой, непонятной и пугающей нежности, которая просыпалась в нем, когда он вспоминал прикосновения Снейпа в темноте. Гермиона молчала еще несколько минут, переваривая услышанное. Шок постепенно сменился глубокой, почти материнской печалью. Она видела, как он мучается, как разрывается между тем, что диктует ему общество и прошлое, и тем, что он на самом деле чувствовал. — Гарри, — наконец тихо сказала она, подходя и опускаясь на корточки перед его креслом, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты не сделал ничего плохого. Ты не знал. Ты искал… ты искал то, чего был лишен. Немного тепла. Немного понимания. Она осторожно положила руку на его сжатые кулаки. — А то, что ты чувствуешь сейчас… это не неправильно. Это сложно. Это невероятно сложно. Но чувства не делятся на правильные и неправильные. Они просто есть. Ты провел ночь с человеком, который показал тебе другую свою сторону. Сторону, которую он, возможно, никогда и никому не показывал. И тебе понравилась эта сторона. Тебе понравилось то, как он относился к тебе в тот вечер. В этом нет твоей вины. Она вздохнула, выбирая слова. — И его реакция… Гарри, представь, каким шоком это должно было стать для него. Он годами выстраивал вокруг себя стену. А ты… ты случайно разрушил ее за одну ночь. Он испугался. Не тебя. А себя самого. Того, что он позволил этому случиться. Вдруг на первом этаже громко хлопнула входная дверь, и по лестнице послышались тяжелые, уверенные шаги и довольный голос Рона: — Гарри? Гермиона? Вы где? Мама прислала пирог с мясом и почками! Еще теплый! Идите есть, пока я все не съел! Разговор был окончен. Магия момента растаяла, словно дым. Гарри быстро вытер лицо рукавом и сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть какое-то подобие равновесия. Гермиона встала, ее взгляд говорил: «Это не конец. Мы еще поговорим». Рон ввалился в библиотеку, сияющий, с большим дымящимся пирогом на тарелке. — Что это вы тут такие тихие? Сговорились против меня? — он хохотнул, совершенно не замечая напряженной атмосферы в комнате. — Идите же, а то остынет! Гарри силой заставил себя улыбнуться и подняться с кресла. — Идем, — сказал он, и его голос прозвучал на удивление нормально. — Умираю с голоду. Он последовал за Роном вниз, на кухню, где пахло вкусной едой и домашним уютом. Но его мысли были далеко. Они были в темном баре, в незнакомой спальне, в глазах человека, который был для него самой большой загадкой в жизни. И в душе у него, после разговора с Гермионой, стало хоть на каплю легче. Он был не один со своим смятением. И возможно, всего лишь возможно, его чувства не делали его предателем или извращенцем. Возможно, они просто делали его человеком. Трапеза прошла шумно и почти по-семейному, благодаря неуемной энергии Рона и его восторженным рассказам о министерских почестях, от которых Гарри так ловко увиливал. Гарри механически кушал теплый, сытный пирог, поддакивал и даже улыбался в нужных местах, но его мысли витали далеко-далеко. Он ловил на себе понимающий, чуть грустный взгляд Гермионы и был ей безмерно благодарен за то, что она не стала поднимать болезненную тему за столом. Когда последние крошки были съедены, а Рон, довольный и сонный, повалился на диван в гостиной, заявив, что «вся эта мозговая возня не для его светлой головы», Гарри и Гермиона молча, по обоюдному согласию, вернулись в тишину библиотеки. Дверь прикрыли, оградив себя от мирного посапывания, доносившегося из-за угла. Теперь не было нужды в осторожных подступах. Воздух между ними все еще вибрировал от откровенности, случившейся до прихода Рона. Они снова устроились в креслах друг напротив друга, и на этот раз Гарри чувствовал себя не так скованно. Словно прорвавшийся нарыв, большая часть яда вышла, оставив после себя пустоту и ноющую рану, но уже чистую. — Он прав, — тихо произнес Гарри, глядя на потухший камин. — Это и вправду «мозговая возня». Такая, что голова раскалывается. — Это не возня, Гарри, — мягко поправила Гермиона. — Это… переосмысление. Ты пересматриваешь всю свою жизнь, все свои убеждения об одном конкретном человеке. Это болезненно и требует огромных душевных сил. — Я просто не знаю, что с этим делать, — признался он, и в его голосе слышалась усталая беспомощность. — Эти мысли… они ко мне сами лезут. В самых неожиданных моментах. Я вижу ворону за окном и думаю о его мантии. Чую какой-то пряный запах от зелий в аптеке — и вспоминает тот парфюм, что был от него в баре… Я схожу с ума, Гермиона? — Нет, — она ответила без тени сомнения. — Ты не сходишь с ума. Ты пытаешься смириться с тем, что твое восприятие человека, которое строилось годами, в одно мгновение перевернулось с ног на голову. Твой мозг просто пытается найти этому новому знанию место, перебрать все старые воспоминания и примерить к ним новые факты. Это естественно. Она помолчала, давая ему переварить ее слова. — Ты сказал, что думаешь о его реакции. О том, что он, должно быть, чувствовал себя ужасно, — напомнила Гермиона. — Что ты об этом думаешь сейчас? Гарри глубоко вздохнул. — Я думаю… что, наверное, понимаю его. Немного. — Он произнес это почти извиняющимся тоном. — Представь: он всю жизнь играл роль. Роль ненавистника, роль злобного хранителя тайн. Он хоронил свои настоящие чувства так глубоко, что, наверное, и сам почти в них верил. А тут… я. Сын человека, которого он презирал. Живое напоминание о его самом большом провале и самой большой боли. И он… он позволил этому случиться. Он опустил защиту. И утром ему пришлось смотреть в лицо не только мне, но и тому, кем он может быть на самом деле. И это его разрушило. Он не кричал от злости. Он кричал от страха. Он сам удивился своей проницательности. Эти мысли вызревали в нем все эти недели, и только теперь, озвученные вслух, они обрели четкость. — Возможно, — осторожно согласилась Гермиона. — Возможно, ты для него — живое доказательство того, что его стена не так надежна, как он думал. И это пугает больше всего. — Что мне делать? — спросил Гарри, и в его вопросе звучала настоящая, детская растерянность. — Я не могу просто так это забыть. Но я не могу и пойти к нему… С чего бы это? «Профессор, извините, что мы переспали, я все понял и не злюсь»? — он фыркнул горьковатым смешком. — Он просто прикончит меня на месте. И будет прав. Гермиона улыбнулась. — Тебе не обязательно что-то делать прямо сейчас, Гарри. Ты имеешь право просто… чувствовать. Прожить это. Принять, что твои чувства к нему теперь навсегда будут сложнее, чем простая ненависть. Возможно, со временем эта острота притупится. А возможно… — она замолчала, подбирая слова. — Возможно, когда-нибудь, в будущем, представится случай как-то это обсудить. Но не сейчас. Сейчас вам обоим нужно время. Ее слова подействовали на него умиротворяюще. Не нужно было срочно искать решение. Не нужно было корить себя за смятение. Можно было просто быть. — Спасибо, Гермиона, — тихо сказал он, и его голос наконец обрел какую-то твердость. — Спасибо, что выслушала. И что не назвала меня сумасшедшим. — Никогда в жизни, — она тепло улыбнулась ему. — Ты самый здравомыслящий человек из всех, кого я знаю. Просто у тебя… очень сложная жизнь. Они еще немного посидели в молчаливой, но уже не такой тягостной тишине. Гарри впервые за долгое время почувствовал, как тяжелый камень на его душе сдвинулся с места. Он не знал, что ждет его впереди, не знал, как теперь выстраивать свои отношения с прошлым и с призраком Снейпа, который теперь приобрел совершенно иные очертания. Но он знал, что он не один. И что его замешательство, его боль и его попытки понять — это не слабость. Это была сила. Сила его человечности, которая в итоге всегда оказывалась сильнее любого проклятия. Гермиона поднялась и принялась рыскать по полкам древней библиотеки Блэков, сдвигая паутину и сдувая пыль с потрепанных корешков. Ее пальцы скользили по книгам с той уверенностью, которую она обретала только здесь, среди знаний. — Вот, Гарри, смотри! — воскликнула она наконец, с трудом вытаскивая огромный фолиант в потершейся кожаной обложке с тиснением, которое почти стерлось. — «Морские пучины и магические связи: о рождении пар в мире волшебников»… Звучит многообещающе. Она распахнула книгу, и страницы пахнули временем, пылью и чем-то еще — озоном, словно после грозы. Они уткнулись в сложные гравюры, изображавшие переплетенные светящиеся нити, и схемы, напоминавшие астрологические карты, но куда более сложные. Прошло полчаса напряженного чтения, прерываемого лишь шепотом Гермионы, произносившей заклинания для перевода древних рун. Наконец она оторвалась от книги, ее глаза горели азартом первооткрывателя. — Гарри, это невероятно! — выдохнула она. — Это… это целая забытая ветвь магической теории. Речь не совсем о «морских парах» в прямом смысле, это скорее метафора. Магия… она создает два вектора, две фундаментальные силы, которые стремятся друг к другу для создания новой жизни и баланса. Она провела пальцем по тексту. — Вот этот, — она указала на символ, напоминающий заостренный щит, — называют **Арнос**. Он олицетворяет оплодотворяющее начало, защиту, внешнюю силу, импульс. А этот… — ее палец переместился на сложный знак, похожий на спиральную раковину, — **Сонра**. Принятие, вынашивание, внутренняя трансформация, глубина. Гермиона подняла на Гарри взгляд, полный изумления. — И самое главное… здесь говорится, что эти вектора не привязаны жестко к полу. Магия сама выбирает, кто в паре будет Арнос, а кто — Сонра. И… мужчина, выбранный как Сонра, *может* выносить и родить ребенка. Его собственная магия создает вокруг зародыша защитный кокон, некий энергетический аналог матки, где и зарождается новая жизнь. Роды происходят, когда магия достигает пика, буквально размыкая этот кокон. Она перевела дух, осознавая вес своих слов. — Но это невероятно редко. Даже в 1700-х годах, когда эта книга была написана, такие пары — истинные Арнос и Сонра, соединенные самой магией, а не общественными условностями, — были диковинкой. Что уж говорить о нашем времени… Скорее всего, это просто сочли бы странной магической аномалией или вымыслом. — Но как они… находят друг друга? — тихо спросил Гарри, сердце его бешено колотилось. — Здесь говорится, что магия сама ведет их друг к другу, — задумчиво проговорила Гермиона, снова глядя в книгу. — Это не мгновенно. Это постепенное притяжение. Сначала их магии резонируют на расстоянии, вызывая непонятное беспокойство или, наоборот, странное спокойствие в присутствии друг друга. Потом… потом магия начинает «выбирать самого достойного» для роли Сонра. Того, чья внутренняя сила, чистота намерений и глубина души достаточны для того, чтобы вынести такое чудо и такую жертву. Это величайший дар и величайшее доверие магии. Она замолчала, осмысливая все это. Затем ее взгляд стал острым, аналитическим. — Гарри, если эта теория верна… то то, что произошло между тобой и профессором Снейпом… это не случайность. И не просто совпадение желаний. Это могла быть сама магия. Та самая сила, что свела вас в том баре. Она искала пару. Она искала носителя для Сонра. И она выбрала… тебя. Она посмотрела на него с новой, пронзительной серьезностью. — Твоя путаница в чувствах, твое тяготение к нему, даже несмотря на ненависть… это могла быть не просто эмоция. Это могла быть магия, которая знала, что он — твой Арнос, еще до того, как это узнали вы сами. А его ужас утром… Гарри, он один из величайших мастеров окклюменции. Он чувствует магию на уровне, недоступном большинству. Если эта связь начала формироваться… он мог *почувствовать* это. Ужаснуться силы этого притяжения и тому, что он, всегда себя контролировавший, поддался ему. И тому, что это может означать. В библиотеке повисло ошеломленное молчание. Это было уже не про стыд или человеческие чувства. Это уходило корнями в саму основу мироздания, в древнюю, забытую магию, которая была куда мудрее и могущественнее их всех. — Значит… я не сумасшедший? — наконец выдохнул Гарри. Это значит, что магия, возможно, мудрее нас, — поправила его Гермиона. — И что то, что ты чувствуешь, может иметь причину, коренящуюся в самых истоках нашего мира. Тебе нужно время, Гарри. Время не только чтобы разобраться в своих чувствах, но и чтобы понять это… это *призвание*. Если это, конечно, оно. — Подожди, вот здесь… — она прижала страницу ладонью, ее глаза пробежали по строчкам, и ее лицо озарилось новым пониманием. — Да, я так и думала! Магия — это не тиран, она не создает чувства из ничего. Она… усиливает то, что уже есть. Она посмотрела на Гарри, ее взгляд был ясным и сосредоточенным. — Здесь говорится, что для зарождения связи между Арносом и Сонрой уже должна существовать основа. Не обязательно яркая страсть или очевидная влюбленность. Это может быть что-то тоньше, глубже. Незаметная благодарность, — ее взгляд стал значительным, — уважение к силе друг друга, признание чего-то родственного в душе, даже если разум это отрицает. Принятие другой стороны, пусть и неосознанное. Она снова посмотрела в книгу, подтверждая свою догадку. — Магия лишь подталкивает, — продолжила она, — как садовник, который поливает уже посаженные семена. Она усиливает это слабое притяжение, заставляет его резонировать сильнее, ведет партнеров друг к другу, чтобы помочь им преодолеть все преграды — гордость, страх, старые обиды. Она выбирает пару не по принципу «кто лучше», а по принципу «чьи души уже нашли едва уловимый отклик друг в друге». Гермиона отложила книгу и сложила руки на коленях, глядя на Гарри с бездной сочувствия в глазах. — Понимаешь, что это значит, Гарри? Это не магия заставила тебя чувствовать то, чего нет. Она взяла то малое, что уже тлело где-то в самом глубине — возможно, твое невольное уважение к его мастерству, его храбрости, его жертве… или его подсознательное признание твоей силы, твоей воли… — она сделала паузу, — и дала этому силу. Дала этому голос. Она не создала связь. Она ее *обнажила*. Сделала видимой и неотвратимой. Она вздохнула, и ее голос стал еще тише. — А его реакция… его ужас… Теперь он обретает новый смысл. Он мог чувствовать не только силу этой связи, но и то, что магия откликнулась на что-то *реальное* в его собственной душе. На какую-то частицу, которая, возможно, была к тебе благодарна. Или тебя признавала. И это могло пугать его больше всего на свете. Не сама магия, а то, что она раскрыла в нем самом.