Не его любовь

Тронный зал дворца казался неестественно тихим. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витражные стекла, ложились на пол пестрыми коврами, но не несли с собой тепла. Воздух был густым и тяжелым, словно перед грозой. Царь Азим сидел на своем троне, и его усталое лицо сегодня светилось редкой надеждой. Рядом с ним, опираясь на резной посох, стоял великий мудрец Кейван, глава Академии, его неизменный друг и советник. — Сын мой, — голос Азима прозвучал громко в тишине зала. — Пришло время укрепить не только торговые пути, но и само сердце нашей власти. Ты будешь править Сумеру, и тебе нужна не просто супруга, а равная по интеллекту союзница. На ком же еще жениться принцу, как не на самом бриллиантовом уме нашего поколения? Аль-Хайтам стоял перед троном, бесстрастный, как всегда. Лишь легкое движение пальцев, спрятанных в складках плаща, выдавало внутреннее напряжение. — Я говорю о Нахиде, дочери мудреца Кейвана, — продолжал царь, и слова падали, как камни, в бездонный колодец молчания принца. — Ей недавно исполнилось восемнадцать, и ее мудрость уже затмевает многих старцев в Академии. Она красива, умна и рождена, чтобы быть царицей. Ваш брак скрепит союз трона и знания. После свадьбы я отрекусь от престола. Вы будете править вместе. Внутри Аль-Хайтама все оборвалось. Он видел губы отца, движущиеся в продолжении речи, слышал одобрительный гул Кейвана, но разум его отказывался воспринимать смысл. Перед глазами встало лицо Кавеха — озаренное страстью у костра, сосредоточенное над чертежами, смотрящее на него с безграничным доверием. Предать. Это слово ударило его в висок с пугающей ясностью. Ему предстояло публично назвать своей женой другого. Обнять ее. Возможно, даже коснуться губами ее руки на церемонии… А после — жить под одной крышей, делая вид, что между ними ничего нет, в то время как его сердце и мысли будут принадлежать тому, кто ждет его в тени их общих покоев. Его тошнило от одной этой мысли. Он чувствовал себя в ловушке, сжатой тисками долга и безупречной логики, которую он сам же всегда ставил во главу угла. Этот брак был рациональным. Идеальным для царства. И личной катастрофой для него. — Я понимаю, отец, — его собственный голос прозвучал странно чужим, ровным, без единой эмоциональной ноты. — Это мудрое решение. Когда состоится церемония? Он задал практический вопрос, как и подобало рассчетливому принцу. И пока царь и мудрец обсуждали даты и приготовления, Аль-Хайтам чувствовал, как по его спине ползет ледяной холод. Он предавал Кавеха уже сейчас, одним своим согласием. ... Два года назад. Академия Сумеру. Большой амфитеатр Академии был полон. Шум голосов, торжественные речи, вручение наград лучшим студентам. Юный Кавех, тогда еще только подающий надежды студент-архитектор, затерялся в толпе, с восхищением наблюдая за учеными мужами. Его внимание привлекла группа на задних рядах. Трое старших учеников, чьи лица были знакомы ему по слухам о лени и скандалах, окружили одну фигуру. Это была юная Нахида, тогда еще не блиставшая на приемах, а просто дочь главного мудреца, с огромной папкой чертежей в руках. — Смотри-ка, наша будущая надежда Академии! — ехидно процедил один из них, высокий и тощий. — Опять несет свои «гениальные» вычисления о движении водных потоков. Выглядит, как будто муравьи чернилами потанцевали. — Ничего, ничего, — подхватил второй. — Скоро и тебя, как маменьку, отошлют куда-нибудь подальше, «для отдыха». Я слышал, она там с цветами разговаривала. Яблочко от яблоньки, небось, недалеко падает. Нахида замерла. Она не плакала, не огрызалась. Она просто смотрела на них с таким ледяным, оскорбленным достоинством, что им стало еще злее. Ее молчание было красноречивее любых слов. Кавех видел, как сжались ее пальцы на папке, как побелели костяшки. И что-то в нем вскипело. Он ненавидел несправедливость. Ненавидел, когда сильные обижают слабых. А насмешки над матерью… это было уже за гранью. Он не был героем. Он был худым студентом, который мог вставить пару едких замечаний в споре о архитектуре. Но он шагнул вперед. — Ваша глубина познаний, как всегда, поражает, — его голос, чистый и звонкий, прозвучал неожиданно громко. Все трое обернулись к нему. — Особенно в области сплетен и личных оскорблений. Видимо, на освоение этой «науки» ушли все силы, которые могли бы пригодиться для настоящей учебы. — А тебе-то что, птенчик? — фыркнул тощий ученик. — Выступаешь в роли защитника сумасшедших? — Я выступаю в роли человека, который понимает, что настоящее безумие — это тратить время в величайшей цитадели знания на то, чтобы унижать тех, кто умнее и достойнее тебя, — парировал Кавех, его оранжевые глаза вспыхнули. Он обратился прямо к Нахиде, игнорируя ее обидчиков. — Простите за бестактность, но ваши работы по гидродинамике… они гениальны. Я видел эскизы. Вы решаете проблему орошения пустынных земель, над которой бились лучшие умы десятилетиями. Наступила тишина. Насмешники онемели, застигнутые врасплох такой уверенностью. Нахида подняла на Кавеха взгляд. В ее больших, умных глазах, еще секунду назад полыхавших обидой, теперь читалось изумление, недоверие и… бесконечная благодарность. Она ничего не сказала. Она лишь слегка кивнула, сжала свою папку и, гордо выпрямив спину, прошла мимо онемевших обидчиков. Инцидент был исчерпан. Но в тот день, в роскошном амфитеатре, Кавех, сам того не желая, посеял в сердце юной Нахиды семя. Семя восхищения, которое за два года незаметно проросло в тихую, но непреодолимую любовь. Он увидел в ней не просто «дочь главного мудреца», а гения. И заступился за нее, когда другие молчали. Он стал ее героем. Единственным, кто увидел ее настоящую. А сейчас, во дворце, этот самый герой, даже не подозревавший о чувствах Нахиды, ждал своего принца, чтобы обсудить новый проект, не зная, что над их общим счастьем уже занесен топор.