Неприязнь-связь/ отвращение -любовь

Комната в Гринготтсе была тихой, уединенной. Золотистый свет магических сфер мягко освещал ее, отражаясь в серебряных узорах на стенах. Гарри сидел на краю кровати, уже привыкая к новому, но уже знакомому весу кулона с ивой на груди. Северус стоял у окна, спиной к нему, его силуэт казался напряженным, даже несмотря на прошедшие через него трансформации. Тишина между ними была густой, насыщенной невысказанным. Это была не неловкая тишина, а скорее ожидающая, полная понимания, что сейчас произойдет нечто важное. Северус обернулся. Его черные глаза, теперь лишенные привычной стены льда и яда, были полны сложной смеси эмоций — вины, страха, надежды и той самой, неподдельной нежности, что так поразила Гермиону. — Поттер… Гарри, — он поправился, и его голос, обычно такой резкий и язвительный, звучал непривычно тихо и хрипло. — Есть вещи, которые я должен сказать. Тебе… и себе. Пока у нас есть эта минута покоя. Он сделал шаг вперед, но не сел, словно не чувствуя себя вправе занимать место рядом. — Все, что происходило между нами все эти годы… моя ненависть, унижения, которые я на тебя изливал… — он с трудом сглотнул, и его взгляд упал на пол. — Это не было… настоящим. Вернее, не полностью настоящим. Он заставил себя поднять глаза и встретиться с изумрудным взглядом Гарри, который слушал, не перебивая, с серьезным, внимательным выражением лица. — На меня годами воздействовали зельями, ментальными закладками, заставляя ненавидеть тебя. Заставляя видеть в тебе лишь тень твоего отца. И я… я поддался. Я позволил этой ядовитой лжи стать моей правдой. И за это… за все те страдания, что я причинил тебе, я буду ненавидеть себя до конца своих дней. Он сделал паузу, собираясь с духом, чтобы произнести самое трудное. — Но даже сквозь эту пелену ненависти… что-то пробивалось. Что-то, чему я не мог найти объяснения. То самое притяжение, о котором говорится в книгах. Оно было всегда. И оно пугало меня до полусмерти. Потому что я не понимал его. А то, чего я не понимал, я предпочитал уничтожать. Он рассказал ему все. О своих тайных визитах в «Залив». О том, как впервые увидел его там — не «Поттера», а одинокого, красивого юношу, который привлек его внимание. О той ночи, которая стала для него одновременно и величайшим счастьем, и величайшим кошмаром. — Я не узнал тебя тогда. Вернее, не позволил себе узнать. Я видел только то, что хотел видеть — возможность забыться, почувствовать себя просто мужчиной, а не учителем или шпионом. А утром… мой мир рухнул. Я увидел тебя и… ощутил не только стыд, но и животный ужас. Ужас перед силой того притяжения, что заставило меня переступить через все свои принципы. И я выгнал тебя. Самый подлый, самый трусливый поступок в моей жизни. И затем он поведал о самом сокровенном. О том, что было после. О приказе Дамблдора следить за ним. О долгих неделях наблюдений за домом Дурслей. — Я видел, как с тобой обращаются. Видел твое одиночество, твое упрямство, твою тихую силу. И моя ненависть… она начала таять. На ее месте появилось нечто другое. Нечто пугающее и неизбежное. Я начал… *чувствовать* тебя. Не как ученика, а как… — он замолчал, подбирая слова. — Как того самого юношу из бара. Я начал искать оправдания, чтобы просто смотреть на тебя. И тогда я совершил еще один постыдный поступок. Он замолчал, его щеки слабо покраснели, что было совершенно несвойственно Северусу Снейпу. — В день, когда за тобой приехал Уизли… я украл твою майку. Ту самую, серую, в которой ты работал в саду. — слова вырывались с трудом, будто он признавался в самом ужасном преступлении. — Она пахла тобой. Солнцем, потом, простым мылом… и чем-то еще, что было просто *тобой*. И я… я не мог выбросить ее. Я прятал ее, как самый жалкий вор, и ночами, когда становилось невыносимо, я доставал ее и… — он сдавливающе сжал виски пальцами, не в силах продолжать. Он глубоко вздохнул, заставляя себя закончить. — Она была моей единственной нитью к тебе. К тому, что я чувствовал, но не смел признать. К тому счастью, которое я сам же и разрушил. И теперь… теперь я понимаю, что это была не просто кража. Это был зов. Зов моей магии, которая уже тогда знала то, что мой разум отказывался принять. Что ты — моя вторая половина. Мой Сонра. Он умолк, опустошенный и беззащитный, стоя перед Гарри и ожидая его приговора. Он выложил все свои самые темные, самые постыдные секреты, не оправдываясь, а просто констатируя факты. Готовый принять любую его реакцию — гнев, отвращение, насмешку. Но приговор не последовал. Вместо этого Гарри медленно поднялся с кровати, подошел к нему и, не говоря ни слова, обнял его. Северус замер, ошеломленный. Его тело напряглось от неожиданности, но затем… затем расслабилось, поддаваясь этому простому, человеческому прикосновению. — Я тоже думал о той ночи, — тихо проговорил Гарри, его голос был глухим от эмоций. — Все лето. И я тоже не понимал, что чувствую. Только я… я помнил все хорошее. Танцы. Смех. Того мужчину, который был со мной тогда. А утром… я испугался. Но не тебя. А того, что все это было ошибкой, обманом. Мне было так же страшно и одиноко. Он отступил на шаг, глядя Северусу прямо в глаза. — Спасибо, что сказал мне. Спасибо за правду. И… — он смущенно улыбнулся, — я прощаю тебя. За все. Потому что теперь я знаю, что это был не совсем ты. В этот момент последние осколки льда в душе Северуса Снейпа растаяли окончательно. Он не стал говорить многословных благодарностей. Он просто кивнул, и его рука легла на плечо Гарри, сжимая его с такой силой, в которой была вся его благодарность, все его обещание быть лучше. Они стояли так посреди тихой комнаты в Гринготтсе — бывшие враги, жертвы одних и тех же махинаций, а теперь — Арнос и Сонра, нашедшие друг друга сквозь толщу лжи и боли. Их молчание было красноречивее любых слов. Гарри медленно, почти боясь спугнуть хрупкое равновесие между ними, коснулся руки Северуса. Его пальцы легли на прохладную кожу, и он почувствовал, как та вздрогнула под его прикосновением, но не отстранилась. — Знаешь… — начал он, и его голос звучал тихо, смущенно, будто он признавался в чем-то постыдном. — Я ведь понял свои чувства, наверное, самым нелепым и дурацким способом. Он опустил взгляд, сконцентрировавшись на их руках — своей, более смуглой и покрытой шрамами, лежащей на бледной, исхудавшей кисти Северуса с длинными пальцами. — Мне снились сны, — выдохнул он. — Не кошмары про Волдеморта или… или тех, кого я потерял. А… хорошие сны. — Он горько усмехнулся. — Хотя тогда они казались мне кошмарами. Потому что в них был ты. Он заставил себя продолжать, чувствуя, как жар разливается по его щекам. — Там мы снова были в том баре. Танцевали. Смеялись. И… и все было так же прекрасно, как в тот вечер. А потом я просыпался и помнил твое лицо утром. Твой ужас. И мне было так больно и стыдно, что я ненавидел себя за эти сны. Думал, что со мной что-то не так. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом для самой сложной части. — А потом… потом я рассказал все Гермионе. И она… она нашла в библиотеке Блэков эту странную книгу. Про «морские пучины» и магические связи. Про Арноса и Сонру. — Он посмотрел на Северуса, и в его глазах читалось до сих пор не угасшее изумление. — И все… встало на свои места. Как будто кто-то вставил наконец последний кусок пазла в моей голове. Я понял, что то притяжение, что я чувствовал к тебе… даже сквозь всю ненависть… оно было не моим воображением. Не ошибкой. Оно было… настоящим. Более настоящим, чем что-либо еще в моей жизни. Его слова лились теперь свободнее, обнажая самую свою суть. — Книга говорила, что магия не создает чувства из ничего. Она лишь усиливает то, что уже есть. Какую-то… основу. И я начал вспоминать. Не только плохое. Я вспомнил, как восхищался твоим мастерством в Зельеварении, даже когда ненавидел тебя. Как… как в глубине души признавал твою силу, твою храбрость, когда ты годами играл роль шпиона. — Его голос дрогнул. — И я подумал… а что если ты тоже что-то чувствовал? Что-то похожее? Какую-то частицу, которая… признавала меня? И это пугало тебя так же, как и меня? Он умолк, его изумрудные глаза, полные надежды и страха, искали ответа в темных, бездонных глазах Северуса. Северус слушал, не двигаясь, затаив дыхание. Каждое слово Гарри било прямо в цель, отзываясь эхом в его собственной душе. Он видел не просто юношу, пытающегося объясниться. Он видел того самого Сонру, чья магия нашла отклик в его собственной еще до того, как их разум что-либо понял. Когда Гарри заговорил о своих снах, о стыде за них, Северус почувствовал острую, режущую боль в груди. Он представлял себе это: Гарри, одинокий и запутавшийся, просыпающийся в слезах от снов о том единственном моменте счастья, которое он, Северус, так грубо отнял. А когда Гарри заговорил о книге, о понимании, что их связь реальна и основана на чем-то настоящем, лед в душе Северуса растаял окончательно. Это было не просто принятие. Это было *узнавание*. Гарри прошел тот же путь осознания, что и он, только с другой стороны. От отрицания и стыда — к принятию и пониманию. И самое главное — Гарри понял его. Понял его страх. Понял, что та «частица», которая признавала Гарри, существовала и в нем, Северусе, и именно она так пугала его. Северус не нашел слов. Все слова казались слишком мелкими, слишком невыразительными для того, что он чувствовал. Вместо этого он поступил инстинктивно. Он перевернул свою руку так, чтобы их ладони соприкоснулись, и сомкнул пальцы, мягко, но firmly обвивая пальцы Гарри. Это был не просто жест. Это был молчаливый ответ. Признание. Подтверждение. Да, я тоже чувствовал. Да, я тоже боялся. Да, теперь я понимаю. В его темных глазах, обычно скрывавших все эмоции, теперь читалось все: и боль за пережитые Гарри муки, и изумление перед мудростью магии, сверившей их вопреки всему, и та самая, тихая, всепоглощающая нежность, что заставила его украсть ту дурацкую майку. Он поднес их сцепленные руки к своей груди, прижимая ладонь Гарри к тому месту, где билось его сердце — сердце, которое теперь наконец-то beat в унисон с другим. — Дурацкие сны, — наконец прошептал он, и его голос был низким и срывающимся, но в нем не было насмешки. — И дурацкая книга. — В углу его рта дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — Но они привели тебя сюда. Ко мне. И для этого я готов простить им их… дурацкость. В его словах не было сарказма. Была лишь глубокая, безмерная благодарность. Благодарность за то, что Гарри не сдался. За то, что искал ответы. За то, что нашел в себе силы понять и простить. Они стояли, держась за руки, в тишине комнаты, и их магии, наконец-то свободные от пут лжи и манипуляций, сплетались вокруг них в немом, прекрасном танце. Не нужно было больше слов. Все было сказано. Все было понято. И принято. Мгновение между ними было идеальным, хрупким и бесконечно ценным. Северус, ведомый порывом, который был сильнее всех его страхов и сомнений, медленно поднял вторую руку. Его пальцы, обычно такие резкие и точные в движениях, теперь двигались с почтительной осторожностью. Он коснулся виска Гарри, проводя большим пальцем по линии скулы, затем его рука скользнула вверх, погружаясь в короткие, теперь уже знакомые пряди волос цвета секвойи. Его взгляд был прикован к губам Гарри, а его собственные губы чуть приоткрылись в немом вопросе, в готовности стереть всю боль прошлого одним прикосновением. Гарри замер, его дыхание застряло в горле. Он видел решимость в глазах Северуса, видел, как те темные бездны наполнялись теплом и желанием, и его собственное сердце заколотилось в ответ, готовое принять этот долгожданный, исцеляющий поцелуй. И в этот самый миг дверь с резким скрипом распахнулась. — Я только что говорил с гоблинами насчет… — громкий, властный голос лорда Элдреда Принца оборвался на полуслове. На пороге замерла внушительная фигура старика. Его острый взгляд мгновенно оценил обстановку: двух мужчин, стоящих вплотную друг к другу, сцепившиеся руки, вторую руку Северуса, запрокинутую в волосах Гарри, и ту напряженную, электрическую атмосферу, что витала между ними, которую можно было разрезать ножом. На лице Элдреда мелькнула быстрая, едва уловимая тень смущения, моментально смененная привычной маской невозмутимости. Он фыркнул, больше похоже на короткий, одобрительный звук. — …Походу, мне нужно зайти чуть позже, — произнес он сухим, ровным тоном, без тени извинения. Развернулся на каблуках и вышел, притворив дверь с таким же громким щелчком, как и открыл. Дверь закрылась, оставив их в гробовой тишине. Напряжение момента разрядилось, сменившись неловким, оглушительным смущением. Северус медленно, будто обжегшись, опустил руку из волос Гарри. Гарри отступил на шаг, его щеки пылали ярким румянцем. Они избегали смотреть друг на друга, чувствуя себя подростками, пойманными родителями за недозволенным занятием. Воздух, секунду назад наполненный страстью и нежностью, теперь казался густым и неудобным. Что теперь делать? Как вообще комментировать подобное? И вдруг тишину разорвал звук, которого Гарри никогда раньше не слышал. Тихий, низкий, идущий из самой глубины груди… смех. Он поднял глаза и увидел, что Северус стоит, опустив голову, а его плечи слегка вздрагивают. Звук повторился — это был настоящий, беззвучный, давящийся смех, полный невероятного облегчения и иронии над всей абсурдностью ситуации. Гарри не удержался и фыркнул в ответ. А потом еще раз. И вот они уже оба стояли и смеялись — тихо, с истеричными нотками, смывая смущение и остатки напряжения этим неожиданным, целительным release. — Ну что ж, — прохрипел наконец Северус, вытирая выступающую на глазах слезу — слезу смеха, а не горя. — Думаю, теперь он точно уверен в природе наших отношений. Его слова, произнесенные с той самой, едкой усмешкой, но лишенной теперь яда, развеяли последние остатки неловкости. Гарри улыбнулся, широко и по-настоящему. — Да уж, — согласился он. — Думаю, скрывать уже точно нечего. И в этот раз, когда Северус снова шагнул к нему, уже не было места ни сомнениям, ни страху, ни внезапно появляющимся родственникам. Было только они двое и их тихий, счастливый смех, сливающийся воедино наконец-то обретенного поцелуя.