Priest are you there?

Полуденный свет пробивался сквозь цветные витражи, окрашивая пол в полосы красного и синего, смешиваясь на пересечениях в фиолетовый. Пахло воском, ладаном, старыми книгами и терпением — терпением, которое Рацио, сидя на деревянной скамье у алтаря, чувствовал, как песок в часах: его оставалось все меньше и меньше. Дверь исповедальни отворилась, и внутрь вошел человек, лица которого не было видно в достаточной мере из-за мелкой деревянной сетки между комнатушками. Зато нарочито вычурный и яркий аромат парфюма ударил в ноздри: приторно-сладко. Почти до тошноты, на грани. — Как я понимаю, сын мой, вы пришли очистить душу свою и искупить грехи свои? — Голос Рацио звучит ровно. Ни интонация, ни тон не выдают в нем усталость, накопленную за день. Он снова вернул взгляд в молитвенник. — Как вас зовут в миру? Незнакомец причмокивает губами, перебирая приемлемые варианты, которыми он хотел, чтобы его называли, и изрекает: — Авантюрин. А причина моего нахождения в церкви… Можно сказать что вы правы, — мягкий шепот звучит с другой стороны с ленцой. Слышится тихий стук — человек облокотился на перегородку, будто он в баре, а не в доме Божьем, — скорее, меня побудили сюда прийти. «Или ты покаешься, или проиграешь нас всех в рулетку», — явно пародируя голос более взрослого мужчины, объяснился человека за стенкой. Веритас перелистнул страницу молитвенника, который держал все это время в руках, не скрывая легкой иронии: — Значит, вы здесь не по зову сердца, Авантюрин, а по настоянию внешних обстоятельств. — А что, если это все-таки зов сердца? — ленивый тон стал чуть ниже, тише, почти заговорщицким. — Только… не к Богу. Священник наконец поднял взгляд. На секунду их глаза встретились сквозь резную решетку. Чужое лицо рябило, и в воздухе повисла странная, тягучая тишина. — Осторожнее с подобными признаниями, — ровно произнес Веритас, но пальцы на страницах молитвенника слегка дрогнули. — А вы? — голос за перегородкой стал мягче, но упорнее. — Вы сюда тоже по зову сердца пришли? Или… обстоятельства вынудили? Рацио выбрал путь простой: не идти на поводу у столь открытой провокации. Он предпочел вернуть человека к изначальной теме: — И чем вы грешили, сын мой? — спросил он спокойно, но в этом «чем» было и приглашение, и испытание. — Азарт, — ответил голос, в котором теперь слышалась не только насмешка, но и легкая усталость. — Я люблю ходить по грани. Люблю, когда монета летит в воздухе, и ты не контролируешь ситуацию. Это ощущение — будто держишь жизнь в руках… и одновременно ее теряешь. Люблю риск, даже если он неоправдан, — Авантюрин прервался, чтобы подумать. Рацио не перебивал — чувствовал, что собеседник еще не высказался до конца. — Знаешь, я всегда хотел заняться сексом в церкви. Такие острые ощущения, наверное, — как бы между делом поделился фантазией Рин. Рацио замер. Он, конечно, подозревал, что за перегородкой сидит в каком-то смысле… маргинальная личность, но чтобы настолько. — Вы давали обет безбрачия, Отец? — Не понимаю, как это относится к нашему нынешнему диалогу о вашей зависимости, Авантюрин. — Ну как же, — протянул Рин, и в его голосе зазвенела та самая лениво-хищная нотка, — любая зависимость ведь про адреналин, верно? Вот вы мне тут говорите про план, про порядок, а я думаю… вдруг вы тоже ищете острые ощущения, просто в другой обертке? Признайтесь, вы же хотите этого. Веритас сжал пальцы на своем колене. — Авантюрин, — произнес он медленно, — если вы намекаете, что нарушение святыни — это способ… испытать себя, то вынужден разочаровать: для меня такие испытания не более, чем шаг в сторону от истины. Я предам не только себя, но и Бога. — Ага, — Авгин чуть усмехнулся, — и все же вы не ответили на мой вопрос про обет безбрачия. Веритас выдохнул, словно перебирая в уме насколько продолжать этот разговор уместно. — Моя жизнь принадлежит моему призванию, — сказал он ровно. — И все мои решения — в том числе личные — подчинены ему. — Подчинены, но не отменены, — быстро подхватил Рин, словно поймал важную деталь. — Значит, технически, обета нет? — Технически, — сухо ответил Веритас, — мы все еще обсуждаем вашу зависимость. — Да, да, — Рин снова облокотился на подоконник у перегородки и помахал рукой около своего лица, словно отгонял назойливую муху, и Веритас услышал, как дерево чуть скрипнуло под его весом, — но вы ведь понимаете, что я могу переключиться на другую… форму зависимости. На ту, где мы оба окажемся участниками. И такой исход нашей с вами работы кажется мне... очень заманчивым. — Я не собираюсь быть вашей заменой казино, — отрезал Веритас и сам удивился тому, как голос его стал чуть мягче и игривее, чем он рассчитывал. С тихим стуком молитвенник вернулся на свое законное место — подставку около стены в углу. — Ох, Отец, — Рин выдохнул почти шепотом, но так, что каждое слово проникало сквозь решетку, — вы бы удивились сколько в вас азарта. И знаете, я даже думаю, что если бы перегородка не мешала… вы бы рискнули. Вас манит и волнует мысль об одноразовой связи со случайным человеком. — Сладким голосом вещает юноша. Веритас замялся, не отвечая. Ему было странно до мурашек признавать, что Авантюрин чертовски прав. Конфессионал кажется Рацио внезапно тесным, воздух — густым от ладана и чего-то еще. Он медленно подносит руку к своему воротнику, поправляя его, и вдруг замечает дрожь в пальцах. Это раздражает. Он не дрожал даже в первую ночь после того, как попал в церковь, когда одиночество казалось ему благословением, а не испытанием. Он всегда считал плотские желания… неэффективными. Лишняя трата энергии, времени, концентрации. Привык диктовать условия самому себе. Если когда-то и были мимолетные связи — они заканчивались ровно тогда, когда он решал, что пора, но это было так давно, что Рацио уже и позабыл о них. Но сейчас его тело ведет себя предательски. Кровь стучит в висках, ладони вспотели. Он сжимает кулаки, но это не помогает — под рясой тепло разливается по животу, настойчивое, неудобное. Крутит органы в тазу, и он чувствует это как никогда ярко. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох. «Это всего лишь химия. Гормоны. Импульсы. Ничего более», — успокаивает он себя. Но когда он снова открывает очи, взгляд сам собой скользит к стенке, за которой сидит Авантюрин. Который вновь подает голос: — Отец, вы когда-нибудь, чисто гипотетически… поддавались соблазнам? Хотя… — Авантюрин задумчиво протянул. Лавка под ним скрипнула. — Да нет. Для вас это, скорее, чуждо. Или абсолютно грешно. — Он усмехнулся, с прищуром глядя в плотную деревянную решетку без цели высмотреть другого человека. «Берет на слабо?» — подумалось Рацио. Он взял себя в руки, тихонько кашлянул в кулак и продолжил: — Грешно — не значит чуждо, сын мой. Исповедь — тоже риск. Признать то, что скрыто даже от себя… Разве это не сродни вашей игре? — Тогда признайтесь… вам нравится предложенный мною грех? — Слова Рина звучат с игривой подколкой, — или вы просто выполняете долг? Упираетесь с завидной силой. Рацио понизил голос, но не угрожающе, а скорее откровенно: — Долг велел мне отпустить вас с молитвой. Но… — он сглотнул, и шестеренки в его светлой голове со скрипом двинулись. Он прикинул примерное время до начала вечернего песнопения, все риски и собственную надобность на вечерней литургии. С придыханием, он все же решился. — Разве искушение не познается через сопричастность? Авантюрин прикусил нижнюю губу. Кажется, между ним и этим загадочным человеком что-то заискрило, и он готов был поставить на то, что чувствует это физически. Какавача уцепился пальцами за деревянный подоконник. — Так познайте. Как вас зовут? — Голос звучит приглушенно, в нем больше нет наигранной фальши. — Зовите меня Отец Веритас. — Дверь в комнатушку Рацио щелкнула изнутри, и Авантюрин инстинктивно повернул голову на звук. В голове уже складывались варианты развития событий. Авантюрин встает. Выходит из своего отдела и дверь исповедальни захлопывается вновь. Слышится повторный щелчок. В тесном пространстве их дыхание слышно отчетливее, чем слова. Рацио не встает со своего места, но голова его поднимается на чужой, пронизанный лоском, голос. — Ну что, отец Веритас… теперь я вижу вас куда лучше. И вам, кажется, уже не спрятаться за «сын мой», — Рин отчаянно пожирает глазами чужое тело и лицо. Пытается выцепить каждую деталь в легком полумраке конфессионала. Рацио поднимается на ноги, грозно возвышаясь над другой, небольшой фигурой. Его голос звучит словно в голове Авантюрина. — Разве я пытался? — О-о, значит, вы допускали такой исход изначально? — Авантюрину слегка неуютно из-за такой разницы в росте, но одновременно с этим внизу живота начинает теплеть. Таких крупных джекпотов он еще не срывал — Или… рассчитывали на это? Рацио слегка наклоняет голову, с таким же ответным интересом разглядывая собеседника, но без явного энтузиазма. — Вы ошиблись дверью, Авантюрин. Это не бордель. Рин приглушенно смеется, касается пальцем пуговиц на его рубашке и поправляет воротник, намеренно близко притираясь к чужому мускулистому телу, укладывая голову на крепкую, но мягкую грудь Веритаса, переходя границу дозволенного с завидной легкостью. Все священники сейчас выглядят так? Если да, то Рин готов уйти в монастырь. — А что здесь тогда? Святая-святых? — Авантюрин спросил притворно-невинно, с напускным удивлением, — или просто… очень тихая, закрытая от чужих глаз… — он с придыханием расстегивает верхнюю пуговицу черной рубашки, — комната? Веритас прикрывает глаза и делает пару глубоких выдохов и вдохов, стараясь вернуть себе контроль над ускользающей ситуацией. Он некрепко, но ощутимо сжимает запястье Рина, когда тот выводит узоры на черной ткани его рубашки пальцем. — Вы забываетесь. Я все еще могу вас отпустить с молитвой. — Но вы не хотите. — Шепчет без капли страха блондин, — иначе бы уже отпустили. Рацио замирает, ошарашенный осознанием что грешник — прав. Авантюрин чувствует, как под его пальцами учащается сердцебиение в груди мужчины. Он торжествует — но тут же сам сбивается, когда Рацио вдруг одним движением, за запястье, разворачивает его к себе спиной, прижимая к той самой перегородке грудью, через которую они общались минуту назад. — Вы предлагаете мне очень дерзкие варианты, сын мой. — Что ж… Попытаться стоило? — Авантюрин откровенно потешается. Он гнет поясницу, притирается своими выглаженными белыми брюками к чужим бедрам и блаженно закусывает нижнюю губу. Рин запрокидывает голову, глядя на Рацио снизу-вверх. С такого ракурса лицо священника кажется ему забавным: — Вы когда-нибудь трахались в этой будке? — Нет. И это называется конфессионал. — А хотите? — Вы выйдите отсюда лишь тогда, когда покаетесь в своих грехах. И лучше бы вам это сделать до вечерней литургии. У вас есть сорок минут, Авантюрин. И я настоятельно рекомендую начать исповедь сейчас. Авантюрин ухмыляется и проводит бедрами еще раз, плотнее проезжаясь по чужому телу. — Вы исповедуетесь лишь в азарте, но ведете себя как последний жиголо. — Подметил Веритас, во все глаза глядя на непристойное действие, затаив дыхание. Он бы соврал, если бы сказал, что ему не нравится: уже разгоряченное диалогом ранее тело охотно отзывается на нехитрую ласку. Авантюрин смеется тихо и ведет ягодицами еще немного, чтобы почувствовать бугорок под темными одеждами ярче. — А разве не для этого сюда и приходят? Грешить… и просить прощения. — Он намеренно замолкает, строит задумчивое лицо. — Или… только я такой смелый? И тут Рацио понимает — его выводят из себя намеренно. Откровенными манипуляциями и напускными речами. Но почему-то ведется. Не потому что глуп. А потому что… хочет? Он шипит через сжатые зубы, скорее от своего осознания, нежели от злости на юношу, все еще удерживая его за запястье на уровне его же лица, прижатого к тонкой деревянной перегородке. — Вы хотели исповеди? Тогда кайтесь. Какавача дрожит, но голос его тверд и сквозит неприкрытым, грязным флиртом: — В чем? В том, что мне нравится, как вы пахнете? Или в том… что я уже представил, как вы будете втрахивать меня в эту несчастную деревяшку? — Он смеется хрипло и тихо, и тогда терпение Рацио истлевает, как ладан в курильнице. — Хорошо. — Веритас внезапно сдается. Отпускает чужую ладонь, делает полшага назад, и все это выглядит так, словно он смирился с невыносимой личностью перед собой. Но он обескураживает блондина тем, что опускается на колени. Авантюрин сразу прогибается в пояснице и укладывается грудью на дерево исповедальни. Руки чувствуют гладкость покрытого лаком дерева, а также его запах — немного терпкий, но очень приятный. Штаны спускают с него подозрительно быстро, соизволив лишь расстегнуть ремень. Кажется, неподходящий размер одежды в этот раз сыграл ему на руку. Веритас с серьезным лицом смотрит перед собой. Анализирует взглядом хлопковые трусы с милейшими лимонами и ведет пальцем промеж проступающих под бельем половых губ. Следом за пальцем он ведет и бровью. Шумит в ушах и щемит сердце, от пальца Рацио, сквозь преграду белья, тянется тоненькая липкая нить. — Не знаю, что вы там себе навоображали, сидя по ту сторону в конфессионале… Но запасной пары исподнего у меня точно нет. — Ха-ха, как и святого? — Блондин вздрогнул. Стоило позволить себе маленькую шалость, и он уже стоит без трусов, а в самое постыдное на теле место утыкается нос с горбинкой. Снизу пахнет аппетитно. Тепло и мокро. Естественный аромат тела прельщает Рацио намного больше, чем фальшивая вуаль из духов где-то сверху. И он признает, сломав свои идеалы, что ему этого очень не хватало. Он ведет кончиком носа по складке бедра и половой губы, дышит жадно и часто, упивается ароматом обнаженной плоти и соленой влаги. Прикосновение — мягкое и неуверенное. Нежное, как первый поцелуй. Расслабленная мышца языка скользит от края лона, зачерпнув кончиком немного смазки, вверх. Смешать со слюной во рту, нагреть сильнее и провести широкой полосой по анусу — смущающий самого Рацио, но действенный метод вогнать в краску и Авантюрина. Он, сбитый с толку и немного возмущенный, по инерции кладет руки на мощную шею Рацио — чувствует под пальцами бьющиеся пульсацией вены, нежность кожи и острое адамово яблоко, что упирается в ладонь. Веритаса такой расклад категорически не устраивает: он сжимает оба запястья Авгина одной рукой так, чтобы они оказались пригвождены к дереву. Языком по влажным складкам — вверх-вниз, раз-два. Повторять, как псалмы в своей голове, из раза в раз, вложив всю душу в действо сие. Рот Отца Веритаса издает влажные звуки, и Авантюрина мурашит с новой силой, когда этот язык толкается внутрь, не встречая сопротивления. Сладко до зубовного скрежета: лоб в испарине, мокрые волосы липнут к скулам, и подкатываются глаза, когда сильная рука сжимает и мягко массирует под ягодицей, прихватывая с тем и половую губу. За тонкими деревянными стенками исповедальни разворачивалось совсем иное действо — торжественное, размеренное, полное свечного сияния и благоговения. Хор запел протяжно и высоко, каждое слово об исцелении души и покаянии тянулось серебряной нитью сквозь стены. Ладан стелился по храму, проникая даже в их тесный отсек — густой, сладковатый, щекочущий ноздри. Какавача стоит на носочках, старается изо всех сил держаться на дрожащих, сводящихся коленях. Прозрачная влага вязкими, плотными каплями оседает на пол промеж ног блондина: течет беспрерывно и сильно. Веритас щелкает по чужому крупному клитору снизу головки, и электричество звенит в венах, рассыпается колючими искрами. Юноша почти скулит, пытаясь вызволить из чужой хватки руки: ему так нужна стимуляция. Больше, чем дает Веритас. Влажный взгляд гуляет по ближайшим предметам с ним: узор на древесине, низкая скамеечка, открытый на определенной странице молитвенник, и он, лишь бы не стонать, решается: — П-простите, отец… — жадный вдох. Пальцы Рацио медленно ведут подушечками по влаге промеж половых губ вверх, еще выше. — Ибо я согреш—ИЛ?! — Авантюрин вздрагивает, его голос надламывается и звенит высокой нотой, когда он чувствует, как к изнывающей головке прикасается палец. Трет медленно, усилия недостаточно. Ощущается, словно прикосновение перышка: кончиком по оголенным нервам. — «Отриньте искушение, очистите помыслы свои…» — гулко разносился голос священника под сводами. Большое пространство храма дышало эхом: каждое слово священнослужителя подхватывалось куполами и возвращалось многоголосым откликом. Глухие удары колокольчиков и протяжные песнопения хора текли медленно, словно вязкая река. Женские и мужские голоса переплетались, поднимаясь выше и выше, будто стремились достичь самого неба. Какавача крепко сжимает зубы и мелко дрожит: даже такая ласка отзывается в теле яркими вспышками удовольствия из-за недостатка стимуляции. Он замолкает, старается справиться с перекручивающим его в спираль удовольствием, и Рацио отстраняет руку вновь. «Это похоже на изощренную пытку», — думает Рин, и в глазах его стоят слезы. Но он умный в достаточной степени, чтобы провести параллель с касаниями и своей исповедью, поэтому, собравшись духом и сфокусировавшись на молитвеннике, он продолжает: — Очисти душу мою от всякой скверны и прими меня, кающегося, в число, мх-х.. спас..ибо…Отец, спасаемых. Верую… — громкий всхлип, и следующий сразу за ним грудной стон, подхваченный и заглушенный хором снаружи исповедальни. — А-ах, Господи!... что Ты — Спаситель мой… и Искуситель… — чувств так много: хочется плакать, стонать, дергать бедрами навстречу. Сыто и жарко до невозможного, слишком много всего и невыносимо мало. — Искупитель, Авантюрин. — Лишь на мгновение отрывается Рацио для того, чтобы поправить и облизнуться. Веритас втягивает воздух носом. Его губы мокрые, по подбородку течет излишняя влага, а пальцы выглядят так, словно их держали в стакане с водой. Он дает себе передышку на несколько секунд и с возросшей жадностью приникает еще раз. В центре храма, перед алтарем, священник в длинной ризе возносил руки и ровным голосом произносил молитвы, а дети-служники меняли кадила и расставляли новые свечи. Мерцание золота и икон отражалось в глазах собравшихся — смесь веры, привычки и тихой надежды. Рина клинит. Один глаз прикрывается сильнее, чем другой. Нижняя челюсть расслабленно открывается, и он готов поклясться, что видит ангелов и слышит райские трубы в своей голове (возможно, это были тонкие женские голоса, следующие за хором). Не было еще в его жизни человека, который с таким упорством и рвением его вылизывал. Так, словно от этого зависит его жизнь. И все это величественное действо — колокольный звон, хоралы, ритм молитв — казалось, совсем не касалось того маленького отсека сбоку, где за тонкой перегородкой происходила своя «литургия», неосвященная, но не менее интересная и напряженная. Как только Авантюрин оказывается на самой грани, когда пальцы на ногах поджимаются и в ушах начинает звенеть, Веритас отстраняется. И парень готов выть от разочарования. Доведенный до предела, всклокоченный и мыльный, он почти не стоит сам, лишь опирается на Рацио. Впрочем, тот надолго на коленях оставаться не собирался. — «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят…». Веритас, переведя дух и отпустив чужие запястья, выпрямляется. Затекшие и уставшие колени хрустят, а из-за солености на губах хочется пить. У него слегка кружится голова, и он упирается ладонью в стенку исповедальни, переводя дыхание. Проходит не больше минуты, когда они наконец хотя бы немного приходят в себя, и тогда Рацио продолжает начатое. Быстро вжикает собачкой на штанах, и только потом расправляется с ремнем и пуговицей, в спешке стягивая одежду вместе с бельем до колен. Его член стоит крепко, касается черной рубашки и оставляет на ней мокрое пятно. У Рацио почти кружится голова, когда он направляет головку, плотно прижимаясь к вылизанному и расслабленному анусу. Проталкивается короткими толчками и внемлет реакции Авантюрина. Тот молчит, лишь дышит прерывисто и тяжело, признаков боли или дискомфорта не показывает. Когда руки вновь начинают чувствовать, Веритас сгребает Авантюрина в объятья, в тисках зажимая не только его грудную клетку с колотящимся внутри сердцем, но и прижатые крест-накрест к ней руки, одним движением притягивая, обездвиживая и одновременно толкаясь навстречу. Казалось, что он хотел вплавить чужое тело в себя. Таким образом Авантюрин оказался в ловушке, в которую сам себя и загнал. Все окружающее стало не столь важно: остался лишь ритм, который отбивали их тела — упругий, звонкий, завораживающий такт, в котором тонули мысли и цвели чувства. Постепенно толчки сменялись. С медленных и осторожных на глубокие, и только затем — быстрые. Рацио словно прощупывал почву, пытался понять, что нравится Авантюрину больше. Следил чутко за его реакциями: за тем, как дыхание становится поверхностнее и чаще, как подрагивают руки, прижатые к груди, и опускается голова. Ягодицы под чужими бедрами вязкие из-за пота и слюны. Липнет кожа к чужой плоти, тянется слегка, как смола. Яркими белыми пятнами блестит на свету. Веритас прижимается губами к влажному затылку юноши, раздвигая носом вьющиеся волосы. Дышит жадно, целует исступленно. Отдается процессу целиком. Благословит тело Авантюрина, словно Господа Бога своего. Между бедер провисают мостики из прозрачной смазки. Растягиваются в паутинном узоре к половым губам и клитору, невидимыми нитями курсируют до бедер Веритаса, что держит свой собственный ритм. «Как же грязно», — думает Рин, и рот его распахивается в хрипящем звуке, который тонет в набирающих скорость глухих шлепках кожи о кожу. — А-хх, блядь! — В сердцах скулит он и жмурится. Рука мужчины на его клиторе до страшного умелая: трет пальцами, несильно сжимает, подхватив под головкой, и оттягивает капюшон к лобку. Хор за дверями взял новый аккорд — светлый, возвышенный. И лучше момента для кульминации не придумать: Рацио толкается в последний раз, утыкаясь лбом в сгиб шеи блондина, и мычит протяжно, покуда густое семя заполняет любовника. Дыхание Веритаса, еще недавно сдавленное и хриплое, выровнялось. Превратившись в ленивые клубы пара, оно конденсатом оседает на коже юноши. Авантюрину не потребовалось многого, чтобы разделить идиллию со священником: пальцы, сжимающие основание клитора, и его пульсирующий член глубоко внутри. Оргазм пробивает не неожиданно — это, скорее, закономерность, к которой он был готов. Ноги напрягаются, пока он стоит на носочках. Мышцы сжимаются на несколько секунд, и вот уже по внутренней стороне бедер стекает прозрачная жидкость, смешиваясь с уже натекшей и испачкавшей кожу, смазкой. Капля за каплей, она просачивается промеж досок пола исповедальни. Лицо Авантюрина красное, глаза слезятся. Слегка подрагивает тело, согреваемое в теплых объятьях, ослабивших свою хватку. — Ты как? — Вопрошает Веритас, выходя из ослабшего тела. Голос, обычно такой четкий и твердый, сейчас звучит приглушенно, прямо над самым ухом Авантюрина. Его ладонь, тяжелая и теплая, не спеша проводит по взмокшей спине блондина, смахивая капли влаги, будто стирая следы только что отгремевшей бури. Другой рукой он поправляет прядь, липнущую к виску Авантюрина, и пальцы его задерживаются на щеке, касание почти что невесомое, проверяющее реальность. Авантюрин едва дышит. Грудь медленно опадает, вбирая воздух, который кажется таким густым, что его можно жевать. Он медленно, будто с огромным усилием, разлепляет слипшиеся из-за влаги ресницы, и мир появляется перед ним расплывчатым, затуманенным, как сквозь запотевшее стекло. — Кажется, я узрел лик божий… — выдыхает он, и голос его — хриплый шелест, обрывок чего-то бывшего громким. Он медленно моргает, фокусируя взгляд на чертах лица над собой, повернув голову. — А, нет. Это всего лишь ты. — Не шепчет, почти мурчит. — Хватит острить, — хрипло бросает Веритас, но пальцы нежно касаются чужих плеч, чтобы усадить парня на низкую лавочку конфессионала и опуститься перед тем на одно колено, натягивая на покрытые мурашками и смесью жидкостей ноги белье и штаны, приводя юношу в порядок. — Ох, вау, Отец Веритас, не знал, что мы настолько далеко зашли в наших отношениях, но я согласен~ — Авантюрин кокетливо протягивает Рацио ладонь, перебирая пальцами в воздухе. — Дурак, — выдыхает Веритас, но вместо строгости в голосе звучит что-то другое — усталое, теплое, нежное. Его пальцы задерживаются на щиколотке Авантюрина чуть дольше, чем нужно, и поднимаются выше по голени, бережно оглаживая остроту коленной чашечки. — Ты удивляешь меня сегодня. Вечно же кучу всяких цацок на себе носишь. Решил соответствовать антуражу церкви? Авантюрин чуть запрокидывает голову к стенке, в полумраке глаза его блестят — насмешка там смешивается с ожиданием. Он сжимает протянутую ладонь священника и, не сводя взгляда, проводит большим пальцем по костяшкам. — А что? Ревнуешь, что я обручальное кольцо сегодня не надел? Это было бы кощунство — ходить как звенящее и брякающее недоразумение в стенах дома Божьего, — его голос смешливый, но преисполненный любви и трепетной нежности к мужчине напротив. — А еще ты из роли вышел, — уже шепотом подсказывает парень. Снаружи тянется протяжный хорал, голоса сливаются в единый светлый поток, а в их маленьком пространстве дышать становится трудно. Воздух густ от запаха ладана и жара чужого тела. Веритас кашлянул в кулак, возвращая к себе сосредоточенность и напускную суровость. Выпрямившись и подобрав упавший на пол молитвенник, он протянул тот юноше. — Что ж. Надеюсь, теперь вы переосмыслите приоритеты в своей жизни и ступите на дорогу благих намерений и правильных решений, Авантюрин. — Хмыкнул Рацио, оставляя в руках парня книженцию. Промеж страниц белела бумажка. Рин не удержался — раскрыл книгу наугад и увидел набор цифр, выведенный уверенным почерком чужой руки. — И что тут у нас? — прищурился он, медленно вытаскивая клочок бумаги. — Святой пароль от райских врат? Рин вертел в пальцах бумажку, глядя на цифры так, будто перед ним был древний шифр. — Может, это все-таки твой номер телефона, падре? — лениво протянул он, облокотившись на скамью. Рацио тяжело вздохнул, но уголки его губ дрогнули. Он утянул молитвенник из чужих рук и закрыл тот, щелкнув им, как театральным реквизитом. Авантюрин ткнул бумажкой в грудь Рацио. — Так чей же это номер? Настоящий? Или тоже часть реквизита? Рацио посмотрел прямо в его глаза. Взгляд был усталым, но теплым. — Настоящий, просто запасной, — признался он после паузы. — Потому что мне захотелось, чтобы игра не заканчивалась здесь, в этих стенах. К тому же, стоит ли мне упомянуть, что это стоило мне немалых усилий? — Рацио помахал в воздухе книжонкой, которую держал в руке. — Что ты имеешь в виду? — Авантюрин по-птичьи склонил голову набок, недоумевающе хлопая глазами. — Я к тому, что мне пришлось уговаривать настоятеля дозволить мне провести мою «Неимоверно важную исследовательскую работу на тему влияния религии на социум в современности», — Веритас выделил сказанное кавычками из пальцев, — прикрываясь своими докторскими. — Да брось, весело же получилось, разве нет? — Какавача потянулся, все еще сидя на скамейке, и спрятал бумажку в карман. — Ага, очень. Особенно учитывая то, что мне придется накорябать хотя бы незначительную статейку на вышеупомянутую тему, а так — да, очень весело, — Рацио опять начинает бубнить, но скорее для вида. — Ну не дуйся. Ты задал очень конкретный вектор нашего дальнейшего времяпрепровождения дома сегодня вечером. Будет, конечно, не так адреналиново, но я уверен, что не хуже. Но спасибо вам, Отец Веритас, за такую отчаянную жертву, я очень это ценю… — Рин приподнялся, опираясь руками на подоконник у резной перегородки промеж комнатушек, — Уф, у меня коленки дрожат. — Во-первых — это была твоя идея разнообразить нашу семейную жизнь ролевыми играми, во-вторых — черт меня дернул на нее согласиться. — Веритас хмыкнул, прислушиваясь к шуму голосов за дверью. Сначала хор, затихающий где-то вдалеке, потом — приглушенный говор прихожан, шуршание обуви по каменному полу. Атмосфера становилась все менее торжественной и все более бытовой. — Так. Нам нужно улизнуть отсюда. По-тихому, — Рацио, глядя в небольшую щель двери, оповестил юношу. — Прихожане уже начинают расходиться. Рин подался ближе, будто заговорщик. — Ты только представь их лица, если узнают, как святой отец проводил «исповедь» для такого грешника, как я. Хочу заметить, что ваши методы чересчур действенны, Отец. — Замолчи, — прошептал Веритас, хотя уголок его губ дрогнул. Остаточный румянец на скулах и ушах все еще виднелся в приглушенном свете. — Еще кто-нибудь услышит. Перед выходом Рацио вернул молитвенник на подставку и только затем приоткрыл дверь чуть шире и замер: мимо как раз проходила пара пожилых женщин, обсуждая цену свечей. Подождал, пока их шаги растворились в эхе, затем жестом подозвал Рина. — Быстро и без шума, — скомандовал он. Авгин кивнул и сдавил губы, сдерживаясь, чтобы не хихикнуть. Они вышли в полутемный коридор, скользнули вдоль стены, стараясь не привлекать внимания, и с общей толпой прихожан выскользнули на свежий воздух. — Знаешь, не хочу показаться драматичным, но, возможно, священнослужители будут в ярости, заметь они следы нашей игры. А они, будь уверен, заметят. Я там знатно наследил на скамейке… До сих пор течет, знаешь ли. — Не переживай, дома приготовлю тебе ванну с уточками, — Рацио нежно поцеловал Авгина в висок, переплетаясь с ним пальцами и направляясь в сторону сквера, через который они пришли. — И с персиковой пеной? — И с персиковой пеной.