the one

             За эти несколько месяцев Оскар, конечно, успел обдумать произошедшее. Оглядываясь назад, можно сказать, что были предпосылки, но он все еще считает, что это самая непредсказуемая вещь, которая когда-либо с ним случалась. А может, он просто слепой идиот. Хотя нет, это все еще довольно неожиданно.       Ландо всегда был нежен – такой он человек, мягкий, не стесняющийся своих слабостей, показывающий всем, что это нормально. Оскар тайно восхищался этим, потому что для этого всегда была нужна сила, а для того, чтобы делать вид, что тебе не бывает плохо, силы нужно гораздо меньше. Если ты выставляешь напоказ все свои уязвимые места, будь готов, что в них ударят. И Ландо был готов – он твердо стоял, выдерживая волны, даже лавины критики и чужой ненависти. Оскар, наверное, никогда бы не смог это сделать – после первой же унизительной статьи в журнале кинувшись продумывать красивый, сияющий и безупречный образ.       Он видел, насколько сильно его напарника волнует чужое мнение, на это было больно смотреть – как он вновь и вновь показывает всем, что он такой же человек, как и остальные, со слабостями, темными сторонами и недостатками. Вновь и вновь позволяя бить по своим слабым местам – каждый раз он бросался, словно на амбразуру. Каждый раз. Это было почти самоубийство, на которое ни один гонщик в решетке бы не пошел.       Оскар был умницей и не хотел для себя клетки, которую себе построил свой напарник. Поэтому он выстроил себе красивый образ, не придумывая лишнего, а просто не показывая фанатам и десяти процентов своей личности. Чем более гладкий у тебя характер, тем меньше поводов докопаться до тебя найдется.       Но Ландо всегда был Ландо, и из-за этого люди к нему тянулись – он говорил ерунду, светился, как лампочка, заливался совершенно неэстетичным гоготом. Он был таким живым, что о него хотелось греться – и, конечно, Оскар не был исключением. Он не отказывал себе в удовольствии провести с ним время. Даже умирая от злости на себя и ситуацию, стоя на второй ступеньке пьедестала, было приятно смотреть на напарника, который светился счастьем, заслужив эту победу.       Клубок того, что он чувствовал к Ландо, всегда было сложно распутать – дружеская привязанность, восхищение, уважение, иногда снисходительность и зависть, много зависти. Эти эмоции были такими сильными, яркими и чистыми, почти ядовитыми. Он был так хорош, сидя в болиде, стоя на пьедестале с трофеем, в команде, которая благодаря ему поднялась со дна. Оскар никогда не видел никого настолько природно одаренного. Ландо всегда знал, где повернуть так, чтобы срезать с круга пять сотых, знал, где вовремя сбросить скорость, знал, где стоит идти на прорыв, а где нет. Он делал это так легко и непринужденно, словно родился с этими знаниями, в то время как Оскар всю жизнь пытался, пытался, пытался. Но он не жаловался, потому что его старания всегда вознаграждались. Титул в Формуле 3, титул в Формуле 2 и, в настоящий момент, лидирование в чемпионате Формулы 1. Он заслужил это, и он не упустит свою возможность.       Но ничего, выходящего за рамки, Оскар не чувствовал. Когда он смотрел на Ландо, который с высунутым кончиком языка на брифинге рисовал на бумажках у Зака какую-нибудь ерунду, за которую потом получит шутливо-строгий взгляд исподлобья, Оскар чувствовал привычное тепло. Ничего больше. И когда Норрис в очередной раз спорил с Томом, убеждая его, что Оскар прав в вопросе стратегии. И когда за столом его кабинета периодически появлялись несколько веточек цветов. И когда Ландо с горящими глазами предлагал варианты досуга на выходные. Оскару стоило бы догадаться, к чему все это ведет, но он предпочитал этого не делать. Это все было так привычно, как само собой разумеющееся, что Оскар быстро начал считать это нормой. Но теперь он понял, что нормой это не было.       После того вечера, который они провели на пляже, Ландо исчез. Нет, конечно, он был тут и никуда не уходил – вот же он, сидит на общем собрании с акционерами, собранный и упакованный в костюм. И тут, вот он стоит с шиной, улыбается, позирует фотографу и держит его и Джорджа за талию. Смеется, когда Оскар роняет блинчик во время записи очередного пиар-видео. И здесь, влетает в офис с пластиковым стаканчиком кофе, растрепанный и опаздывающий на брифинг, и вежливо кивает ему. «Привет, Оскар».       Ландо никуда не исчез, но исчезло все, что делало их Ландо и Оскаром. Ландо, который никогда не умел скрывать того, что чувствует, сейчас стал в этом профессионалом. Либо перестал вообще что-то чувствовать. Он стал идеальной версией себя, делая именно столько, сколько нужно – ни больше, ни меньше. Исчезли все эти переглядки и вечерние разговоры на балконе отеля, тиктоки с котами, которые он безостановочно скидывал и потом жаловался, что Оскар не смотрит их. Больше не было двух привычных стаканчиков, которые появлялись в офисе вместе с Ландо с утра – один с какао, второй с матчей. Вместо них теперь появлялся один с кофе. Он больше не бросался в защиту, когда Зак начинал критиковать стратегический выбор Оскара. Больше не предлагал сыграть с ним в гольф, больше не болтал с восторгом о недавно вышедшей игре, о сплетнях паддока, о том, как шли дела в Квадранте.              Ландо, конечно же, не игнорировал его. Он вежливо спрашивал, как прошли свободные выходные. Поинтересовался, как дела у мамы. С улыбкой жал руку, поздравляя его с победой. Обливал шампанским на подиуме. Никто в команде и предположить бы не смог, что между ними что-то поменялось. Это словно чесалось у Оскара под кожей – периодически он думал, что начал сходить с ума. Никто ничего не замечал, кроме него. А у Ландо за спиной словно была пиар-команда, подсказывающая каждое движение, чтобы не дай бог не перейти черту приятельских отношений.              До того, как все это произошло, он не осознавал, насколько много Норриса в его жизни. Он воспринимался как что-то само собой разумеющееся, его внимание было обязательным приятным дополнением к жизни. Как только это все кончилось, стало пусто. Оскар бесился, понимая, что не может ничего изменить. Бесился, понимая, что у него теперь новый напарник. Вежливый, осторожный, следящий за словами, приятный со всеми. Красивая картинка. Но разве люди меняются так быстро? Такие, как Ландо?              Поэтому Оскар стоял, улыбаясь прессе, касаясь рукавом напарника, и скучал, так сильно, что тело ломило. Скучал по тому, что у них было, скучал по тому, как Ландо улыбался – честно, широко, для него. Злился на себя, что не замечал и не ценил всего этого раньше, на него, что испортил это все.              Когда Ландо поцеловал его, первое, что Оскар почувствовал, это шок. Это было почти как если бы в один день MTC захватили пришельцы. Но с другой стороны, за прошедшие месяцы он понял, что хоть это и было неожиданностью, это все было на поверхности. Для Оскара был не секрет, что Норрису нравились мужчины, он видел, как они периодически крадутся по ночам из его номера в гоночные выходные. Наверное, всегда существовала вероятность, что он понравится Ландо – они всегда были где-то рядом, Оскар, в целом, был хорош собой – мускулистый, харизматичный, красивый мужчина. Так что это, вероятно, не сюрприз. Но Оскар думал, что Ландо поймет, что это плохая идея – создавать напряжение в команде ради секса. Да и Пиастри никогда не задумывался о том, чтобы ему понравился парень.              Он много лет встречался с Лили, но год назад они расстались, не выдержав отношений на расстоянии. Он ходил на свидания, дарил цветы, занимался сексом. Иногда цеплял кого-то в клубе, приводил домой. Девушки были красивыми и яркими, интересными, сексуальными. У них было много увлечений, длинные, блестящие волосы, нежность, сила и харизма. У них были гибкие, мягкие тела, которые так хорошо смотрелись в мужских руках. Их было приятно целовать и обнимать. Оскару это нравилось.              Но в то же время он не мог сказать, что Ландо был некрасивым. Уже после случившегося, пока он думал, он рассматривал его. У него был красивый, ровный загар. Сильные руки. Его тело было хорошо сложенным, плотным, но не перекачанным. Когда он надевал свои короткие шорты для гольфа, Оскар не мог отвести взгляда – у него были отличные бедра, парень явно не пропускал день ног. Его волосы выглядели идеально даже когда не были уложены – раньше, когда они еще разговаривали, Ландо шутил, что Оскар может вытирать руки не о полотенце, а об его голову – так укладка станет только лучше. Вообще Оскару всегда нравились его кудряшки, это он посоветовал Норрису отрастить маллет год назад. Но теперь он снова обрезал их, вернувшись к привычной прическе. Оскар всегда считал, что у Ландо красивое лицо, но это было только в общем, знаете, как мужчины оценивают красоту других мужчин – чисто эстетически. Но сейчас он начал замечать детали, наверное, от недостатка общения. Оказалось, когда он ярко улыбается, у него появляются ямочки на щеках, а щель между зубами выглядит невероятно очаровательно. И вот, спустя несколько месяцев радиомолчания, Оскар медленно осознавал, в какой страшной ситуации он оказался.              Потому что Оскару хотелось дотронуться. Ему до зуда в руках хотелось подойти к нему, схватить за плечи и хорошенько встряхнуть его. Он хотел своего Ландо назад, того, который провожал его жадным взглядом с другого конца комнаты, того, который вставал в 6 утра на пробежку, делая вид, что ему нравится бег. Наверное, это было невероятно эгоистично. Может, Оскару просто нравилось, когда его обожали? Но ведь вокруг него была куча людей, которые поклонялись ему. Какая разница, кто это будет? Какая разница, если один из них перестал?              Но правда в том, что Ландо никогда не поклонялся Оскару. Он уважал его, но никогда не давал на трассе не единой поблажки. Он гонялся честно и жестко, как акула цепляясь за любую возможность победить. Если он выигрывал, он гордо стоял на пьедестале, не давая людям ни одного повода подумать, что он не заслужил этой победы. Они все равно их находили, а он приходил и продолжал доказывать всем, что заслужил своего места здесь. Поэтому Оскар, даже побежденный, кипящий от злости и загнанный в угол, уважал его в ответ.              Оскар сидел в хоспиталити, липкий от шампанского. Сегодня он победил. Впереди их ждал постгоночный брифинг, вокруг носилась куча людей – привычная картина после гонки. Журналисты, команда, приглашенные гости. Он устало потер лоб, забрал трофей и направился в комнату, которую гонщикам и инженерам отдали для отдыха от лишних глаз.              Там нашелся Уилл, четыре механика и Лекси, отвечающая за логистику. Они встретили Оскара улыбками, похлопываниями и поздравлениями. Уилл что-то пошутил, все посмеялись. Оскар не услышал. В голове звенело. Он сел на кресло в углу, поставив трофей рядом. До брифинга 15 минут, скоро все начнут уходить. Только откинувшись на спинку в попытке уснуть, он услышал хлопок двери. Смех, усталый, такой редкий в последнее время. Сердце больно сжалось, потому что смеялись не для него.              Оскар открыл глаза. Ландо вошел в комнату, весь в шампанском. С его волос капало, он улыбался, но сквозь улыбку проступала усталость. Раздался хлопок рук, Уилл обнял его, дверь снова хлопнула. Все радовались, дубль это прекрасно. Улыбка, еще улыбка, смех, еще хлопок двери. Спустя три минуты в комнате остались трое – Крис, Оскар и Ландо. Крис и Ландо обсуждали его пятисекундный питстоп, который пошел не по плану благодаря неправильно установленному переднему правому. Механик извинился, Ландо искренне улыбнулся, похлопал его по плечу и выпустил из комнаты. Они остались вдвоем.              Оскар сидел далеко от входа, поэтому даже не был уверен, что тот его видел. Но для него воздух в комнате наэлектризовался и затрещал, как только Норрис развернулся спиной и начал стягивать с себя костюм. Показалась широкая спина, обтянутая черным огнеупорным бельем. Обнаружив, что оно тоже промокло, Ландо раздосадованно выдохнул и начал стягивать и его тоже. Оскар ошеломленно вздохнул, когда Ландо развернулся к нему лицом. Загар определенно был ему к лицу. Его тело было безупречно. Интересно, на ощупь его кожа такая же бархатная, как на вид?              Оскар прикусил губу, пытаясь отвести взгляд от напарника. Было тяжело. Ландо поднял голову и заметил его. На лице на мгновение проступило что-то мягкое и болезненное, как будто он наступил на острый камень. Но он быстро собрался, моргнул и нервно улыбнулся, явно не готовый к такой встрече. Оскар смущенно кивнул и почувствовал, как румянец заливает щеки. Он что-то чувствовал, что-то неправильное и необъяснимое, то, что не должно было подниматься в нем, когда он видел раздетого мужчину. Не мужчину. Ландо. Это было как наваждение – Ландо действительно был симпатичный молодым человеком. Наверное, даже сексуальным. Очень сексуальным, может быть. Капли шампанского и пота стекали по его прессу, пока он, видимо, пытался найти на тумбочке свою гигиеническую помаду. Он вечно терял их, а они вечно лежали на одном и том же месте. Оскар ненавидел, что помнил это. Он тряхнул головой, прогоняя неправильные мысли. Так не должно было быть.              – Она в вазе прямо слева, как всегда. – Оскар не смог удержаться, нарушив безмолвную договоренность о молчании. Ландо вздрогнул от неожиданности, отвыкший от чужого голоса, не перебиваемого, как обычно на интервью или брифингах, смесью чужих голосов.               – Точно. Спасибо, Оскар. – сказал он и криво улыбнулся.              «Оскар» резануло слух. Теперь он никогда не «Оск». Только Оскар и «мой напарник». Оск остался там, где воздух пах какао, медом и солью. Его больше не будет.              Ландо развернулся, пытаясь найти вазу. Оскар зацепился взглядом за какое-то пятно. Справа, под ключицей. Там, где под брендовым поло не увидит пресса. Это был желтый, с вкраплениями фиолетового засос, почти заживший. Оскар прикрыл глаза, комок в груди мешал дышать. Он крепко вцепился в подлокотники кресла. Это была настолько странная реакция, что он был буквально ошарашен. Он пытался подавить в себе детскую, глупую злость. Жадность. Горечь. Он сам не понимал, а что он вообще от него хочет?              Но злость на напарника, как яд, захватывала каждую клеточку его тела. На что он вообще злился? На то, что Ландо не сидел и не оплакивал неудачу с Оскаром? На то, что он быстро двинулся дальше? На то, что у него была личная жизнь? На то, что его касался кто-то другой?              Осознание ударило наотмашь. Ах, как бы он хотел, чтобы все объяснялось простым эгоизмом. Тем, что он думал о нем так много, а Ландо этого не делал. Что Ландо нашел утешение в ком-то другом. Как он это всегда делал.              Но он попытался представить, как кто-то другой касается Ландо, расстегивает его рубашку, целует его. Ужас осознания задушил его – это была ревность, черная, злая, бессмысленная. Как это вообще возможно? Ему даже не нравятся мужчины. Оскар самостоятельно оборвал все его попытки, а теперь вел себя, как собака на сене – ни себе, ни кому-то другому. Он прекрасно осознавал, что Ландо ни в чем не виноват, он попытался и теперь живет дальше, все в порядке. Оскар отказал, и тоже пытается жить дальше, все в порядке. Но почему у Ландо получается, а у Оскара нет? Это не он, Оскар, должен ночами смотреть в потолок и думать, как вернуть то, что было. Это не он, Оскар, должен сидеть в своей комнате водителя, и пять минут смотреть на пустое место рядом с собой, на котором обычно в странной позе лежал Ландо с джойстиком.              Тейлор Свифт пела, что старые привычки умирают с криком. Его привычки отказывались умирать, отчаянно цепляясь за жизнь уже четыре с половиной месяца. Это было невозможно больно, сидеть напротив стаканчика с матчей в кофейне, который он заказал по привычке.              Внутри Оскара все сжалось, и слова вылетели быстрее, чем он смог подумать об этом. Наверное, в глубине души он хотел успокоить себя – услышать, что это просто развлечение, что в душе он тоже скучает по Оскару, хоть в каком-то смысле. Хотя бы в дружеском.              – Вижу, нашел себе кого-то? – голос должен был прозвучать дружелюбно и легко, но получилось сдавленно, словно он упрекал его в этом. Это было просто ужасно. Даже хуже, чем он мог себе представить.              Ландо дернулся, словно от удара, пытаясь осознать, что ему не послышалось. Он попытался понять, в чем дело, но наклонившись, видимо, вспомнил про засос. Он выпрямился, целиком повернулся к Оскару и сложил руки на груди в защитной позе. Выпустил иголки. Он готовился защищаться, почувствовав нападение, молившись, чтоб Оскар не заметил, как дрожат руки.              – Да, что-то вроде этого. Какие-то проблемы?              Оскар глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Значит, действительно кто-то есть. Первый на его памяти раз, когда напарник не отшутился со словами «Да, правда не помню, как зовут». «Ничего серьезного». Почему было так тяжело это осознать?              – Нет, ничего, конечно. Да. Все в порядке. Я… рад за тебя. Приятно это слышать. Что у тебя все хорошо. – Оскар постарался улыбнулся, пытаясь держать лицо и не вести себя, как раздраженная сучка. Получалось все хуже с каждой секундой.              Лицо Ландо словно треснуло. Маска, которая на нем была, начала разваливаться. Он быстро повернулся спиной к Оскару. Он не продержится даже минуты, если будет смотреть ему в глаза.              – Да, спасибо. Да. У меня… у нас… все хорошо. Думаю, нам пора на брифинг.              Его голос дрожал. Оскар вздрогнул. Он резко поднялся с кресла, забрал трофей и выскользнул из комнаты.              Ландо остался. Он вцепился в стол и задрал голову, пытаясь удержать влагу в глазах. Пальцы побелели, губы дрожали. Все пройдет. Все это обязательно пройдет. Нужно только немного подождать.              

***

             За эти четыре месяца Ландо научился многому. Он научился улыбаться довольно реалистично. Научился делать вид, что все в порядке, перед командой и прессой. Перед Оскаром тоже. Научился сжимать кулаки, впиваясь в ладони ногтями до крови, если хотелось сделать что-то глупое. Научился существовать один. Научился не смотреть напротив в поисках чужого взгляда, когда Зак говорил на брифинге какую-нибудь глупость. Научился говорить «Привет, Оскар». «Как прошли выходные?»; «Зак ждет нас в переговорной»; «Нам пора выходить». Он научился говорить это с дружеским выражением лица, с выверенной точностью. Панически боясь хоть немного показать, что здесь есть что-то, кроме приятельских отношений. Научился играть свою роль.              Но Ландо все еще учился. Он учился не хватать Оскара за руку, когда им нужно идти в противоположное направление. Учился не включать громко музыку в комнате водителя, чтобы не давать Оскару повода прийти к нему. Учился не открывать диалог каждый раз, когда в ленте попадался мем про Австралию.              На самом деле, за 4 месяца стало проще. Он больше не просыпался среди ночи, потому что ему снились кошмары, где он остается совсем один. Он ходил играть в гольф с Максом, а не лежал на его кровати, смотря в стену на протяжении восьми часов, почти доведя этим их с Пьетрой до истерики. Он ходил на свидания, смеялся, напивался в клубах. Возвращался домой один.              Наверное, он просто не ожидал, что это ударит по нему так сильно. Он, конечно, знал, что будет тяжело. Он не думал, что это будет разрушительно. Наверное, отказ был не самым страшным. Самым страшным было то, что он потерял Оскара совсем – он не только не получил его, но и лишился всего того, что у них уже было – их дружбы. Оглядываясь назад, каждый божий день Оскар преследовал его в бесконечных «что, если..?». Если бы где-то он поступил иначе, изменилось ли бы все? Что, если бы этого вечера на пляже так и не случилось? Было бы ли все по-другому? Были бы они все еще… все еще кем-то значимым?              Но Ландо был… относительно в порядке. Теперь он говорил «да» вместо «нет». Появились новые хобби, контракты, дедлайны. Новые друзья, путешествия. Он даже завел собаку, белую мальтипу – назвал ее Агатой, как всегда мечтал. Она оказалось очень тихой девочкой, и теперь ездила с ним на каждое Гран-При, собирающая вокруг себя кучу нянек в паддоке. Оскар даже подходил познакомиться с ней. Ландо два раза улыбнулся и даже сказал «Это Агата, хах, ей тоже очень приятно». После этого сидел в переговорной полчаса с головной болью. Он старался, и у него получалось довольно неплохо. Макс познакомил его с Александром, парнем, с которым он катался в картинге. Ландо не помнил его, но был не против познакомиться ближе. Он не стал копать себе могилу, и не собирался за это извиняться. Боль тем и полезна, что заставляет двигаться дальше. Она проходит. И Ландо двигался.              На самом деле, это все полный бред. Боль никуда не ушла. Она просто научилась сидеть тихо. Он научился с ней жить. Просыпался с ней, засыпал, носил её в себе, как застарелый шрам. Иногда даже казалось, что так и должно быть — ведь если боль уйдёт, то что тогда останется от него?.. Ландо улыбался камерам, приходил домой, кормил собаку, наливал кофе. Думал об Оскаре. О том, как сегодня красиво лежали его волосы, и о том, как хорошо было бы снова подойти и спросить, где он взял эту отвратительную желтую футболку, и посоветовать вернуть ее обратно. Вдохнуть его запах. Как раньше. Но он обещал себе и ему, что этого больше не случится. Он ложился на кровать, сворачивался клубком и наконец мог не притворяться. Больше никем не притворяться, а быть слабым, разбитым человеком, пытающимся держаться любым доступным ему способом. В особенно тяжелые дни, как в тот, месяц назад, он просыпался на подушке, еще мокрой от слез. Но обычно он просто лежал, прокручивая все, что случилось сегодня, вчера. Ранее. Бесконечно обдумывая и рефлексируя, закапывая себя еще глубже, чем он мог это представить.              Четыре месяца назад, почти сразу после выздоровления Ландо, случился Гран-При Бахрейна. Первый Гран-При после Испании. Ландо старался. Вероятно, даже слишком. Когда он пытается выложиться на 100%, думает, напрягается, он обязательно, обязательно облажается. Он был всего в двух секундах от Оскара на последнем круге.              Уже после, сидя на террасе в номере, он рассуждал, что могло пойти не так. Дважды он пытался пойти на прорыв там, где его не было – кипел от злости, сидя в болиде, беспомощно вцепившись в руль. Это убило его шины – поэтому там, где они ему были действительно необходимы, они его подвели. Оскар гнал, как сумасшедший, словно его комплект не был старше комплекта Ландо на целых 7 кругов. И он выиграл, попытки оказались бессмысленны.              Это разрушительно – стоять здесь, пока Оскар с медалью на шее стоит и смотрит на него сверху вниз. Больно, так больно проигрывать на трассе, зная, что проиграл ему еще и в жизни. Все воспоминания и ощущения были еще слишком свежи. Хотелось доказать, что Ландо способен добиться хоть чего-то, отобрать хотя бы победу, раз он не смог добиться Оскара. Хотелось доказать себе, что он стоит хоть чего-то. Хоть где-то.              Он должен ненавидеть этот момент. Ненавидеть его за то, что Оскар снова оказался лучше. Но вместо этого... вместо этого он ловил каждое его слово, каждый жест. И от этой мысли становится еще горше. Проиграть - унизительно. Проиграть и обожать – невыносимо. Злость кипит, но она странная — не чистая, не освобождающая. Потому что где-то под ней — всё тот же восторг, всё та же дрожь, когда Оскар рядом. И это самое мерзкое: даже сейчас, сквозь ярость, Норрис ловит себя на мысли, как безупречно тот выглядит в лучах победы. Как будто сама вселенная подтверждает: да, он достоин большего. Чем Ландо.              Когда Оскар спускался с пьедестала, он не посмотрел на него. Ландо не видел этого, потому что не смотрел тоже. Не видел, но знал. Если бы Оскару было не все равно, Ландо бы обязательно это почувствовал. Он не посмотрел на него в комнате охлаждения, занятый просмотром повторов безуспешных попыток отобрать лидерство. Оскар не посмотрел на него, сидя прямо перед ним в пустой переговорной в ожидании постгоночного брифинга. Оскар даже не делал вид, что ничего не произошло. Оскар просто делал вид, что Ландо – это ничего. Не думаю, что был шанс ударить больнее.               Они провели вместе три года, почти приклеенными друг к другу, а теперь он был вынужден довольствоваться ничтожными взаимодействиями, сводящимися к неловким приветствиям, пиар-видео и пресс-конференциям. Он знал, что в этом некого винить, кроме него самого. Поэтому он закрывал глаза и позволял себе минутку помечтать о мире, в котором на пляже все происходило по-другому.              Конечно, однажды он обязательно научится жить в этом новом мире без Оскара. Это всего лишь 4 месяца. Нельзя забыть три года за 4 месяца. А пока остается только просыпаться с утра, забивать свое расписание кучей дел, наливать кофе, которое он терпеть не мог, сажать Агату в сумку и уходить из дома, чтобы бороться за очередной сносный день.              А Оскар был, как всегда, безупречным. Выглядел так, словно ничего не поменялось. Улыбался. Выигрывал. Давал интервью и даже подписал контракт с модельным агентством. Ландо видел обложку, но не стал открывать журнал – Макс запретил ему. Иногда Оскар смотрел, словно пытался что-то понять, и сердце Норриса на секунду сжималось, совсем как прежде, с надеждой. Но надежды больше не было.              Макс хорошо помог. Когда это только случилось, он был первым, кто обо всем узнал. Ландо жил у него почти неделю, потому что разбитое сердце плохо сочетается с осложнениями от простуды, полученными от лежания на холодном, мокром песке. Это были дни агонии, он не знал, что ему может быть так плохо – физически и психологически. Хорошо, что его лихорадило, он не знал, как вынес бы это в здравом уме.              Сейчас все было проще. Это больше не была открытая рана, скорее нож, который он носил с собой между ребер – даже к этому можно привыкнуть.              Александр был хорошим парнем. Когда-то он занимался картингом, но быстро понял, что его больше привлекают точные науки, и получил ученую степень инженера. Сейчас он был одним из работников Ред Булла, отвечающих за разработку новых симуляторов. Макс привел его на одну из закрытых тусовок, на которой Ландо планировал быстро самоустраниться текилой до невменяемого состояния. На тот момент он уже собирался следовать плану, но появился Алекс и заставил его соревноваться, кто больше выпьет. Конечно, профессиональный спортсмен в Ландо не терпел конкуренции даже в таких вопросах, поэтому через час, пьяные в хлам, они целовались в кабинке туалета. Дальше он предсказуемо ничего не помнил.              С утра, лежа в кровати, он страдал от головной боли и долго смотрел на экран телефона, в котором откуда-то взялся чужой номер. Может, это оно? Может, это его шанс двигаться дальше? Алекс был милым, даже умудрился довести его до дома и не залезть к нему в штаны, будучи таким же пьяным, как и Ландо. Большая редкость в наши дни. Рука потянулась к телефону.              Алекс оказался не только симпатичным, но и удивительно харизматичным человеком. Он заливисто смеялся, играл бровями, любил болтать о всякой ерунде. Любил теннис больше, чем Формулу 1. С ним было легко – они ходили в рестораны, несколько раз трахались, играли в приставку дома и в бильярд с друзьями в барах. В груди ничего не сжималось. Макс одобрительно кивал.              Однажды после пятого свидания Алекс развернулся в его сторону за рулем машины, и спросил, не хочет ли он назвать это отношениями? Ландо не знал, что такое отношения. Он не знал, будет ли это хорошей идеей. Не знал, станет ли легче. Не знал, честно ли это по отношению к Алексу. Но теперь никогда в жизни он не заставит кого-то проживать то, что переживает он. Надежда – пуля в висок.              Он устало развернулся, пытаясь понять, как правильно выразиться. Алекс смотрел на него в ожидании. Наверное, для этого никогда нельзя найти правильных слов.              – Алекс. Есть кое-что, что я, наверное, должен сказать.              – Надеюсь, это не жена и трое детей.              – Было бы проще, если бы это были они.              Алекс напряженно улыбнулся, облокотившись на руль. Машина стояла напротив дома Ландо. Он сидел на пассажирском сиденье, нервно растягивая резинку своего свитера. Время уходить. Одному или вместе.              – Тяжело объяснить, но сейчас я вроде как пытаюсь пережить… разрыв с кем-то очень важным для меня. Мне стоит сказать честно, что я был влюблен. Это было невзаимно, и тебе не о чем беспокоиться. Но это все еще болит, и, вероятно, какое-то время будет. Если ты согласен дать мне время, мы можем попробовать.              Алекс молчал. Он смотрел перед собой, опираясь на руль. Возможно, он не ожидал этого. Возможно, он был не рад. Но Ландо был честен с ним, и честен с собой, признавая это. Он не хотел, чтобы из-за его ошибок страдал кто-то, кроме него самого. Возможно, Алекс сможет показать ему другую жизнь, жизнь, в которой он заслуживает… чего-то. А возможно он сейчас выйдет из этой машины, поднимется к себе, и они больше не увидят друг друга. Алекс потер лоб, шумно выдохнув.              – Я понял тебя. Но я не думаю, что мне это подходит. Я бы хотел строить с тобой отношения, но не готов усложнять все вовлечением в это других людей и не готов быть чужой заменой. Но я не против общаться и дальше. Мы хорошо проводим время, нам хорошо друг с другом, почему нет?              Что ж, это справедливо. Почему бы и нет. Жизнь не кончается с неудачами. Она может быть интересной и веселой, рядом могут быть хорошие люди, а он может быть счастлив. И он обязательно будет. Он ободряюще улыбнулся. Может, надежда может выглядеть и так?              

***

      Почему-то Ферстаппен решил, что тусовка на его яхте – прекрасный способ завершить летний перерыв. Те, кому за эти четыре недели не успели надоесть яхты, приняли приглашения. Оскар тоже принял.              Вообще-то, перерыв прошел неплохо. Он слетал домой к родителям, наконец познакомился с новым парнем Хэтти, увиделся с Лили. Было приятно с ней поужинать, он был удивлен, с каким легким сердцем выходит из ресторана – как будто между ними и не было года недопониманий, расстояния и скомканного расставания. Он думал, что после стольких лет отношений в груди будет что-то сжиматься, но нет, ничего подобного. Все было в порядке.              Оскар ходил на конные прогулки. Много читал, играл в падел с группой друзей детства, ходил на крикет. На одной из игр он познакомился с Викторией – она была шикарной, загорелой кудрявой брюнеткой. Все в ней дышало жизнью – ее улыбку, вероятнее всего, было видно даже из Монако, а когда она входила в комнату, все вокруг словно начинало переливаться. Все смотрели на нее. Оскар тоже. Они выпили, поболтали, договорились увидеться. Она родилась в Австралии, но ее острый, саркастичный юмор словно принадлежал совсем другой стране. Под кожей что-то чесалось, что-то неуловимое и необъяснимое. Что-то мимолетно напоминающее кого-то другого. Что-то, проскакивающее вспышкой в голове. Оскар не давал себе думать об этом.              Они виделись пару раз, занимались сексом. У нее было прекрасное тело, его было приятно трогать. Его было приятно целовать. Ее грудь была красивой и мягкой. Она лежала на белых простынях, такая загорелая, с разметавшимися по подушке черными, непослушными кудрями. Красиво выгибалась. На спине у нее было много родинок, едва различимых на темной коже. Оскар смотрел на нее и думал, что, наверное, ему все это нравится. Он смотрел на нее и думал, что что-то упускает. Что она не принадлежит этой кровати. Он больше не знает, кто должен лежать в этой кровати. Он не хочет думать, кто это мог бы быть.              Наверное, у них бы даже могло что-то получиться. Оскар бы даже был рад, если бы что-то получилось. Казалось, он никогда не видел таких девушек, как она. Он сидел в ресторане напротив нее, пока она, умирая от смеха, пересказывала, как на рыбалке с отцом в детстве упала в болото с лягушками. Он молчал и улыбался, отчаянно пытаясь не думать, думать, думать. Формально — всё иначе: другой голос, другое имя, другие истории. Но где-то в подсознании уже выстроилась чудовищная схема: "Если переставить все эти кусочки — получится он". Это как мучительная игра в пазл, где все детали чуть-чуть не совпадают, а ты все пытаешься засунуть этот неподходящий кусочек туда, куда он точно не полезет.              Оскар перевернулся в кровати и посмотрел на нее. Он должен, он мог бы почувствовать что-то, но не понимал, почему не получается. Виктория лежала на спине, хихикая над тиктоками в своем айфоне. Не в его стиле держать около себя то, что он не способен удержать как мужчина.              – Ви, мне скоро уезжать. Думаю, это последний раз – не хочу, чтобы между нами была какая-то неловкость.              Оскар ждал разной реакции, но не ждал, что она тряхнет головой, отложит телефон и рассмеется. Она подтянула колени к груди, положила на них подбородок и посмотрела на него с совершенно женской снисходительностью.              – Оскар Джек Пиастри, почему ты говоришь с такой интонацией, как будто я собираюсь разрыдаться и убежать отсюда в истерике? Секс с тобой был неплох, но ты сам видишь, между нами нет никакой химии. Спасибо за проведенное вместе время, но, да простит меня Бог, я не буду махать твоему самолету вслед платком и утирать слезы. Надеюсь, я не ранила тебя этим в самое сердце. Приедешь в следующий раз, я снова планирую унизить тебя в паделе. В этом ты действительно ужасен, уж прости, мне даже не надо будет стараться.              Оскар искренне усмехнулся. Круто, что с женщинами можно не только встречаться. Оказывается, с ними можно еще и замечательно общаться. Дружить. Теперь ему предстояло подумать над тем, с кем он хочет не только дружить.              На самом деле, яхта Макса была довольно большой. Музыка грохотала, на борту было около 40 человек – непозволительное количество для маленькой закрытой тусовки. Но все равно, никаких папарацци, ненадежных людей, прессы. Неоновый свет не было видно с берега, но яхта сияла, как новогодняя гирлянда. Друзья Макса, гонщики, их партнеры, в общем, самый близкий круг – все были отдохнувшие и разморенные после месяца без Формулы 1. Поэтому этот последний день никто не собирался упускать, планируя как следует оторваться.              Оскар не хотел напиваться. Он сидел на диване второго этажа рядом с Эстебаном и Флави. Она рассказывала, как он пытался заниматься серфингом во время перерыва, и чуть не потерял штаны пару раз. Эсти смеялся, держа ее за руку. Его совершенно не смущало, что она выставляет его в неловком свете, он просто улыбался и смотрел на нее, как на самое красивое, что видел в своей жизни. На столе стоял их один на двоих коктейль, из которого торчали две трубочки. Оскар натянуто улыбнулся, продолжая оглядываться вокруг.              Если честно, он не думал, что Ландо придет. В перерыв он случайно начал следить за всеми этими аккаунтами про сплетни Формулы 1. Так он узнал, что за эти четыре недели Ландо диджеил на Ибице, играл в гольф, виделся с друзьями, занимался дрессировкой собаки и играл в бильярд. Оскар не знал, что Ландо любил бильярд. А еще Оскар не был глупым, и догадывался, что за новый друг, о котором писали заголовки, появился у его напарника. Все сходили с ума от того, что гонщик Макларен неожиданно начал появляться в тех же местах, что и инженер Ред Булла. Оскар, конечно, не искал намеренно. Но парня звали Александр.              Оскар не знал, что чувствует, глядя на размытые фото, на которых Ландо в коротких шортах умирает от смеха, стоя с клюшкой рядом с Максом, Пьетрой и этим парнем. Он казался… нормальным. Счастливым. У него, вероятно, все было хорошо. Оскар давно не видел, чтоб он так смеялся, и уж тем более рядом с ним. Это не должно было быть так удушающе болезненно. Болело не потому, что Ландо чувствовал себя отлично без него – болело потому, что он чувствовал себя отлично с кем-то другим. Кто-то другой заставлял его смеяться, ждал, пока он сбивчиво расскажет, о чем был только что просмотренный фильм. Кто-то, кому он писал “Я доехал”, кто-то, кто встречал его в аэропорту и делил с ним одно на двоих ведерко мороженого. Но Оскар никогда не был для него этим человеком, стараясь держать их отношения в рамках приятельских. Он видел, что Норрис наслаждается их совместным времяпровождением, всегда удивлялся этому. Оскару, в целом, тоже оно нравилось – им всегда было комфортно друг с другом, он находил его шутки невероятно смешными. Но Пиастри не делал попыток развить их отношения до крепкой дружбы – наверное, не видел необходимости?              И да, Ландо, конечно, не пришел сюда сегодня. Оскар видел, что пару дней назад он отдыхал где-то в Греции – вероятно, не один. Оскар не хотел об этом думать, не мог не думать, но так не хотел. Оказалось, от этого помогает виски – он выяснил это после четырех бокалов. В теле появилась приятная слабость, он обернулся в поисках официанта, чтобы закрепить результат. Взгляд зацепился за нежно голубой костюм – льняные шорты и рубашка, загорелые ноги, бокал Маргариты. Оскар моргнул, надеясь, что перепутал. Но нет – он стоял около барной стойки, пил, разговаривал с менеджером Шарля Николя и никуда не собирался исчезать. Все, что с таким трудом успокаивалось тот месяц, который они не виделись, вспыхнуло снова, еще более жадное, щемящее и необъяснимое. Оскар зажмурился и влил в себя пятый бокал, пытаясь не обернуться снова и посмотреть на это такое знакомое, почти родное лицо. Когда он открыл глаза, Ландо садился на кресло напротив, перешучиваясь с Ребеккой и Карлосом, присоединившимся к ним с Эсти и Флави. Он поздоровался со всеми, включая Оскара. Оскар попросил у официанта шестой бокал.              – Бекка, зачем ты таскаешь за собой этот старый прицеп? Ты посмотри на него, он еле выпил один шот водки! – Ландо улыбнулся, пихая ногой Карлоса, сидящего рядом. Ребекка с Флави рассмеялись. Эстебану позвонили, он отошел к бару, а девушки встали и направились в сторону лестницы.              – Посмотрим на тебя в твои 30, хорошо говорить об этом в 25! – Карлос отвесил Ландо подзатыльник, тот захихикал.              Ландо не смотрел на Оскара. Он не делал вид, что они сидят тут впятером, но старательно избегал упоминания напарника в диалоге. Оскара начинало ломать до боли в костях от желания прикоснуться к нему, узнать, что под этой рубашкой, вдохнуть его запах. Этого никогда не случалось с ним прежде, он никогда в жизни не хотел так сильно… неважно. Еще пару месяцев назад, когда эта мысль впервые промелькнула у него в голове, он был в ужасе, с головой погрузившись в попытки забыть об этом с помощью спорта, музыки и женщин, что было ему совершенно несвойственно. Он так устал притворяться, что не хочет его, устал врать себе, думать о том, что случилось, если бы он не отвернулся тогда на пляже. Так устал.              – А ты, слышал я, тоже здесь не один сегодня, м? Где твой друг?              Норрис густо покраснел, опустив глаза в пол. Оскар покрутил жидкость в бокале и уставился на него, плюнув на их взаимное молчаливо-вежливое игнорирование.              – Да, он болтает с быками наверху, в своей привычной среде обитания. Не рискну туда лезть, думаю, там отравленный воздух. – Он сказал это легко, словно ему не стоило безумных усилий выдавить и слово перед напарником.              Оскар поджал губы и усмехнулся, допивая виски. Карлос удивленно переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, что упускает что-то важное. Он, конечно, упускал, но ему точно не следовало знать, что именно.              – Рад за тебя, приятель. Если у тебя получится отобрать его у быков, я подойду к вам позже, чтобы познакомиться. Если ты не против, конечно. Мне нужно знать, где ты нашел первого в мире человека, который способен тебя вынести и заставить остепениться.              – О, заткнись, Карлос. Я душка, мы все это знаем. – Ландо весь словно уменьшился, даже светлый, сияющий костюм не помог ему. Это было почти физически неловко, унизительно, сидеть здесь напротив него, и слушать, как он рассказывает о своем парне. Он делал это не раз и не два, смеясь и слушая, как Ландо превращал рассказ о своем обычном случайном сексе в настоящий стендап. Этот раз вроде бы был почти такой же, но очевидно, все было иначе. Действительно, жизнь – лучший драматург.              – Как знаешь, как знаешь. Все еще думаю, что он настоящий герой. Нам с Оскаром явно приходится нелегко с тобой, а мы всего лишь твои напарники, бывший и настоящий – ты должен быть благодарен нам больше. – Карлос взял у официанта свое пиво и посмотрел на Оскара в поисках поддержки, улыбаясь ему.              Оскару захотелось рассмеяться. Да, ему действительно приходится нелегко со своим напарником. Никто даже не представлял, насколько.              Видимо, для Норриса это был уже перебор неловкости. Он допил свой коктейль, улыбнулся и поднялся с кресла.              – Ты мне надоел. Пойду и поищу кого-нибудь более доброго и вежливого, а то атмосфера становится токсичной.              Оскар заказал еще бокал. Ночь будет долгой.       

***

      Честно говоря, с Лили Муни было весело. Ему стоило поискать ее раньше, потому что Джордж, очевидно, болтал где-то с Алексом, соскучившись по нему после летнего перерыва. Он украл ее из компании каких-то девушек, аккуратно зацепив за локоть. Она спрашивала об Австралии, показывала тик токи и хихикала над своим пьяным парнем, крутящемся на барном стуле. И с ней голова почти не была тяжелой, как груда железа, полной мыслей, которые вообще не должны были существовать.              Их странное общение всплывало на всех совместных тусовках. Они случайно оказывались за одним столом, обсуждали Формулу 1, гольф, крикет, ерунду. Не разговаривали о чем-то личном. Это была не дружба, даже не приятельство, и упаси боже что-то романтическое. Просто два человека, которые могут непринужденно друг с другом посмеяться.              Оскар отвечал ей. Рассказал, что пауки в Австралии не такие уж и страшные. Что ему нравится ее последняя фотография в Инстаграме. Лили смеялась. Ее рубашка цвета сливочного масла идеально подходила к белым брюкам. Алексу стоит смотреть в оба.              – Оскар, не знаю, что ты ищешь, но если ты продолжишь это делать, то свернешь шею. Я понимаю, что ты пытаешься это скрывать, но обещаю, если тебе куда-то нужно, я не буду плакать и найду себе занятие. – Лили тряхнула волосами, которые зацепились за ремень сумки на плече, и посмотрела на него, как на несмышленого ребенка.              Оскар разочарованно выдохнул. Это не могло быть… так очевидно. Он предпочтет думать, что она просто была слишком наблюдательна.              – Ничего серьезного, потерял… знакомую. Но ты права, наверное, мне пора идти. Прости, мне тяжелее соображать, когда я пьяный, поэтому я не знаю, как оправдаться. – Оскар потер переносицу и встал с дивана. Ему, наверное, нужно прилечь.              – Конечно, конечно. Удачи тебе в поисках твоей… знакомой. Еще увидимся.              Лили смотрела, как будто что-то знает, но еще сама не осознает, что именно. Оскар не собирается ей помогать.              Однажды в соцсетях ему попалась новость о том, что Макс покупает эту яхту. Там было написано, что в ней пять или шесть кают, Оскар не помнил. Сейчас он стоял в одной из них. Тут не было ничего лишнего – двуспальная кровать, телевизор на стене, две тумбочки, кресло у окна. Комната покачивалась, осталось понять, из-за виски или слишком беспокойного моря. На самом деле, зря он выбрал это место – самая первая каюта после обеденной зоны, значит, самая проходная. За десять минут сюда уже попытались зайти три человека, включая Макса, находящегося в поисках своей девушки Келли. Он встал, чтобы закрыть дверь на замок, но дверь снова распахнулась, в комнату влетело что-то знакомо голубое.              Ландо остановился, обалдело глядя на Оскара напротив себя. Действительно, как неожиданно встретить человека, с которым ты уже виделся, в яхте, в которой всего пять кают. Лично Оскар был совершенно не удивлен, зная, как сильно в последнее время судьба любит его подставить. Это даже приятно, немного поразглядывать его без лишних свидетелей и стыда – стыд и неловкость смылись где-то час назад, с пивом, которое он опрометчиво решил выпить после трех сотен литров виски. Хорошая возможность сделать что-то, о чем с утра можно с удовольствием пожалеть. Или уже сегодня вечером.              – О! Извини, я зашел за зарядкой. Она на тумбочке у кровати, заберу ее и уйду. – Ландо перевел глаза на кровать, упрямо не позволяя проступить хоть единой действительно реальной эмоции на лице. Оскар так скучал по временам, когда мог знать, о чем он думает, только раз на него посмотрев.              Ландо быстрым шагом направился в угол комнаты, аккуратно обходя Оскара вокруг. Как будто его тут и не было. Но он тут был, он был пьян и больше не мог думать ни о чем, кроме загорелых, крепких ног. Все барьеры, которые он выстраивал кирпичик за кирпичиком, размыло алкоголем и усталостью. Если в обычные дни Оскар находил себе дела и оправдания не думать о том, как он сильно, отчаянно хотел его, то сейчас он просто физически не мог заставить себя этого не делать. В конце концов, хуже точно не будет – разве можно убить то, что уже мертво?              Оскар прикусил губу, оборачиваясь назад. Ландо пытался достать завалившуюся за шкаф зарядку. Он нашел ее, развернулся рядом с кроватью и недоумевающе-испуганно посмотрел на Оскара, стоящего тут со сложным лицом и торгующегося с собой. Но вообще-то, думать тут было не о чем, Оскар сделал два шага вперед, вплотную подойдя к Ландо. Легкие сжались, заполненные огнем – он протянул руку, быстрым движением притягивая к себе напарника. Тот выглядел так, словно Оскар собирался в него выстрелить, и Оскар, очевидно, собирался. Не успев дать себе время на сомнения, он прижался губами к чужим.              Это было так знакомо, словно между ними не было этих пяти месяцев ледяной тишины, молчащих чатов, ежедневного ношения масок. Как будто Оскар снова оказался на пляже, но в этот раз не отвернувшись, наотмашь ударив словами, а просто остался. Он просто остался, вдыхая привычный запах соли, меда и едва неуловимый парфюма, и задыхался от нового, только что открытого ощущения. Голова кружилась, как будто он после долгих лет жизни в мегаполисе очутился в лесу и наконец узнал, что такое чистый кислород.              Ландо ошарашено замер, отвечая на поцелуй. Оскар положил руку ему на шею, почти так же, как сам Ландо сделал это там, на пляже. Из Норриса вырвался шокированный стон. Оскар оторвался от губ, протянув ниточку слюны между ними двумя и схватил его за плечи, разворачивая спиной к кровати. Толчок, Ландо лежит на спине, а Оскар нависает над ним – он не дает себе ни секунды сомнений, зная, что любая мысль сейчас способна довести его до панической атаки. Страшно, но хочется больше и больше с каждой секундой – Ландо под ним выгибается, совсем потеряв связь с реальностью, а руки уже сами расстегивают его рубашку, не давая мозгу успеть осознать, что происходит. Оскар опустился губами на его грудь, оставляя там влажную дорожку из поцелуев. Его тело действительно бархатное, на вкус ощущается так же, как и на запах – словно мед и немного соли от пота, жаркая летняя ночь никого не щадит.              Ландо дрожал под ним, запустив руку в его волосы, все еще пытаясь ухватиться за реальность. Но Оскар не давал ему этого сделать, устроившись коленом между его ног. На секунду проморгавшись, он посмотрел на Ландо, и его сердце замерло. Он никогда не видел, чтобы кто-то так безумно, отчаянно хотел его. Он лежал на бежевых простынях, его голубая рубашка была расстегнута, а глаза, его светло-голубые глаза потемнели и стали почти стеклянными. Его маска, наконец-то, рассыпалась – он так старался сдерживаться, но стоны прорывались сквозь сжатые губы. Наверное, прямо сейчас Оскар бы сделал все что угодно ради него, несмотря на то, что действует он на чистой интуиции. Это было похоже на лихорадку – ничего, кроме чистого, бешеного желания.              Но Оскар ошибался – это было совсем не так, как на пляже. В воздухе не было этой томной, наивно-очаровательной атмосферы вечернего пляжа – было только его желание, жадное, поглощающее, темное желание. Он пытался не колебаться, когда клал руку на чужой член, выпирающий через тонкие шорты, но внутри умирал от восторга, смешанного с ужасом. Лицо Ландо исказилось, глаза закатились – он открыл рот, словно пытаясь что-то сказать, но не смог. Он вцепился в простыни ладонями, почти умоляя о пощаде. Но пощада была нужна самому Оскару – он сдавался, не понимая, почему ему так сносит голову от человека, лежащего под ним. Ландо с трудом распахнул глаза и схватил его за руку.              – Оскар, подожди, мы не… ммм… мы не можем сейчас… сейчас этого сделать. Сначала нужно… обсудить… все… обсудить все. – Он задыхался, Оскар облизывал его шею, заторможенно пытаясь сообразить, что тот от него хочет.              – Не думаю, что нам есть, что обсуждать… Ландо. – он шептал ему на ухо, чужое имя приятно перекатывалось на языке. Действительно, полчаса назад как будто стал самым смелым человеком в мире.              Норрис покрылся мурашками, услышав свое имя, произнесенное такой забытой интонацией. Он нашел в себе силы приподняться на локтях, преданно и нежно заглянув в глаза Оскару. Их лица были так близко, что стало жарко. Оскару не хотелось слушать, что он говорит – хотелось наконец снять с него штаны.              – Мы не разговаривали пять месяцев, мы должны решить, что вообще делать.              Оскар поднял глаза с искренним непониманием.              – Но это же просто секс, верно? Ты же тоже хотел этого?              Ландо дернулся, как от пощечины. Улыбка пропала с его лица.              – Что? Что ты сказал?              Оскар недоуменно смотрел на него сверху вниз, пытаясь успокоить дыхание. Это все заходило не туда, куда он планировал.              – Смысл в сексе, разве нет? Я думал, ты именно этого и хотел? Ты же всегда был таким... ну…. Ты обычно не заводишь серьезных отношений, да и я тоже этого не хочу.              Ландо закрыл глаза и медленно опустился обратно на кровать. Оскар провел ладонью по его голой груди до полоски волос, выглядывающей из-под резинки его шорт. Его собственный член все еще болезненно стоял, он не мог держаться – рука опустилась в чужие шорты, Оскар ощутил тяжесть чужого члена у себя в ладони. Это было ошеломляюще: он шокировано выдохнул в чужие губы, слушая чужой сбивчивый стон.              Ландо задрожал, плотно сжал губы и обхватил ладонями чужое лицо напротив. Оскар остановился. У Ландо в глазах было что-то такое, от чего сердце завыло – нежность, смешанная с бесконечной усталостью и отчаянием. Они блестели. Почему-то стало больно.              – Оскар, я никогда не буду достаточно хорош для тебя? Пожалуйста, если это так, то скажи мне прямо, потому что я не знаю, сколько еще смогу продержаться.               Оскар приоткрыл рот, сердце пропустило удар.              – Что ты имеешь ввиду?              Ландо покачал головой и улыбнулся. Улыбка вышла надтреснутой, больной, даже слегка безумной. Он убрал руки с чужих щек. Оскару стало страшно на секунду – он подсознательно боялся того, куда идет этот диалог.              – Я так старался стать тебе хорошим другом, хоть кем-то значимым. Наверное, мне стоило что-то понять за все эти годы, но мне так хотелось верить в тебя. Ты не воспринимал меня всерьез, а теперь тебе нужен только секс. Только эксперименты. Оскар, я не подопытный кролик, не игрушка для секса, разве я это только мое тело? Я больше ничего не стою, кроме него?              Он говорил это шепотом, но в пустой комнате это звучало оглущающе громко. Ландо не отрывал взгляда от него, пытаясь увидеть хоть что-то. Но это был не пляж. И в глазах у Норриса больше не было надежды. Были только слезы, отчаянные, злые, стекающие на бежевые простыни.              Оскар не знал, что сказать. Он все еще опирался на руку, нависая над своим напарником. Ландо закрыл глаза ладонями, его начинало потряхивать.              – Оскар, я так устал. Я так сильно устал. Я пытался быть взрослее, мудрее, пытался вести себя правильно после случившегося. Я пытался наладить свою жизнь после тебя. Я делал все, что мог. Оскар, зачем ты вернулся? Я больше так не могу. Пожалуйста, не давай мне больше надежды, я больше так не могу.              Он молчаливо, как-то обреченно плакал, его плечи тряслись. Голос срывался, словно не хватало воздуха, а слова звучали приговором. Это была истерика – Оскар сидел рядом с ним и ошарашенно пытался собрать расползающиеся мысли в кучу, его тоже начинало мелко потряхивать. Он словно застыл, не способный ни двинуться, ни произнести ни слова. Что, что он имел в виду?              Ландо поднялся и сел на кровати напротив него. Он задыхался, глаза покраснели и опухли. В них была боль – чистая, неразбавленная. Оскару стало страшно. Ландо снова обхватил его лицо руками, смотря прямо в глаза.              – Я так устал пытаться заставить тебя полюбить меня, Оск. Я больше не могу. Если ты не сможешь дать мне ничего, пожалуйста, не мучай меня. Мне никогда не был нужен просто секс.              Оскар молчал. Свое имя, такое привычное, ощущалось одновременно как поцелуй и как пощечина. Ландо не сказал того, что подразумевал, но Оскар понял и без этого. Он смотрел в чужие глаза, такие красивые и блестящие от слез, и не знал, что сказать. Он не мог ему ответить. Он не знал, что ему ответить.              Ландо с горечью поджал трясущиеся губы и закрыл глаза. Его лицо стало бледным и почти убийственно спокойным. Из-под его закрытых век снова полились слезы, таким сильным потоком, что у Оскара промелькнула мысль, что он видел такое впервые в жизни. Руки Оскара тряслись. Он как будто физически не мог открыть рот. Ландо бессильно опустил руки и голову. Возможно, так и выглядело горе.              – Пожалуйста, больше не подходи ко мне, Оскар. Если ты хоть немного меня уважаешь, пожалуйста, я умоляю, дай мне собрать себя по кусочкам. Не возвращайся. Пожалуйста, дай мне… сохранить хоть немного достоинства.              Он встал с кровати и отвернулся к окну, вытирая лицо. Когда он повернулся к Оскару, рубашка уже была застегнута, а лицо снова стало непроницаемым, как будто последние двадцать минут существовали только в воспаленном сознании Оскара. Он криво улыбнулся, забрал свою зарядку и телефон, и пошатываясь подошел к двери. Все это время она была открыта.       

***

             Оскар злился. У него снова было время обдумать произошедшее. В этом и была проблема – Оскар вечно думал, думал, думал. Неизвестно, зачем это было нужно. Лучше бы он что-то делал.              Вот теперь Ландо действительно исчез. Он мог описать происходящее только одним словом: демонстративность. Он намеренно избегал Оскара в паддоке и MTC, отказался от всех возможных совместных проектов, не смотрел на него в переговорной. Просто делал вид, что его не существует. Шарлотта и Мария бесились, но Норрис был непреклонен, изучив свой контракт со своими юристами и невозмутимо тыкая их своими правами отказаться каждый раз, когда они пытались бунтовать. Оскар сидел напротив него и смотрел, как Ландо рисует клеточки в своем ежедневнике на собрании, высунув язык.              Поэтому он злился. Ландо сам сбросил на него эту бомбу, вывалил на него свои чувства, вынудил что-то решать. Просто поставил перед фактом. Как будто Оскар должен был знать, что происходит у него в голове. А теперь делал вид, словно Оскар утопил его любимую собаку, ведя себя как большой ребенок. Взял и переложил ответственность со своих плеч на чужие. Это было так глупо, что иногда хотелось подойти и просто ударить его, потому что сколько можно? Идиотское поведение.              Большую часть времени Оскар злился, причем иногда абсолютно безосновательно, и просто бешено хотел его. Тоже совершенно безосновательно. Даже пытаясь избегать его, Ландо все равно вечно маячил перед глазами – такой отвратительно спокойный, ужасно раздражающий этим, такой… жутко родной.              Все заиграло новыми красками, когда Ландо рассказал о… о том, о чем рассказал. Он прокручивал воспоминания в голове, и замечал столько всего, что не видел раньше. Моменты, когда Ландо кидался на журналистов, защищая Оскара, сидел с ним часами в офисе, скрашивая ожидание его инженера, хотя ему самому уже давно пора было домой. Когда он смотрел, смотрел, смотрел – носил цветы, запоминал все эти мелочи типо Фреддо Фрог и его любимой музыки. Это все что-то значило, а Оскар думал, что он был просто дружелюбным. Настоящая трагикомедия.              Но это все было неважно, потому что Оскар не мог ответить ему тем же. Конечно, он не мог, он же не такой? Как он мог? Он не мог бороться с сексуальным влечением, но это же просто инстинкты, правда? А вот свое сердце он мог контролировать. Поэтому он будет здесь, сидеть и смотреть, как Алекс снова появляется в паддоке с Ландо и Максом. Хотелось что-нибудь разбить. Или чье-нибудь лицо.              И Оскар не выдерживал. Он никогда не думал, что станет таким, он не узнавал себя – раздраженный, срывающийся на команду, нестабильный, хлопающий дверьми и грубящий семье. Злой. На Ландо. На этого Алекса, которому все доставалось так… просто. На себя, который так сильно скучал по нему, что это было просто унизительно. Из отражения в зеркале на него смотрел незнакомец.              Все выходило из-под контроля. И самое главное, что люди начали это замечать. Ландо больше не делал вид, что между ними все радужно и дружелюбно, он выбрал четко провести черту между ними, игнорируя его даже в комнате охлаждения. Гонщики переглядывались между собой, когда эти двое появлялись: один, внешне вроде почти спокойный, но изнутри кипящий от злости, и второй, невозмутимый и молчаливый. Фанаты гадали, что же происходит за стенами команды Макларен. Журналисты были в полном восторге в ожидании нового скандала. Пиар-команда была в отчаянии. Слухи ползли.              На пост-гоночной пресс-конференции была куча журналистов. Ландо сегодня водил как демон – резко, агрессивно, обгонял там, где это было неожиданнее всего. Он выгрыз себе первое место после четвертой квалификационной позиции, а теперь сидел на диване и все так же невозмутимо потягивал воду через трубочку, отвечая на провокационные вопросы стальным “Без комментариев”. Просто сидел, ничего не делал, и безумно, безумно раздражал Оскара этим. Оскар кипел, сжав зубы от бессилия, и не понимал, почему он так себя ведет. Его нога тряслась.              – Добрый вечер, Джек Уайлд, “Пэддок Пасс”. Вопрос к Оскару Пиастри. Скажите, правда ли это, что ваш конфликт с Ландо Норрисом начался из-за его нездоровой привязанности к вам?              Весь обыкновенный шум пресс-конференции мгновенно прекратился. Повисла оглушающая тишина. Оскар лениво подумал, что кого-то сегодня уволят. Журналисты замерли в ожидании ответа. Ландо рядом замер с микрофоном в руках, немного побледнев. Вся комната напряглась. Воздух почти искрил.              Оскар не знал, зачем он это сделал. Было бы хорошо оправдать все это обидой и злостью, но это было просто импульсивным решением. Идиотским, но казавшимся таким правильным и необходимым в моменте. Он медленно взял микрофон и повернулся к прессе. Почти как в кино.              – Вы знаете, в Формуле 1 мы все одержимы победой. Иногда эта одержимость может принимать разные формы и распространяться на разные вещи. Я ценю страсть Ландо, но считаю, что важно сохранять границы. Ради блага команды.              Журналисты словно забыли, что это не красная дорожка, и тут нельзя перебивать друг друга и кричать в попытках привлечь внимание. Комната взорвалась криками, вспышками камер и шокированными вздохами. Макс по другую руку от него поднял бровь. Оскар глубоко дышал и смотрел прямо перед собой. Он сделал это, потому что ему было это необходимо. Он не мог по-другому.              Ландо побледнел еще сильнее. Он плотно сжал губы, его грудь вздымалась. Оскар ждал, что он встанет и уйдет, возможно, устроит скандал – может не здесь, но точно в офисе. Оскар хотел этого. Это бы успокоило его, знание, что не у него одного внутри такая темнота. Скандал был бы к месту. Потому что это были отвратительные слова. Оскар это знал.              Но Ландо так и не посмотрел на него. Он смотрел в пол, игнорируя крики прессы. Как только беспорядок был улажен, а гонщиков отпустили, он быстро поднялся, самый первый, и быстрым шагом вышел из комнаты.              Оскар знал, что теперь пути назад не будет. Он предал его. Он предал его, он знал, что если бы он услышал эти слова на его месте, он бы никогда этого не забыл. Оскар знал, что только что унизил Ландо и все то, что он чувствовал, перед кучей журналистов. Что для таких чувствительных и открытых людей, каким он был, когда Оскар его помнил, это равносильно удару в спину. Оскар знал, что растоптал в Ландо все то хорошее, что осталось от воспоминаний о нем. Оскар хотел, хотел задеть его, хотел увидеть реакцию, хотел, чтобы он тоже злился. Чтоб он снова был… живым. Но это не сработало, и он не получил того мимолетного удовлетворения, за которым погнался, и теперь ему придется жить с этими последствиями. Его затошнило.              Теперь ему придется жить с тем, что человек, который его любил, будет его ненавидеть.       

***

             Теперь слухи не ползли, а разлетались со скоростью света. Норрис вообще перестал сниматься в рекламах, давать интервью, стримить, путешествовать, делать глупую ерунду для забавы. Он перестал быть прежней грустной тенью самого себя, пытающейся дистанцироваться от Оскара. Теперь он дистанцировался вообще от всех.               Теперь он был собранным и деловым, как бизнесмен, исправляя свою репутацию после того, во что ее превратил Оскар. Он ездил на гонки, он гонялся, он уезжал домой. Гонялся, как всегда, хорошо. Выглядел хорошо. Выглядел уверенно. Игнорировал Оскара на подиуме. Выходил из комнат, когда Оскар туда заходил. “Без комментариев”. “Я здесь, чтобы побеждать, а не поддерживать сплетни”. “С этими вопросами обращайтесь к моему менеджеру”.              Оскар быстро стал злодеем. Люди не ожидали, что их безэмоциональный уравновешенный кумир способен сказать такое. Он и сам не ожидал. Кто-то поддерживал его, говоря, что Норрис сам устроил этот беспорядок. Кто-то не понимал, что происходит, и считал, что Пиастри перешел все границы. Команда устроила ему персональный двухчасовой разнос и была полностью права. Зак влепил ему за это большой штраф. Теперь половина мира копалась в их грязном белье. Он не знал, кто из них в этом виноват. Оскар чувствовал себя грязным.              После той конференции Макс неодобрительно посмотрел на него. “Это не было необходимостью, чувак”. Макс никогда не лез в чужие дела, но сейчас даже он не мог сдержаться. Конечно, это не было необходимостью.              Вина пожирала. То, что он сделал, висело над ним мертвым грузом. Ему было все равно на общественное порицание, но ему было не все равно на то, что все вокруг пытаются по кусочкам растащить их для инфоповодов и новостей. Что люди думают, что лучше знают, что произошло между двумя напарниками. Он помнил, как Ландо чувствителен к чужому мнению. Он ненавидел, что ему не все равно.              Вот теперь это было сложно. Не тогда, когда он мог свалить ответственность на Ландо, на других людей. Теперь он мог наслаждаться тем, что он сам собственноручно все испортил, а не трусливо находить виноватых. Закопал их отношения, предал чужое доверие. Теперь он не сможет это исправить.              

***

             В тот день было холодно. Он лежал в своем номере, лениво листая ленту. Рядом стояли коробки с едой на вынос, его любимый китайский ресторан. Это был тот самый день, когда можно было ничего не делать, а только есть и спать.              От этого было только хуже, потому что это значило, что снова придется думать. Он старался этого не делать; в «ТикТоке» попадались вырезки из «Анатомии страсти», давно пора посмотреть новый сезон. Он жевал деревянную китайскую палочку, когда лента принесла ему эту фотографию. «BREAKING».              «ЛАНДО НОРРИС ВЕДЕТ ПЕРЕГОВОРЫ С MERCEDES»              Какое-то популярное спортивное издание. Стандартный фон для всех горячих новостей в мире Формулы. Фотография Ландо, где он прифотошоплен к чужому огнеупорному костюму. Черный и бирюзовый. Так подходит к его глазам.              Мир уплыл. В глазах потемнело. Голова закружилась, а грудь сжало железным обручем. Это похоже на то, как если бы в совершенно спокойном доме вдруг одновременно завыли все датчики пожара, угарного газа и протечки воды, загрохотали сирены, а двери автоматически заблокировались.              Оскар был в ужасе. Он терял его, терял прямо сейчас, в настоящий момент, он ускользал, как песок сквозь пальцы. Он вцепился в волосы, склонив голову к коленям. Осознание обрушилось на него – точка невозврата пройдена, они больше никогда не станут теми, кем были прежде, потому что Оскар все разрушил. Он предал человека, который верил в него даже тогда, когда он этого не заслужил, а теперь он наконец уходит. И вот это Оскар действительно заслужил. Конечно, это могло быть не его виной, есть куча причин сменить команду. Но сейчас Оскар ощущал себя последним человеком на планете.              Это была как лавина – все, что копилось в нем на протяжении этих недель, месяцев… лет. И сейчас эта единственная фотография, которую кто-то посчитал подходящей для этого поста, где голубые глаза так красиво смотрелись на фоне бирюзовых вставок незнакомого костюма, стала громким криком в горах. Такая мелочь, но после нее пласты снега трогаются, лавина накрывает собой все, что осталось целым. Он никогда не видел его в чем-то, кроме оранжевого. И не хотел видеть.              Он впервые включил эту пресс-конференцию. Ту самую, где все окончательно закончилось для них. Он пересмотрел ее, по ощущениям, десятки раз, пока не начало тошнить от себя. Он смотрел снова и снова, как Ландо бледнеет на диване рядом с ним, и думал, интересно, в этот момент он уже думал о том, чтоб уйти? Или эта идея пришла к нему позже? Или раньше, когда Оскар каждый раз провожал его злобным взглядом?              Он был отвратителен себе. Слабый, неспособный нести ответственность за свои действия, мечущийся в неопределенности. Вымещающий свою беспочвенную агрессию на человеке, который его любил. Вся эта злость и обида, наполнявшие его в последнее время, были не для Ландо, они были для себя. За то, что не хватило яиц.              Он открывал чат, молчащий уже больше полугода. Писал сообщение. Стирал его, так и не отправив. Потому что Оскар был трусом. Он не знал, что сказать.              Тошнило. Его трясло мелкой дрожью от бессильной, разъедающей злости – на себя, теперь только на себя. За то, что много месяцев каждый день показывал Норрису, как ему на него наплевать. Убеждал его в этом, хотя это все было просто чушью. Он разрушил все, не готовый признать, что потерял контроль. Не готовый признать, как сильно он всегда его волновал. Как сильно Оскару было не все равно. Как сильно он по нему скучал.              И что это был не просто секс. Для него это всегда был не просто секс.              Он сидел на полу, обессилено прислонившись к кровати. Осознание пришло с облегчением и влагой на глазах. Болезненное, страшное понимание. Но освободительное. Наконец-то.              Он должен перестать прятаться от себя и хотя бы попытаться исправить то, во что они превратились. Во что он превратил их. Взять ответственность. Впервые хоть что-то сделать, а не только бесконечно думать.       

***

      Следующий день превратился для Макларен в кошмар. Это был медиа-день очередного Гран-При, Зак ходил хмурый и молчаливый, на вопросы Оскара о переходе Ландо не отвечал и вообще отказывался с ним разговаривать, очевидно, считая, что это его вина. Андреа ничего не знал, или, скорее всего, делал вид, что ничего не знал. Шарлотта и Мария были в перманентном бешенстве еще с той самой конференции, уже в который раз прокручивая в голове сценарий, как они объясняют этот PR-ад руководству. Слухи висели над всеми ними, а особенно над Оскаром, дамокловым мечом – никто не говорил, кто виноват в этом беспорядке, но все всё понимали.              Паддок жужжал от напряжения и восторга. Конечно, все видели эти посты, фотографии, все шептались и тряслись в ожидании пресс-конференции. Журналисты единогласно выбрали их двоих в качестве интервьюируемых, это было логично. Рядом с ними был, на удивление, не Макс, а Льюис, пришедший прорекламировать свою новую безалкогольную текилу.              Все начиналось довольно обыденно. Ландо опоздал на конференцию, как всегда делал в последнее время, чтобы не оставаться с Оскаром наедине больше, чем это необходимо. Льюис лежал на диване, вытянув ноги. Через пять минут после начала дверь распахнулось, он быстрым шагом вошел в комнату, которая сразу же наполнилась шепотом и вспышками камер.              Он невозмутимо сел на свое место, вместо бутылки воды в руках был стаканчик кофе. Под глазами проглядывались синяки, но выглядел он, как всегда, прекрасно. Оранжевый был ему к лицу, такой привычный, он согрел сердце, но перед глазами Оскара мельтешил только костюм Мерседеса.              На тот момент Оскар успел ответить на один скучный вопрос про прошлую гонку и посмеяться над историей Льюиса про то, как он вообще додумался до безалкогольной текилы. Теперь, с появлением напарника появились и догадки, что в следующие 20 минут веселья ему не видать.              – Изабелла Санчес, “Ф1 Трибьюн”. Вопрос к Ландо Норрису.              Синхронный тяжелый вздох от двух оранжевых костюмов. Действительно, к кому же еще.              – Можете прокомментировать слухи о ваших переговорах с Мерседесом? И прояснить для всех причины такого неожиданного выбора. Являются ли одной из причин напряженные отношения с вашим напарником, Оскаром Пиастри?              Ландо устало поднял бровь, готовясь привычно отбарабанить свое “без комментариев”. Оскар уверенно схватился за микрофон едва заметно трясущейся рукой, готовясь создать очередной инфоповод, от которого Шарлотта с Марией поседеют.              Но в этот раз он хорошо подумал.              – Извините, прежде чем Ландо ответит, позвольте мне кое-что сказать. Недавно я допустил серьезную ошибку и публично высказался о своем напарнике и нашей команде неподобающим образом. Мои слова были безосновательны, непрофессиональны и нанесли ущерб репутации человека, который всегда был честным и преданным напарником. Я был неправ. Ландо, приношу свои глубочайшие извинения тебе лично и всей команде McLaren. Это больше не повторится.              В горле стоял ком, но его голос был тверд, он не колебался ни секунды. Внутри он умирал от страха, впервые в жизни признавая свои ошибки настолько честно и открыто. Ощущалось как репутационный суицид. Иллюзия контроля рушилась. Но камень на сердце стал немного легче.              В комнате мгновенно стихло. Оскар лениво подумал, что половина журналистов умерли от восторга, поэтому и молчат. Льюис на соседнем месте издал неопознанный звук. Шокированное молчание затянулось.              Ландо молчал. Оскар не ждал, что он что-то скажет, но это не мешало ему этого хотеть. Норрис задергал ногой, как всегда делал раньше, когда нервничал. Он смотрел в пол, а все смотрели только на него.               Оскар знал, что этим он ничего не исправит. Возможно, многие подумают, что команда заставила его это сделать. Но для него это был шаг вперед, шаг к самому себе – к честному, берущему ответственность, смелому себе. К себе, не боящемуся чувствовать. К себе, выбирающему привязанность и… и любовь. А не призрачную репутацию, манию контроля и одиночество.              Все отмерли, и вопросы полетели снова, интенсивнее прежнего. Оскар вздрогнул от первого “без комментариев”, которое прозвучало дрожащим голосом слева от него. Эта маленькая слабость, промелькнувшая в чужой интонации, ударила Оскара под дых, напоминая о временах, когда эмоции Ландо еще не были такой роскошью для него, а были привычной чертой личности. После недель ледяного молчания между ними, после проржавевших проводов между их телефонами, после выверенных, точных официальных ответов, таких правильных, что аж зубы сводит, это ощущалось как глоток воздуха.              – Всем спасибо, конференция окончена. Давайте отпустим наших гонщиков.              Ландо быстро встал и практически испарился из комнаты. Оскар вылетел за ним в попытках что-то сказать, но его уже не было.       

***

      Вообще-то, Оскар не собирался этого делать. Он просто сидел на полу у себя в квартире с бутылкой виски, смотрел на молчащий телефон и не знал, что делать. Чтобы позвонить, нужно знать, что сказать. Как выразить словами ощущение, разъедающее виной изнутри? Как донести, что без него теперь совсем ничего не хочется? Что теперь вообще ничего не хочется, кроме него? В руках он крутил брелок, ту самую оранжевую мелочь, которая должна была приносить ему удачу. Видимо, после того, как он одалживал ее Норрису, она ему больше не служила. Бутылка была закрыта, и Оскар не хотел ее открывать, потому что боялся того, в кого он мог превратиться.              Как будто он уже не превратился в кого-то незнакомого себе.              Рука потянулась к телефону. “Лан” раньше был на быстром наборе, висевший на главной панели. Теперь его пришлось целенаправленно открывать. Он знал, что Ландо не будет его слушать. Оскар не заслужил, чтобы он его слушал.              Сейчас ему нужно хотя бы попробовать. Просто услышать чужой голос, крик, даже молчание будет не так уж и ужасно. Он набрал номер.              Бесконечные, гулкие гудки разбивались о стены квартиры в Монако. С каждой секундой приходило осознание. Если честно, это было ожидаемо. Нелепая мысль пронеслась на задворках мозга. Ну, а что ему еще терять?              Телефон Макса Фьютрелла тоже был у него в контактах. Они когда-то вместе занимались картингом, пару раз собирались с общими друзьями, и, уже во времена Формулы 1 Ландо брал Оскара с собой на гольф или падел вместе с Максом. Они с Ландо были очень привязаны друг к другу, и, конечно, Оскар иногда чувствовал себя объяснимо лишним в компании этих двух. Он уверен, что Макс знал все до последней детали.              Снова гудки. Оскар потянулся к бутылке. “Не просто так стоит же” – он положил телефон рядом, включив громкую связь и пытаясь открыть крышку. Вдруг гудки прекратились, из динамика послышался шорох. Сердце забилось быстрее, Оскар поднял телефон и прислушался.              – Макс, это… это Оскар. Я хотел узнать…              – Что тебе нужно?              Голос в трубке был холоден, это было так непохоже на Макса, которого он иногда видел в соцсетях. Оскар собрался, постарался, чтобы голос стал тверже. Оскар не знал, что должен говорить, но знал, что хочет узнать. Он открыл рот, но из телефона раздался голос.              – Хотя, знаешь, я не хочу знать. Ты не должен мне ничего говорить, потому что мне все равно. Потому что я видел достаточно, я видел, во что ты его превратил. Если хочешь, звони ему, но я не думаю, что он будет с тобой разговаривать. Может, он и сможет тебя простить, но вот у меня точно нет никакого желания этого делать. Ты не заслужил ни моего внимания, ни моего прощения.              Три коротких гудка, и в комнате снова стало тихо. Это было справедливо. Честно. Но от этого не менее неприятно. Всегда неприятно слушать о своих жизненных ошибках. Но всегда отрезвляюще.              Оскар не хотел думать о том, что Ландо его не простит. Потому что у его Ландо было огромное, доброе сердце. Мягкое и ранимое. То, которое он словно носил в ладонях – мол, вот оно, бери, храни или разбей. Но теперь он не знал, существует ли вообще этот призрачный “его Ландо”. И если он его не простит, он поймет. Неизвестно, как перенесет, но точно поймет.              Оскар плотно сжал зубы. Он привык быть чемпионом, а не сопливой тряпкой. На трассе он боролся за титул каждую сотую секунды, выгрызая себе путь к успеху. Его бесконечное желание победить и менталитет чемпиона стали его визитной карточкой. Раз уж он славился своей способностью сражаться, он обязан использовать это и здесь. Это все, что у него есть. Он должен бороться за то, что ему дорого. Он не может проиграть тут. Только не самому себе.              

***

             Вот теперь Оскар действительно узнал, как сложно играть в догонялки. Мало того, что это, видимо, были догонялки, это были еще и прятки. Потому что иначе он не мог объяснить, как самый популярный пилот Формулы 1, действующий лидер чемпионата, почти что суперзвезда умудрялся на протяжении недели прятаться от него и исчезать тогда, когда Оскар почти ловил его.              Видит бог, как упрям был Оскар. Он захлопывал двери перед носом Ландо, пытаясь остаться с ним наедине, он закидывал его сообщениями и звонками, он стучался в его номера. Хватал его за руку. Ландо ускользал в последний момент, не произнося ни слова, игнорировал его, словно Оскар – очередной назойливый фанат. Норрис был непреклонен, он держал оборону, не давая Оскару ни единой возможности что-то сказать. Извиниться. Заслужить доверие обратно.              Теперь Оскар старался быть самым примерным напарником во вселенной. Знал, что уже поздно, но лучше поздно, чем никогда. Он шажок за шажком вылезал из своей брони, стараясь больше не делать вид, что он ледяной контрол-фрик. Ландо бы обязательно оценил, если бы это не случилось настолько поздно.              Тем не менее, он не переставал пытаться. Это было так выматывающе, биться в закрытые двери. Особенно зная, что он сам их закрыл и выбросил ключ. Честно говоря, в глубине души он надеялся, что лед немного тронется после той его последней пресс-конференции. Но пришлось поумерить свои ожидания. Как говорится, ваши ожидания – ваши проблемы.              Поэтому три дня Оскар пил виски в своей квартире в Монако, смотрел в потолок, смотрел на неотвеченные звонки, тренировался и ел свою еду от диетолога, а остальные четыре в разных городах пытался исправить тот беспорядок, что натворил. Иногда Ландо вылетал из переговорной, скрипя зубами, услышав случайно брошенное беспомощное “Лан”, и Оскар думал, может, пора заканчивать с этим? Разве можно вечно бегать за человеком, который даже не хочет на тебя смотреть?              Оскар вспоминал удушающе жаркие ночи, проведенные на балконах отелей за разговорами. Он вспоминал, как Ландо вечно делал вид, что его глаза не на мокром месте, когда они смотрели, как в Анатомии страсти в очередной раз кто-то умирает. Вспоминал, какой он красивый, когда смеется над шутками Оскара, даже над самыми глупыми. Его щель между зубами так очаровательна. Вспоминал, как светятся его глаза, когда никто его не ранит. Это было трудно забыть.              “Можно. Нет, нужно” – думал Оскар, в ожидании сидя на полу в коридоре офиса, за дверью которого Уилл с Ландо тихо переговаривались о новом болиде следующего года и о новостях с завода. Мимо проходили сотрудники, неловко отводя глаза и стараясь не замечать, как один из их пилотов в очередной раз сидит на полу, поджидая другого. Может, сегодня он снова с ним не заговорит. Но в один день Ландо хотя бы поймет, что Оскар не перестанет пытаться.

***

      Ужасный день. Оскар не знает, что конкретно случилось, но все пошло не по плану с первой секунды этого утра. Баку вроде бы пока не разочаровывало временами кругов, да и фанаты были очень милыми, но Оскар проснулся со странным ощущением. Гонщикам нельзя было игнорировать странные ощущения, потому что оно помогало выигрывать гонки. Иногда даже помогало не умирать.              Гребанные узкие уличные трассы. Q3 была не так уж и проста, но они были достаточно уверены в себе. Ландо ошибся на своем первом быстром круге, времени хватило только на P8. Он закончил этот круг и направлял в боксы за свежей резиной, потому что прошлая чувствовала себя очень и очень плохо. Оскар попал в трафик и не смог выдать ничего лучше, чем P7.              Ландо, ехал медленно по идеальной линии. Как и положено. Он не мешал тем, кто был на быстром круге. Он видел машину сзади, но она была далеко. Он решает перестроиться с идеальной линии на другую, чуть более грязную траекторию, чтобы окончательно уйти с пути и дать возможность тому, кто сзади, проехать без помех. В той далекой машине был Оскар.              Он как раз был на финишной прямой, и, уже закончив круг, тоже сбросил скорость. Вообще-то, он отвлекся на дисплей на руле, чтобы посмотреть свое время и разницу с соперниками. На долю секунды концентрация пропала, вот тут то и случилась беда.              В этот момент траектории их машин пересеклись. Ландо, конечно, не видел резкого сброса скорости Оскара (потому что тот уже финишировал, что тоже логично), и начал свое перестроение. Оскар поднял глаза и ударил по тормозам, но было уже поздно.               Левое переднее колесо Оскара задевает правое заднее Ландо. Искры, легкий занос. Обоим удается выровнять машины и уехать, но у Ландо явный след на заднем антикрыле и проколотое колесо, он даже не может нормально доехать до пит-лейна. У Оскара повреждено переднее антикрыло. А тем временем до конца квалификации осталось две минуты, замечательно. Фанфары, фейерверки, оба Макларена заканчивают на P7 и P8. Довольно разочаровывающие результаты для тех, кто штампуют поулы как на конвейере.              Джордж на поуле ликует, Зак и Андреа в бешенстве, а СМИ, как стервятники, налетели на них, как только они с Ландо вышли из гаражей. Конечно, на первый взгляд вся вина лежит целиком на Ландо – кто меняет траекторию, тот и виноват. Вот только Оскар прекрасно знал, что это была его вина. В болиде потеря концентрации даже на секунду может стоить жизни. И это была вина Оскара, то, что он так резко сбросил скорость и сбил расчеты, которые Ландо привычно для любого гонщика проводил у себя в голове. Он это знал, но все остальные – нет.              Никогда бы в своей жизни он не признал эту ошибку. Во-первых, потому что это грозит для Ландо потерей нескольких позиций на стартовой решетке, что еще более жутко, учитывая борьбу за чемпионат и P8. Это просто глупость, лишать себя таких важных баллов.              Но Оскар многому научился.              Ландо словно потерял цвета. С виду было все нормально. У него всегда было все нормально последние пару месяцев. В этом его проблема. Но после того, как он вылез из машины, кто-то словно выкрутил насыщенность на минимум. Усталость оставила слишком большой отпечаток на его лице, чтобы это можно было скрыть. У Оскара щемило сердце, это было просто невозможно, смотреть, как он снова поедает себя живьем. Конечно, это не было заметно, но этих нескольких лет вместе было достаточно, чтобы знать, как он выглядит, когда разваливается. Поэтому Оскар глубоко вздохнул, делая вид, что ему не страшно до чертиков, и приготовился доказывать всем, включая себя, что он взрослый, сильный человек, не боящийся ответственности. И ошибок.              Когда вы выходите из гаражей, вам приходится проходить через зону, заполненную журналистами. Иногда это даже забавно. А Оскар уже забыл, когда последний раз квалифицировался ниже P3. Он знал, как это работает, знал, что сейчас они с Ландо, Шарлоттой и Марией подойдут к журналистам, те вцепятся в них и не отстанут, пока не высосут все до последней детальки. А после этого еще идти к стюардам.              Норрис устало взлохматил кудри. Он стоял совсем рядом, такой маленький, на расстоянии вытянутой руки, но был где-то очень глубоко в себе. Вопросы сыпались один за другим. “Мистер Норрис, это было очень смелое движение. Знали ли вы, что за вами едет ваш напарник?” “Специально ли вы перестроились туда, куда ехал ваш напарник?” “Какие ваши прогнозы на предстоящую гонку с учетом предстоящего штрафа?”.              На Оскара тоже наседали, но он не мог даже сконцентрироваться на вопросах, смотря в сторону. Мэри возмущенно пинала его в лодыжку. Оскар сжал зубы и судорожно выдохнул. Вот так, шаг за шагом. Время взрослеть.              Он сделал шаг в сторону, немного закрывая собой Ландо. Камеры засверкали, Оскар натянуто, но вежливо улыбнулся и его лицо стало привычно непроницаемым.              – Для нашей команды сегодня тяжелый день. Прошу все следующие вопросы по возможности задавать мне. Спасибо большое.              Все активизировались после небольшого ступора, вопросы полились рекой. Мария стояла рядом, ничего не выдавало ее реакции, кроме ошарашено округлившихся глаз. Оскар подумал, что скоро один из них у нее начнет дергаться.              Шарлотта аккуратно отвела Ландо в сторону, ждать Оскара для похода к стюардам. Оскар знал, если бы у того было бы хоть немного больше сил, он бы показал свое недовольство таким грубым вмешательством. Выставил его слабым, и все такое. Но у Оскара не было времени думать над этим, было только простое желание защитить.              Когда он расправился с вопросами, он развернулся, чтобы сказать Марие, что готов уходить. Ландо смотрел на него. Его лицо было все так же безэмоционально, но в глазах, всегда таких выразительных, что-то промелькнуло. Оскару показалось, что это была… благодарность.              Даже если это не так, это хотя бы даст ему силы стараться дальше.              Оскар думал, что их вызовут к стюардам вместе. Это была обычная ситуация, очная ставка, и все такое. Но почему-то в этот раз они решили послушать гонщиков по одиночке. Ландо пошел первым, а Оскару лишь оставалось гадать, что же он там скажет, и что же скажут ему. Но вообще-то, у него и самого были козыри в рукаве.              Ландо вышел из комнаты, тенью проскользнув в свою водительскую комнату. У Оскара не было времени думать о том, что там происходило, он чувствовал приятный злой азарт, который наполнял каждую его клеточку. Он собирался сделать непредсказуемую, глупую вещь, и был невероятно этому рад. О, он впервые чувствовал себя таким бунтарем! Заложить себя стюардам было гораздо веселее, чем сбегать из дома в 14, чтобы погулять ночью. Но вообще-то умница-Оскар этого никогда не делал. Сейчас выдалась отличная возможность оторваться, пусть он и опоздал с подростковым бунтом на десяток лет.              Оскар выходил из комнаты с легким сердцем, штрафным баллом в лицензию и штрафом в три позиции на завтрашней гонке. Было так приятно и ново. Так глупо, радоваться тому, что завтра тебе придется бороться за жизнь на десятом месте, наблюдая за задницей болида своего напарника. Он должен переживать о своем чемпионате, и он, естественно переживал. Это была цель всей его жизни.              Вот только в конце концов, оказывается, это все не так важно. Это все не так важно, когда ты один.              

***

             Неделя закончилась, впереди неделя отдыха. Ужасные выходные для Макларен, зато очень увлекательные для Оскара. Но что было, то прошло, а сейчас он сидел в красивом, идеальном бизнес зале аэропорта Китая и думал, как быстро летит время. Чуть больше чем полгода назад он так же сидел в аэропорту, ел подаренные ему австралийские шоколадки и совершенно ни о чем не подозревал. Сейчас он снова в аэропорту. Но теперь это другой аэропорт. Да и он теперь другой человек.              Солнце начинало садиться, панорамные окна размывали красивый янтарный закат. Оскар летел домой на несколько дней, мама так ждала этой встречи. Он решил не лететь в Монако, слишком большая трата времени, поэтому вежливо спихнул кучу своих вещей своей любимой команде и сейчас сидел с маленьким чемоданчиком. На нем была неровно налепленная наклейка. Она уже не так раздражала.              Честно говоря, он не мог полноценно расслабиться. Несмотря на то, что это был аэропорт, все было спокойно, а впереди полторы недели отдыха с семьей, он догадывался, что конкретно не так. Оскар сидел и ждал, когда привычный сценарий повторится.              Как по часам, двери открылись, в проеме показался серебристый чемодан и белая водолазка. Загорелая кожа, черные очки. Интересно, сядет ли он рядом? Нет, конечно же нет. Но помечтать всегда приятно, это почти как пощекотать себе мозг.              Ландо поднял голову и увидел Оскара. Оскар не отводил взгляд, хоть и не видел чужих глаз, спрятанных за очками. Он очень скучал по этому красивому, уставшему, но все еще такому сильному мужчине. Очень сильно скучал.              Ландо опустил голову и плюхнулся через два кресла от него. В зале было не очень много свободных мест, но они определенно были.              Оскар слышал в паддоке, что он собирался в Грецию с друзьями. Он догадывался, какие конкретно там будут друзья, и он не хотел об этом думать. Он хотел сидеть здесь и хотя бы так быть с мужчиной, которого любит.              – Ты знаешь, если бы сейчас все мои желания исполнились, это во всех вариантах был бы ты. – Оскар не кричал, не мямлил, не шептал. Он говорил вкрадчиво, слегка наклонив голову и упираясь взглядом в чемодан с уродливой наклейкой. На лице была улыбка, грустная, но все еще улыбка.              Оскар не видел, но Ландо вздрогнул на соседних креслах. Конечно, он услышал это. Но Оскар так привык к молчанию на любое свое слово, что скорее просто ждал своих же следующих слов. Это было что-то между исповедью и бредом сумасшедшего. Но вообще-то, у Оскара теперь соответствующая репутация, поэтому он может творить что ему угодно. Как приятно быть бунтарем.              – Но желания не всегда исполняются. Более того, иногда твои желания могут разрушить твою жизнь. В отличие от тебя, я всегда знал, что хотел. И мои желания не исполнялись. Поэтому, Оскар, даже не смей говорить со мной о желаниях.              Несмотря на дрожь в голосе, его голос был тверд. Но, похоже, он и сам не ожидал, что не сможет промолчать. Он поправил очки на носу и уставился перед собой, вцепившись руками в подлокотник.              Слова ранили, потому что Ландо был прав. Потому что Оскар провел месяцы, разбираясь в беспорядке в своей голове, а время не стояло на месте. Все вокруг тоже развивались и двигались, и никто не собирался сидеть и ждать, пока Оскар про себя что-то там поймет. Норрис знал, чего хотел, он пытался что-то с этим сделать. Оскар, по ощущениям, вообще ничего никогда не знал.              Но все равно, было так приятно-волнующе, снова слышать его голос. Знать, что он разговаривает именно с Оскаром, а не выхватывать обрывки фраз в офисе и паддоке. Потому что в такие моменты ты чувствуешь себя вором, а сейчас это было для него. Зло, отчаянно, честно, грубо. Но для него.              – Я знаю, Лан. У меня нет ничего, что я мог бы сказать в свою защиту. Но я хочу, чтоб ты знал, что я понял достаточно, чтобы не переставать бороться за то, что мне дорого. Хоть и поздно. Но если у меня появится хоть малейшая возможность снова завоевать твое доверие, я не остановлюсь. Потому что ты этого заслуживаешь. Заслуживаешь, чтобы за тебя боролись. Даже если ты этому не рад. Я все испортил, мне все и исправлять.              Ландо потер переносицу под темными очками. Оскар был спокоен, собран и настроен решительно. Но когда твое будущее зависит от другого человека, простой решительности обычно недостаточно.              – Уже поздно. Теперь уже поздно.              Ландо встал, подхватил свой чемодан и направился к гейту. Он не обернулся и не посмотрел на него.              Было привычно больно. Как рана, которая едва затягивалась корочкой, и ее снова срывали. Оскар уже не верил, что эта рана когда-то затянется. Но это было даже приятно – что-то чувствовать. Если ты не истекаешь кровью, то ты никогда не вырастешь, верно?              Он посмотрел на табло отправления. Его рейс был через час. Следующий рейс в Грецию был через пять часов. Что ж, оставалось надеяться, что мама его поймет.       

***

      Оскар искренне не понимал, почему Ландо с друзьями выбрали именно Карпатос. Бесспорно красивый, но такой дикий остров. Никуда не доедешь, дорог нет, одни скалы. Вот и сейчас он сидит в арендованном кабриолете, положив руки на руль, и не знает, что делать дальше.              В моменте это была хорошая идея. Но сейчас он даже не знал, в каком отеле расположился Норрис. У него была возможность узнать, но что-то ему подсказывало, что эта ставка не сыграет. Ну, не похоже, чтоб у него был другой выбор. Да и что он ему сделает? Заблокирует? Подумаешь, трагедия. Хуже точно уже не будет, потому что вот он, сидит тут, посреди незнакомого города, совершенно один, без плана и какой-либо информации, и думает о том, чтобы позвонить лучшему другу своего напарника, который уже послал его один раз далеко и надолго.              Он потянулся за телефоном, валяющимся на заднем сиденье среди протеиновых батончиков и документов. Макс Фьютрелл. Он звонил ему как-то, но в данный момент он предпочел бы об этом забыть. Вполне вероятно, что сценарий повторится.              Ветер развевал его светлые волосы, а полуденное солнце жарило, как в последний раз. Он тряхнул головой и нажал на кнопку вызова. Послышались гудки. Как только они прекратили идти и в трубке раздался шорох, Оскар не дал ни себе, ни ему и шанса перевести дыхание.              – Послушай меня. Я знаю, что мы не друзья и даже не приятели, и знаю, что ты меня ненавидишь. Это объяснимо, и я это переживу. Мне все равно. Но сейчас меня волнует только то, в каком отеле остановился Ландо. И я прошу тебя сказать мне это, потому что, может я и не заслужил твоей помощи, но Ландо заслужил, чтобы с ним правильно обращались. Поэтому, пожалуйста, засунь свою гордость поглубже и скажи мне, куда ехать.              Телефон молчал. Но Макс не сбрасывал звонок. Оскар приложился лбом к рулю. Вероятно, это был перебор. Теперь он точно поедет в отель, потерянный и одинокий. Вот тебе и последствия импульсивных решений.              – Пошел ты. – Макс прервал молчание, и в трубке послышались короткие гудки.              Что ж, это было ожидаемо. Вот теперь Оскар действительно не знал, что делать. Он кинул телефон на соседнее сиденье и уставился перед собой. Телефон зазвенел сообщением спустя две минуты. Макс прислал адрес.              Оскар судорожно выдохнул и улыбнулся. Ничего себе. Оказывается, иногда настойчивость – это полезно. Он надел солнечные очки и завел машину. Греция встречала яркими красками. В жизни пора было что-то менять. Ей тоже уже давно не хватало ярких красок.       

***

      Оказалось, что его вилла находилась на довольно дикой половине острова, как показывали карты. Никаких отелей, только вот такие домики и пляжи, много пустых пляжей без кучи людей и с кристально чистой голубой водой. Оскар почти уверен, что Ландо сам ее выбирал, он любил такие места. Хотя, может это был Макс или Пьетра? Может быть, даже Алекс.              Он остановился в отеле относительно неподалеку. Честно говоря, все еще понятия не имел, что делать дальше. Его почему-то немного потряхивало. Он прилетел за ним. Находился всего в нескольких километрах от него. Сейчас нужно немного отдышаться. Поужинать. Возможно, выпить бокал вина.              Хотя, вообще-то, к черту. Он и так ждал достаточно, даже слишком много. Но бокал вина ему все-таки необходим.               Выяснилось, что туда невозможно добраться на машине, а это значит, что его ждет двадцатиминутная прогулка через горы. На подходе стало понятно, что остаться спокойным, собранным и решительным не получится. Это больше не попытки заговорить после общего совещания, а реальная попытка нарушить чужие границы. Оскар буквально планирует вломиться в частную собственность. Мда, еще полгода назад он и не догадывался, как низко падет.              Он спустился по красивой каменной лестнице и оказался на пляже. Он был волшебно красив, спрятанный среди скал – белый песок, голубая вода. Но море было неспокойно, волны шумно разбивались друг о друга и о большие камни, а небо потемнело. Сквозь тучи прорезалось красное, закатное солнце. Честно говоря, было жутко, но невероятно красиво. Оскар унял дрожь и огляделся в поисках входа в дом. “Хотя, насколько реалистично, что в момент такого красивого заката Ландо будет сидеть дома? Или вообще будет дома. Может, он уже давно в каком-то клубе, веселится и ни о чем не думает” – подумал Оскар и развернулся. Надо сначала пройтись по пляжу. Ему так кажется. Почему-то.              Он снял обувь, взял ее в руки и отправился на прогулку. Отличная возможность подумать над своим поведением.              Через десять минут ходьбы он увидел что-то голубое между камней. Сердце бешено колотилось, когда показалась кудрявая макушка. Он сидел на пляже в лазурной футболке и белых шортах, как обычно один и в наушниках. Самый красивый.              Оскар бесшумно подходил ближе, пока Ландо не почувствовал чужого присутствия. Он резко развернулся, его глаза расширились, а сам он почти подлетел от удивления. Ландо глубоко задышал и закрыл глаза. Когда он открыл их, они уже пылали яростью.       – Господи, почему ты… почему ты опять здесь? – прохрипел Ландо. – Кто, блять, сказал тебе?       Оскар вздрогнул и побледнел. Он, наверное, никогда не видел своего напарника таким разъяренным. В нем не было отчаяния или грусти, только чистая злость.       – Лан, я… мне так жаль, так жаль, что я заставил тебя проходить через все это. – Оскар сжимал руки, впивая ногтями в ладони. – Если бы… у меня был шанс вернуться в прошлое и все исправить… я бы обязательно это сделал. Господи, мы потеряли столько времени.       Ландо медленно поднялся с песка и развернулся. Его ноздри раздувались, он был примерно в еще одном неосторожном слове Оскара от банальнейшего удара в нос. Их разделяло два метра.       – Убирайся. Пошел вон.       – Пожалуйста, выслушай… – Оскар скатился до мольбы в голосе, делая шаг вперед. Но Ландо был… Непреклонен, зол и доведен до предела.       – Я сказал, убирайся к черту отсюда! Ты, блять, издеваешься надо мной? – он сорвался на крик, уже ни капли не сдерживаясь. Он задыхался, словно пробежал марафон. – Я не хочу слышать твои идиотские оправдания. Ты просто трус. Трус, которому я никогда не был нужен, но который так и не дал мне нормально, блять, уйти.       Оскар стоял, бледный, с трясущимися руками. Если бы слова могли резать, он, вероятно, уже истек бы кровью насмерть на этот красивый белый песок.       – Мне жаль… боже, Лан… мне так… так жаль.. – его крупно трясло, истерика медленно завоевывала свою территорию.       – Оставь себе свои сожаления. Ты… ты заставил меня… чувствовать себя недостаточно хорошим. – Ландо скривился в отвращении. – Для того, чтобы быть с тобой. Поэтому… поэтому пошел вон.       Воздух словно закончился, каждое резкое, честное слово выбивало его из легких Оскара. Он выронил свои кроссовки на песок и сделал шаг вперед. Ландо закачал головой и сделал шаг назад.       – Трус. Ты сбежал, тогда, на пляже. Ты… оставил меня. Блять… оставил меня одного. А я любил тебя. – Ландо выплюнул эти слова, словно это было не признание в любви, а оружие массового поражения. – Ты просто… уходи, Оскар.       Оскар остановился, пораженный молнией. Он так долго ждал этого момента, дня, когда сможет услышать это от Ландо, но, честно говоря, представлял это по-другому. Он шумно дышал через рот, а силует Ландо стал расплывчатым из-за пелены слез, которые взялись непонятно откуда.       – Я ненавижу себя за то, кем стал, — прошептал он. — Каким жалким, злым... Я не узнавал себя в зеркале. Ты всегда был самым ярким, что было в моей жизни. А я был трусом, который не знал, что делать с этими чувствами. – слезы текли по лицу, но он уже не замечал этого. – Это не ты был недостаточно хорош... это я был недостаточно хорош для тебя.       Оскар плакал. Чуть ли не второй раз на своей памяти он плакал, и даже не осознавал это. Ландо все еще отрицающе качал головой и отвернулся лицом к морю. Ветер усиливался, волны тоже. У Оскара уже не осталось сил. Он вообще никогда не думал, что способен испытывать так много всего сразу.       – Я больше не знаю, кто я такой. Я… я больше ничего не знаю… Ничего. – Оскар пытался собрать разбегающиеся мысли, чтобы понять, что сказать, чтобы это был не последний их разговор. – Но я знаю, что… я так безумно… я просто… так сильно скучаю по тебе. Постоянно. Я был самым большим идиотом в мире, когда… позволил тебе уйти.       – И я никуда не уйду. – Оскар подошел к Ландо, но тот все еще стоял к нему спиной, сложив руки на груди. Он не знал, как до него достучаться. И получится ли вообще. – Я потерял лучшее, что у меня было. И я… расплачиваюсь за это.       Ландо развернулся к нему. На лице больше не было гнева, только вселенская усталость и отчаяние. Глаза заблестели.       – Оскар, перестань… Перестань. – прошептал он, едва пробиваясь сквозь шум волн. – Я хочу тебе верить, но ты ударишь меня снова. Я больше не переживу.       Оскар перестал слышать, голова закружилась. Ноги подкосились, и он рухнул на песок, прямо к чужим ногам. Боль. Вина. Истерика все-таки подобралась, и он начал задыхаться, роняя слезы на песок. Соленые, они присоединялись к морю, возвращаясь домой.       — Я люблю тебя... я так и не… так и не научился… жить без тебя. Не хочу учиться. – Оскар рыдал, захлебываясь слезами. – Я пытался сделать тебе больно... а убил только себя. Я просто хочу... хочу, чтобы ты снова доверял мне. Чтобы я… что-то для тебя значил.       Ландо задрал голову, пытаясь удержать слезы. А Оскар все еще сидел на коленях у него в ногах, уязвимый, но наконец-то честный. Наконец-то свободный. Униженный и слабый, но именно из-за этого наконец-то сильный.       — Три года... — тихо сказал Ландо. — Три года я ждал этих слов. А теперь не знаю, что с ними делать. Это так несправедливо… несправедливо, что мне пришлось пройти через этот кошмар, чтобы услышать их. Мне пришлось… стать другим человеком. – Ландо скривился, его голос шепотом прорезал воздух. Он так старался держаться. – Это, блять, несправедливо. Несправедливо.       Он смотрел на него сверху вниз и плакал. Ландо сел на песок рядом с ним и спрятал лицо в ладонях. Они оба уже немного успокоились, буря отступала. Воздух был разряжен и полон усталости и накопленной, но уже выплеснувшейся боли. Они просто были двумя сломавшимися, уставшими детьми, которые не знали, как правильно любить друг друга. И как правильно любить себя.       – Ты однажды сказал, что принадлежишь морю, но оно не принадлежит тебе и никогда не будет. – Оскар обхватил колени руками и посмотрел на него. Он звучал слишком вкрадчиво для человека, у которого была истерика десять минут назад. – А я принадлежу тебе, Лан. Может, я и не море, но я всегда буду тебе принадлежать. Даже когда… даже если ты не будешь принадлежать мне. – Оскар судорожно вздохнул.       Ландо убрал руки от лица, но одной все еще вытирал слезы. Висела тишина добрые пару минут. Он горько смотрел перед собой в песок.       – Я так хотел, чтобы ты был тем самым… Господи. – Ландо звучал почти безжизненно. – Я так долго думал о том, что ты тот самый… что забыл, что те самые тоже могут причинять боль. Я устал ненавидеть тебя, Оскар.       – Я все еще… могу им быть, Лан. У тебя есть право ненавидеть меня, и ты… ты можешь меня не простить. Но я уже не знаю, что буду делать дальше.       Ландо горько улыбнулся. Волосы Оскара растрепались, и та самая непослушная прядь снова торчала. Его глаза были огромными, красными и блестящими, и он все еще был самый родной. Пусть еще и такой далекий и незнакомый.       Ландо наклонил голову к плечу и дрожащей рукой потянулся к Оскару. Он заправил эту нелепую прядку волос ему за ухо, как мечтал сделать годами. Оскар прильнул щекой к руке, прикрыв глаза, из которых снова потекли слезы.       – Я не знаю, что нам теперь делать. Во что… что с нами стало? Я не могу жить без тебя, но не понимаю, как жить с тобой. Что нам делать, Оск? – Ландо смотрел на него. С надеждой, впервые за такое долгое время. Он еще не верил, но ему очень хотелось поверить.       Оскар поднял голову и посмотрел на него, серьезно и уверенно.       – Я понятия не имею, что нам делать. Но я… обязательно придумаю. Если только ты дашь мне этот шанс.       Они сидели на пляже. В месте, в котором однажды все началось и закончилось, а теперь начинается снова. Море было рядом, равнодушное и невозмутимое, оно слышало их клятвы, их мольбы и надежды, их слезы и крики. Оно видело, как они танцевали здесь босиком, как разбивались сердца, как два наушника делились на двоих. Оно молчало, себе на уме, и позволяло им разбираться самим. И они разбирались – израненные, запутавшиеся, но не перестающие бороться.       – Даже если я захочу, я не смогу тебе отказать. Но я и не хочу. – Ландо устало поднял голову и потер глаза. – Я еще… еще не прощаю тебя. И я не обещаю, что будет легко.       Оскар придвинулся ближе, едва задевая плечом чужое. От него пахло уверенностью, свободой, древесным парфюмом и яблоками. Не искусственными, а настоящими, фермерскими.       – Лан, мне не нужно, чтоб было легко. Мне нужен ты, счастливый и способный мне доверять. Мой. – Оскар замер в привычном тихом ужасе от того, что вообще способен такое сказать. – Я знаю, что все это не появится сразу… но надеюсь, ты готов подождать. Потому что я готов. Я… готов.       Ландо вымученно усмехнулся и кивнул. Он собрался с мыслями, резко выдохнул и аккуратно положил голову на чужое плечо. Оскар повернул голову и зарылся носом в его волосы, шумно втянув запах шампуня. Пахло персиками.       – Я подожду. Конечно, я подожду, Оск.