Я могу здесь купить кофе?

Перед тем как Минги выталкивают из прохода в палату, он успевает лишь краем глаза взглянуть на Чонхо, что скучающе отвернут к окну. Женщина, очевидно, его мама, хлопает дверью и оттесняет ошарашенного Минги дальше в коридор. — Я вроде говорила той медсестре, чтобы она не пускала никого, пока я говорю со своим сыном. Или она глупая? Или ты глупый, что не понял этого? И кто ты вообще такой? — без всякого уважения она окидывает его оценивающим взглядом, хмыкает на старые поношенные ботинки и кривится от такой же слегка заношенной, но еще вполне приличной рубашки голубого оттенка. — Дайте мне сказать… — Ты как-то знаком с моим сыном? — Повторяя «мой сын» вместо его имени, женщина головой кивает в сторону палаты. — Он никогда не говорил о тебе, не особо ты друг, получается? — Минги задавался вопросом, почему тот не особо распространяется о своей семье, но теперь понимает. Столько стервозности выдержать тяжко, а рассказывать о ней ее тяжелее. — Я его… — «партнер»? Не обернется ли это какими-то проблемами для Чонхо? Судя по разговору, их знакомство не задалось еще тогда, когда они пересеклись в кофейне. — Друг. — Друг? — она еще раз осматривает его с потертых джинс до растрепанных волос. Хмыкает, но разговор дальше не продолжает. Смотря ей в след и слушая цокот каблуков, Минги выдыхает. Вместо мыслей о том, что он только что солгал матери своего парня, он открывает дверь к палату своего парня и думает о том, что это куда весомее и важнее, чем ругаться в коридоре больницы. — Мам, я уже всё сказал… — Привет, — Минги перебивает его. Чонхо резко поворачивается к нему, моргает часто-часто и щурится, пока приподнимается на кровати. Ссадины на порозовевших скулах выделяются не настолько страшно, как это было на бледной и впалой коже, повязка на лбу всё еще давит на нервы, но быстро отходит на задворки сознания, когда Чонхо тянет руку вперед с шепотом «Минги». Это первый раз, когда он видит Минги полностью в сознании. Это первый раз когда он видит Минги, даже если для него он лишь расплывчатое выделяющееся пятно на фоне светлой палаты. И выделяется он не так резко, как темная ткань платья его матери, для него он светлый, мягкий образ, который обходит кровать и садится слева на свой привычный стул. Чонхо находит его руку, находит не на ощупь, а потому что хоть и не четко, хоть всё ещё с титаническими усилиями и легким головокружением, но видит образ длинных пальцев, широченной, даже шире, чем он представлял себе в голове, ладони, и хватается за нее своими обеими ладошками. Минги сразу же поднимает руку и прижимается к ней губами, выцеловывая каждый миллиметр, аккуратно обходя иглу капельницы и пластырь. Чонхо молчит, ему не хочется вообще ничего говорить, ему хочется приближаться и, напрягаясь, вглядываться, пытаться рассмотреть, пытаться увидеть всё, что он мог только представлять. Оказывается, волосы у него еще более лохматые, чем он себе представлял, когда пальцами прочесывал пряди, а плечи — шире всех его фантазий, потому что даже сгорбившись он выглядит для него просто огромным. Он, еще подтянувшись на кровати, вытаскивает из захвата одну руку и кладет на лицо напротив, тут же пальцем угождая в мокрое пятнышко от слез на скуле. Чонхо смещает ладонь и слегка надавливает, заставляя Минги наклониться к нему. Находясь на расстоянии лишь пары сантиметров, Чонхо удается разглядеть родинку на щеке и охнуть от этого осознания. Он поворачивает его лицо в сторону и вглядывается в профиль, пальцем проводит по спинке носа, остается на самом кончике. Повернув Минги в прежнее положение, Чонхо опять притягивает его к себе так, что своим носиком смог притереться к его. С этого расстояния прояснились глаза напротив, такие глубокие, темные, пленяющие. Такие, в которые Чонхо смог бы смотреть еще очень и очень долго, может, даже и до конца своих дней. Минги касается его лба своим, прикрыв глаза. Он тяжело сопит, сжимает зубы, чтобы не разрыдаться, и стискивает в своих теплых руках слабую и слегка замерзшую ладошку Чонхо, пока вторую так явственно ощущает у себя на шее. — Я… — начинает он дрожащим голосом, — прошел какую-то проверку? — Да, — Чонхо, вспоминая, что уже слышал этот вопрос когда-то давно на лавочке в парке во время одной из их первых совместных прогулок, улыбается, — если я сейчас не промахнусь, то ты останешься со мной навсегда. — А если, — Минги легонько посмеивается, потираясь лбом о лоб, пока воспоминания о том самом первом поцелуе проплывают в его голове — промахнешься? — Тогда я буду с тобой навсегда. Чонхо безошибочно тянется, и на полпути его встречают другие, пухлые, любящие губы. Поцелуй отдает немного лекарствами, немного кофе, которым разжился Минги перед поездкой сюда, немного даже солью от слез, что успели стечь в уголки губ. — Я люблю тебя, Сон Минги, что просидел возле моей кровати две недели, — Чонхо берет его лицо в свои ладони и, потеревшись носом о щеку и там же задержавшись, вновь припадает лбом к лбу. Он пытается надышаться им, надышаться его средством после бритья, его пенкой для умывания, которую он самолично ему подарил, он пытается вспомнить, как пахнет его дом, а не то, что его окружает в больнице. — Я люблю тебя, Чхве Чонхо, что напугал меня до чертиков, — Минги сквозь лекарственное марево улавливает собственный запах его кожи и вгрызается в этот аромат, вновь и вновь втягивая его через ноздри. Руками он обнимает того за талию, слегка оттесняя больничное покрывало, которое абсолютно не греет его мерзлявого парня. Он чувствует, что тот слегка похудел за эти дни отключки, но откидывает эту мысль подальше, вместо этого вновь цепляясь за его губы. Чонхо охотно раскрывает рот, придвигается ближе, насколько может, руками перебирает всё, до чего достает, пока его бедра, бока, локти, плечи, предплечья не переставая то сжимают, то гладят, то практически не касаясь ласкают. Он растворяется в руках Минги, наклоняя голову то влево, то вправо, подцепляет чужой язык, оттягивает нижнюю губу зубами, чмокает, облизывает, еще раз чмокает и даже в какой-то момент улыбается и позволяет себе маленький вздох. Минги, уловив его, отстраняется, роняет голову тому на плечо и губами находит свою любимую родинку на шее, пока в его волосы на затылке зарываются прохладные пальцы. Оставив там поцелуй, он сдвигается и так и оставляет голову у того на плече. Чонхо гладит его по спине, спускается вниз, на поясницу, потом вверх и останавливается на лопатках. Позвоночник уже начинает ныть от неудобного положения, но Минги не двигается, застывая в такой позе, пока его обнимают и совсем чуть-чуть покачивают из стороны в сторону. — Знаешь, чего хочется? — Чонхо, поглаживая того по голове, смотрит на небо сквозь окно. — Чего? Могу достать для тебя. Я бы пришел и сегодня уже с чем-нибудь, но не знал, вдруг тебе нельзя, или ты еще не отошел и тебе ничего не захочется, а может… — Минги-я, — Чонхо целует того в висок, останавливая поток речи, — я бы попил кофейку. На его плече тихонько посмеиваются, обещают, что в следующий раз обязательно принесут, а сам Чонхо улыбается. Улыбается тек легко, беспечно, спокойно, потому что он, наконец, видит свое будущее. Хорошее такое, уютное, высокое, слегка неловкое и разговорчивое, с широкими плечами, острым носом, теплыми ладонями будущее. Не удержав порыв, он оттаскивает Минги от себя и вновь целует, на этот раз с нажимом, с глубоким и невысказанным обещанием того, что все будет в порядке, которое Минги понимает, принимает и отвечает так же. Стук в дверь заставляет их отодвинуться друг от друга. Медсестра, зайдя с хмурым выражением лица, вскидывает удивленно брови на их позу. Хмурость в глазах уходит, оставляя место умилению и улыбки в пол. — Прошу прощения, что беспокою, — она держится за ручку двери, — миссис Чхве просит вас покинуть палату, так как хочет поговорить с ее сыном наедине. — Скажите ей, пожалуйста, что она может прийти и сказать все сейчас, — Чонхо вновь ложится, глазами пытаясь уловить очертания медсестры, ее синяя форма выделяется на фоне стен и двери, так что он совсем чуть-чуть улыбается тому, что она не расплывается для него совсем, как врач в белом халате, или не режет по глазам, как его мать в темном платье. — Вы уверены? — Минги поправляет на нем одеяло, отключившись от разговора. Ему сейчас важнее, чтобы ни один ветерок не продувал бедра Чонхо, чем то, что в палату в любой момент может кто-то зайти. — Да. — Коротко и четко отвечает Чонхо и переводит взгляд вбок. — Ты меня пытаешься завернуть в это одеяло? — противоположно довольно холодному ответу медсестре он практически мурчит для Минги. — Я стараюсь! — смехом выдает он и, закончив, упирается локтями в матрас, укладывая лицо на ладонях. Медсестра, тяжело вздыхая, передает маме Чонхо его слова и принимает стратегически правильное решение удалиться за стойку регистрации. Все-таки работа есть работа, даже если так охота послушать семейные разборки. Минги слегка дергается, когда дверь резко распахивается, Чонхо же, будто привыкший, тяжело вздыхает и без эмоционально смотрит на мать, все еще стоящую перед ним черным пятном. — Чонхо, надо поговорить наедине, — она, не посмотрев в сторону Минги, подходит к ним. — Нет. — Это не разговор для посторонних, — наконец взглянув на Минги, она замечает, как тот сидит совсем близко к Чонхо, локтем находясь вплотную к его руке. — Минги — не посторонний, мам, пожалуйста, в чем дело? — он устало переводит на нее взгляд, даже не пытаясь напрячь глаза, чтобы разглядеть что-то кроме темного платья и темной сумки в руках. — Твой друг, — она проговаривает это слово как-то презрительно быстро, не придавая никакого веса этому понятию, — за тобой не сможет ухаживать, тебе надо уехать со мной. Да, мне это тоже не нравится, но в большом городе мы сможем подобрать для тебя… — Нет. — Чонхо отвечает совсем резко, озлобленно, и садится на кровати. Минги, выбравший тактику молчания, поправляет ему подушку так, что тому удобнее на нее опираться спиной. — Я не поеду к тебе, мне не нужна забота, мне не нужна сиделка. — Ты же понимаешь, что ты ни черта не можешь без помощи, да? То что сейчас магическим образом у тебя это получалось пару месяцев закончилось тем, что мне оборвали весь телефон звонками из больницы, — она начинает фыркать злобнее, а Минги пытается понять, кто из них ошибается, ведь по его информации от медсестры ей звонили от силы пару раз. — Кто о тебе заботился первое время? Кто жертвовал работой, чтобы сидеть с тобой? Кто водил тебя по врачам? Всё это делала я, и только я понимаю, как тебе тяжело. — Нихера ты не понимаешь, — она слишком картинно и притворно хватается за сердце от грубых слов, — да, ты была со мной первую неделю, но потом я учился справляться сам. И у меня это получается вполне себе прилично. — И теперь этого внимания тебе недостаточно? Ты не думаешь, что это неблагодарно? — Я не сказал, что… — Ты именно это и сказал! — она истерично это выкрикивает и так же притворно достает абсолютно белый платок из сумки. — Сколько я отдала себя для твоей реабилитации, как я переживала, что ты слепой, что скажут о твоей слепоте родственники, друзья, коллеги, — Минги слегка начинает переживать за нее, потому что слезы кажутся ему вполне настоящими, но Чонхо сидит без капли сострадания на лице. — Мам, прекращай. Я никуда не поеду, мне ничего не нужно от тебя, мне не нужны деньги, работа, коллеги твои, реабилитации, сиделки, мне не нужно ничего из этого, я спокойно живу и обхожусь самостоятельно. — Да, именно потому, что ты так хорошо живешь самостоятельно, ты попал в больницу, — хоть на щеках у нее и блестят слезы, словами они хлестает словно ремнем. — Я попал в больницу по своей глупости, только и всего. — Я говорила с твоим врачом, — неожиданно она меняет тему, — он сказал, что твое зрение восстановилось на несколько процентов. Теперь ты можешь немного видеть, этого все еще мало и недостаточно, но я думаю, что смогу пристроить тебя на работу… — Ты вообще меня слышишь? — Чонхо начинает по-настоящему злиться, чего Минги видит впервые за всё их общение. Даже во время мелких или больших склок он не видел, чтобы он сжимал с такой злобой в своих руках предметы. Он накрывает кулак, сжимающий одеяло, своей ладонью, стараясь немного его утихомирить. Получается не очень. — Я никуда не поеду с тобой. Ни-ку-да, — произносит он по слогам, — я справляюсь сам, без тебя, я не хочу выслушивать твои причитания. Опять. — Вот как ты с матерью, получается, — она быстро-быстро кивает головой, — понятно-понятно, как там? Не делай добра, не получишь и зла? Да, Чонхо, именно так? — она ставит на кровать сумку, недолго роется в ней, и вытаскивает оттуда два билета, при этом вывернув и еще кипу документов. — Прекращай этот спектакль, прощайся со своим другом, завтра у нас вылет… — пока она продолжает говорить, Минги обращает внимание на бумагу, с которой он довольно часто виделся несколько лет назад, ведь именно так выглядят судебные уведомления о просроченной задолженности. Его несколько курсов юридического пригодились в самом неожиданном для него месте. — Мам, — Чонхо вновь перебивает её, — уходи. Я прощаюсь только с тобой. Она прекращает тараторить, и глаза её становятся необычайно жестокими, пока она берет свою брендовую сумку и медленно складывает туда платок, документы и билеты. — Ты уверен, что он тебя не бросит? — Чонхо будто под дых бьют таким вопросом, будто он уже слышал его однажды. — Ты уверен, что ЭТОТ друг, — она стреляет глазами в Минги, — не оставит тебя? — Убирайся отсюда. — в такой же жестокой манере отвечает он, прожигая глазами мать. Впервые в жизни он радуется, что не видит, потому что в другом случае, он бы просто не выдержал смотреть на ту, которая когда-то давно, лет двадцать назад, целовала его в обе щеки и приговаривала, как он умница, а теперь раскидывается такими фразами. — Ты должен мне, Чонхо. Должен за ту заботу, которой я тебя окружала, из-за которой я не смогла уделять должное внимание работе. Ты обязан помочь своей матери, которая водила тебя до туалета, когда ты не мог даже и шага ступить без поддержки. — Пришли мне чек, — выплевывает он. — И больше не появляйся у меня, нет, — он исправляется, — у нас в жизни. — У вас? — она иронично поднимает тонкие брови. Чонхо вместо слов берет руку Минги, поднимает ее в воздух и переплетает с ним пальцы. Он не видит, но готов поклясться, что в тот момент ее лицо должно было побагровело от злости. — Тебе точно нужно лечение врачей из столицы, ты слишком приложился своей головой, — она пятится к двери, с омерзением смотря на их крепко держащиеся друг за друга руки, словно смотрит на кошку, которую переехало грузовиком и размазало по асфальту. — Прощай, Джиён, — он называет ее по имени, от чего та поджимает губы, — ты была хреновой матерью. Как только хлопнула дверь палаты, Чонхо расслабленно улегся на кровать, сразу же поворачивая голову к Минги. Тот гладит его по голове, смотрит с сочувствием и приговаривает «мне жаль». «Мне — нет», — отвечает Чонхо и двигается к краю кровати, пару раз хлопнув по клочку свободного места рядом. Минги неуклюже забирается, ложась лишь половиной тела, а одной ногой упираясь в пол, поправляет проводки от капельницы, чтобы ничего не задевать и откидывает руку. Чонхо прикладывается к его плечу, выметая из головы весь разговор с матерью. Он чувствует от рубашки Минги запах порошка, кофейни, духов и улыбается. Скоро он окажется дома. В настоящем, реальном, без матери, без скандалов, без лишних мыслей доме.