Я могу здесь купить кофе?

— Чонхо, ты такой молодец! — прелестная брюнетка, откидывая прядь от лица, наклонилась и поцеловала его в щеку, потом стерев пальчиком красный след. — Поздравляю, — его хлопнул по плечу коллега. Чонхо всем улыбался, огладывался по сторонам, задерживая взгляд то на обстановке, то на людях вокруг, особо не цепляясь ни за что. Он только что официально выиграл грант, его проект одобрили, теперь он будет не просто выдающимся работником, теперь он сможет занять пост возле начальника. Всем поулыбавшись, приняв десяток рукопожатий и поклонившись еще столько же, Чонхо почувствовал, как его за локоть, оттягивая ткань пиджака, потянули назад. Друг, помахав в воздухе пачкой сигарет, кивнул в сторону балкончика. Он с радостью пошел за ним. Холодный воздух сразу же обдал их, конец зимы выдался на удивление снежно-морозным, но Чонхо было все равно, он стоял рядом с блондином, что был чуть ниже, и услужливо поджигал сигарету, даже не обращая внимания на дрожащие плечи. Друг, облокотившись о перила, смотрел точно ему в глаза. — Ну и как? — сигаретный дым полетел в лицо Чонхо. — Охренительно, знаешь, — тот уперся ладонями в ледяные перила балкона и тут же с шипением их убрал. Ненавидел он холод. — Маленький Чон-ни замерз у нас, — друг, затянувшись последний раз, выкинул окурок прямо с двадцатого этажа, и взял в свои ладони чужие холодные пальцы. Чонхо оробел. Каждый такой закидон от его друга отзывался глубоко в его сердце и душе одним и тем же вопросом: «А чувствует ли он то же, что и я?». Парень шагнул чуть ближе и наклонился, чтобы подуть горячим дыханием на околевшие руки. Чхве, абсолютно продрогший, ведь стоял в одной рубашке, смотрел за этим действием, не отрываясь, бегая глазам по кудрям волос перед собой. — Я не настолько… — Да ладно уж, весь вон замерз, — Чонхо смущенно опустил взгляд вниз, посмеиваясь, а потом вернулся к разглядыванию темных волос своего друга. Ему всегда так хотелось запустить в них пальцы, чтобы понять, как же они могут быть такими красивыми, прямыми и струящимися? До такой степени хотелось, что, даже стоя на морозе в одном свитере, как сейчас, ему становилось жарковато. — Слушай, — он решил, что сегодня — именно тот день, чтобы поговорить, он теперь глава компании, его оценили, а друг выглядит блистательно в пиджаке и с уложенными назад шоколадными волосами. — Мм? — на него посмотрели светлые глаза снизу. — Я давно тебе хотел и думал сказать, я просто, я. — Чонхо запнулся, когда карие глаза ловко перехватили его собственный взгляд. — Я, кажется, понимаю, о чем, ты хочешь сказать, — друг выпрямился во весь свой немаленький рост и навис над ним. Чхве уперся взглядом в цветастую гавайскую рубашку и слегка нахмурился, потому что не узнал ее, но его лицо подняли за подбородок, и глаза прилипли уже к…зеленым? глазам напротив. — Мне неудобно, я думаю, что ты не совсем понимаешь… — Просто сделай, что хочешь, — парень мягко, тепло, уютно улыбнулся тонкими губами и тыкнулся острым кончиком носа в его щеку, — давно пора. Чонхо, набрав в легкие воздух, зажмурился и потянулся вперед, приникая к пухлой нижней губе ртом. Он пытался двинуться, обнять, но его за голые плечи схватили холодные, широкие руки, больно впиваясь в кожу ногтями. Раскрыв глаза, он увидел перед собой лишь марь вместо лица. — Боже, — и раскатистый, зловещий смех, — ты что думал, что я люблю тебя? Что я отвечу ТЕБЕ? — смех становился громче, Чонхо вырывался сильнее, но вокруг пространство мутнело, он уже и не узнавал очертания балкона, города, он не понимал, где находится, почему он только в одной футболке, если на улице глубокая зима. — Отвяжись! — Чонхо толкает друга в грудь, но тот стоит неподвижно, будто расширившись в плечах, став еще больше и выше. — Тебя не любит никто, тебя никто целовать не хочет, ты думаешь, что твой друг реально хотел с тобой быть? Он хотел быть с твоими деньгами, и то, пока ты не стал слепым и неудобным, — Чонхо прекратил попытки вырваться и широко раскрыл глаза. Перед ним всё еще была какая-то муть, похожая на туман, но сквозь него он отчетливо увидел лицо своего друга, который ответил жестким отказом на его откровенное признание в ту ночь, того, из-за которого он сбежал с вечеринки и сел в машину. — Заткнись, — Чонхо встряхнул головой и выбрался из чужих рук. Он бросился к двери, но ручка проходила сквозь его пальцы, ему оставалось только биться кулаком в стекло, но там, в просторном холле, его никто не слышал. — Ты и им особо не был нужен, — друг, переставший походить на человека, присел на корточки на перилу балкона и склонил голову. Чонхо через плечо глянул на него и начал с удвоенной силой биться в дверь, пока вспоминал, что в тот вечер за ним никто не пошел, никто не остановил его от того, чтобы сесть пьяным за руль, никто не отговорил его, никто не схватил его за руку, потому что… — им было выгоднее, что… — Меня не будет, — Чонхо еще раз стукнул по стеклу, и оно разбилось, но на звон осколков никто даже не обернулся. Все люди с неразличимыми лицами стояли, держа в руках бокалы с алкоголем, смеялись, переговаривались, но он не понимал, как они это делают, ведь ртов ни у кого не было. — Вот именно, — кто-то, так и сидящий на периле, расхохотался, разведя в стороны руки. — Оно тебе надо, а? Все равно не нужен ты тут никому. — Чего? — Чонхо повернулся к нему, словно по щелчку пальцев за его спиной театр из людей прекратился. Обняв себя за плечи, он пытался узнать хоть что-то от внешности своего друга, но глаза не могли ухватиться ни за что. — Ну, смотри, — кто бы то ни был спрыгнул обратно на поверхность балкона и подошел ближе к Чонхо, хоть тот и пытался пятиться назад. — Вот там, — он показал себе за спину, — открытый полет. Вместе спрыгнем, будет хоть какое-то веселье, я, может, и не твой дружочек-пирожочек, но всё же, хочу, как лучше! — Я не хочу я умирать, у меня… — Чонхо старательно пытался придумать аргумент, но из головы его будто вымели все причины для жизни. — Друг предал, коллеги — шакалы, любимой нет, даже кофе тебе не с кем попить после работы, да-да, оно того достойно, чтоб жить! — его обхаживали, оглаживали плечи и потихоньку подталкивали к краю. Он и не противился, переосмысливая, что, правда, ведь, а кто у него остался? — Но ведь, разве, вот так умирают? — Чонхо уперся руками в перилу балкона и заглянул вниз. Там не было ничего, пустота. А в глазах его все мутнело и двоилось, голова болела с каждым разом всё сильнее. Дышать становилось тяжелее. — А ты как думал? — ему на ухо фыркнули. — Ну, провожают как-то торжественнее что ли, — Чонхо неожиданно ловко и легко, без страха и опасений встал на перилу. Он чувствовал себя так свободно и спокойно, что ему показалось это даже странным. — Мы не на Гавайях, чтобы обряды целые проводить. Чонхо задумался. Гавайи. Почему у него такое ощущение, что он что-то забыл сделать? — Что? — он даже обернулся, смотря на нечто, стоящее на полу. — Что? — Ты сказал про Гавайи, — Чонхо отвернулся обратно и посмотрел в бездну, которая теперь начала его пугать. — И про кофе. Я, кажется, с кем-то не выпил кофе… — Прекращай, давай, — сзади засуетились и ударили по голени, но Чонхо устоял, а в нос не весть откуда ударил запах свежемолотых зерен. — Почему здесь пахнет кофе? — он присел на корточки, а затем и совсем слез на твердую поверхность, хмурясь и хватаясь за этот запах, — сигарет я твоих не чувствовал. — Слишком умный, вспоминаешь всякую чушь? — предположил некто, наступая на него, но Чонхо не обращал внимания, бегая глазами. Он посмотрел на руку, в которой вибрирует смартфон, но вот имени звонившего разобрать не мог. — Не я умный, умный — мой телефон, даже умнее… — он поднял взгляд, моргнул, и на секунду ему примерещился парень в рубашке с пальмами и в кожаной куртке. Мираж прошел, телефон из рук пропал, а он раскрыл рот, — умнее Минги. Чонхо отскочил от края к двери, в последний момент уйдя от прикосновения кого-то, кто теперь стоял перед ним с лицом его давно забытого друга, но в другой одежде, в фартуке баристы, с взлохмаченными волосами. — Минги. У меня есть Минги, — он вспоминал каждую кружку кофе, прогулку, съеденный пополам круассан, сообщения, звонки, шарф, запах кожанки, запах кофейни, мягкость его кровати. — Я должен… — Ты уверен, — его перебили и в два шага оказались рядом, прижимая за горло к стене, — что он тебя не бросит? Что ты ему всё еще нужен вот таким? — перед глазами стремительно исчезал свет, пока зрение не пропало совсем, а на запястье не почувствовался привычный кожаный ремешок трости. — Ты уверен, что он тебя любит? Чонхо перехватил трость и со всей дури стукнул не пойми кого перед собой. Ничего не видя, он на ощупь открыл дверь и выбежал прочь, сбивая столы, стулья, гремя посудой, поскальзываясь на пролитом алкоголе. Ноги сами несли его, и принесли его к выходу, в который он с радостью шагнул. Минги дергается от писка часов на руке. Они сообщают о том, что он выполнил ежедневную норму шагов на сегодня. Без интереса он опускает руку и продолжает ходить из стороны в сторону, посматривая на Чонхо. Умные часы на его руки появились только для того, чтобы оперативнее видеть уведомления от врачей, пока он будет на работе, но какой-то виртуальный умный помощник так надоела ему напоминать о важности нормы шагов в день, что Минги взялся нахаживать их по палате Чонхо. Первые пару дни, когда он только доказал, кто он и еще шугался от косых взглядов на себя, он не отходил от его кровати, разве что только принять передачку от Юнхо в виде еды и воды. Спустя почти неделю добрая и милая медсестра словами надавала ему пинков, что она не собирается еще и его от истощения лечить. Поэтому Минги обзавелся часами и ест, работает, спит, шагает по их команде. В следующие пять дней он почувствовал себя гораздо бодрее, от чего ему стало стыдно, что он успевает в такой ситуации думать еще и о себе, а не только о Чонхо. За это словесных пинков раздал ему Юнхо. Минги больше не пропускает смены на работе, не думает такие скверные мысли и вливается в ритм жизни. Единственное, ему пришлось отдать Мину на передержку к Сану. Если он может усидеть весь день на кресле, пялясь в одну точку, то собаке нужно гулять и бегать. Он подумал, что так будет лучше для всех, хоть иногда и приходя домой, ему было немного не по себе от тишины. Тогда на помощь приходил плюшевый Мартин, с которым Минги спал в обнимку. Так и прошли две недели. — Просыпайся, Чонхо-я, ты мне еще должен за тот испорченный ужин, — шепчет Минги, поглаживая его по руке и улыбаясь. Он поправляет пряди волос, проходится подушечками пальцев по легкой щетине, по сухим губам и останавливается на похудевшей щеке, — как проснешься, верну румянец сюда, — Минги легонько тыкает в скулу и убирает руку, уже вставая, чтобы уходить. — Мне пора, я вечером приду с кофе. И, кстати, я сегодня в той рубашке с пальмами, не знаю, она мне напоминает о том, как ты смеялся надо мной, — он напоследок сжимает его ладонь, ждет пару секунд, но, не получив ответной реакции, убирает стул и направляется к выходу. Потом неожиданно аппараты бешено начинают мигать и пищать. Его испуганного выводят из палаты, пока врачи суетятся вокруг Чонхо, обмениваясь командами. Через десяток минут и пару сгрызанных ногтей его уверяют, что всё в порядке, подскочило давление, от чего слишком сильно участилось дыхание. На работу Минги находит у себя седой волос и абсолютно не удивляется этому. На следующий день его благословило выходным, и он уже с самого утра сидит у кровати Чонхо. — Напугал ты меня вчера, идиот, — он тяжело выдыхает и оглядывает спокойного Чонхо. Ему кажется, что дышит тот чуть активнее, но решает себе не накручивать еще больше. Минги складывает руки на краю кровати, немного откатывает назад стул и укладывается головой на сложенные ладони. — Знаешь, никогда бы не подумал, что буду вот так проводить свой выходной. Нет, в смысле, не то, что ты виноват в этом, боже, нет, конечно, тут я виноват. Что не заметил раньше. Что не помог. Что… — он вздыхает еще тяжелее и жмурит глаза, которые итак щиплет. — Я так боюсь тебя потерять, Чонхо, ты себе представить не можешь как, — Минги продолжает шептать, иногда прерываясь на надрывные вздохи. Он обещал себе в следующий раз заплакать только от счастья, когда Чонхо очнется, так что трет непрошенные слезинки. — Ты — такая важная часть моей жизни, ты мне так нужен, ты… Твои глаза совершенно меня не оттолкнули, я не испугался, я был настолько заворожен твоей красотой и… твоими этими спортивными костюмами, — Минги хмыкает и переворачивает голову, чтобы смотреть на Чонхо, — ты в них, как плюшевый мишка, которого я в детстве тискал. А надо мной из-за этого еще смеялись, представляешь? Сейчас уже никто не смеется, не переживай, только, может, Юнхо иногда сказанет что-нибудь, но это так, мелочи, ему можно, — он пальцами водит по его руке, — ты невероятный, Чонхо-я, и с тобой всегда так интересно, ты так много болтаешь, ну, может не сейчас, конечно, но не беспокойся, я за двоих пока поговорю, но потом ты мне тоже расскажешь что-нибудь, ладно? Мне так нравятся твои рассуждения про книги, про картины. Я все еще считаю, что вкус на рассказы у тебя так себе, но… — Минги посмеивается, прикрывает глаза и лбом трется о его запястье с легкой улыбкой, — но я готов послушать с тобой всё, что только скажешь, и даже почитать тебе вслух. Только проснись, хорошо? Только проснись, — он особо сильно жмурит глаза, но получается плохо, ведь пара капель все равно остаются на коже. — Минги? — он резко вскидывает голову, да так, что чуть не улетает со стула. Раскрыв рот в удивлении, он таращится на Чонхо, что бегает глазами по палате, тяжело дышит и через хрипы пытается говорить, — что… Из Минги вырывается смешок. Потом другой. Третий. Он истерически смеется, прижимается аккуратно всем корпусом к Чонхо. — Придурок, как можно так долго спать? — Минги отрывается от него и глазами хватается за каждое движение Чонхо, за его изменения в лице, за то, как тот хмурится и щурится. — Сколько.? — Две недели. Ты мне должен 15 ужинов, — Чонхо поднимает руку, и ее тут же перехватывают пальцы Минги. Он слабовато их сжимает. — Теплые, — он моргает, из-за сухости ему кажется, будто веки царапают глаза, во рту так тяжело и вязко, пусто, так сложно говорить. — Там… были… холодные… — с длинными паузами между словами Чонхо договаривает свою мысль и прикрывает глаза. — Где? — Ну… У того… другого… — Чонхо опять открывает глаза, еще раз сжимает его пальцы. — Мы.? — В больнице, — на опережение отвечает Минги. Опомнившись, он нажимает кнопку вызова врача. — Не…на…вечеринке? — Какой? — На балконе… Или это было…. У бассейна? — путано говорит Чонхо и откидывается на подушке. — Нет, нет, погоди, не засыпай, — Минги легонько его тормошит, и тот опять открывает глаза. — Но… хочу… — Потерпи, сейчас, — в дверь заходит врач, сразу же останавливаясь и слегка удивленно поглядывая на них. Медсестра, вбежавшая следом, удивляется куда явнее. Чонхо поворачивает голову в сторону звука и опять щурится. — Мутно… Минги оттесняют от кровати второй раз за два дня, чтобы осмотреть Чонхо. В этот раз он не сгрызает ногти, а дышит ровно и глубоко.