Не его любовь

Весть о предстоящей свадьбе ударила по Кавеху, как удар тупым ножом в солнечное сплетение. Он узнал об этом не от Аль-Хайтама — принц, съедаемый виной, не мог найти в себе сил произнести это вслух, — а из придворных сплетен, что разнеслись по дворцу быстрее песчаной бури. Стоя в тени колоннады и наблюдая, как слуги украшают дворец гирляндами из цветов лотоса и шелковыми лентами, Кавех чувствовал себя призраком. Он понимал всё. Разумом. Это был разумный, стратегический союз. Вопрос управления государством, а не любви. Но его сердце, горячее и не знавшее расчетов, отказывалось мириться с этой истиной. Он был архитектором, он строил формы из хаоса, но как возвести мост через эту пропасть? Он не мог ничего сделать. Только молча наблюдать, как готовят сцену для его личной трагедии. ... За пару дней до церемонии во дворец прибыла сама виновница предстоящего торжества. Нахида появилась, как видение. Высокая, с царственной осанкой, она словно несла с собой не свет, а тихую, сконцентрированную прохладу лунного сияния. Длинные, волнистые волосы цвета снега были искусно убраны служанками в сложную, но элегантную прическу, перевитую тончайшей серебряной нитью с вплетенными крошечными жемчужинами. Они не кричали о богатстве, а шептали о безупречном вкусе. Ее лицо с тонкими, благородными чертами казалось высеченным из самого прекрасного мрамора Сумеру. А глаза… Большие, миндалевидные глаза цвета молодой весенней листвы смотрели на мир со спокойной, все понимающей глубиной. В них читался недюжинный ум, за которым стояли тысячи прочитанных свитков и часов размышлений. На ней было платье из струящегося белоснежного шелка, почти монашеское в своей простоте, но безупречное по крою. Оно не нуждалось в вышивке или украшениях — его роскошью был безупречный вкус и сама фигура девушки. Легкий, прозрачный шарф цвета морской волны, наброшенный на плечи, был единственным ярким акцентом, оттенявшим ее холодную, отстраненную красоту. Она была воплощением чистой, неземной мудрости. Их встреча в малом тронном зале прошла под бдительными взорами царя Азима и мудреца Кейвана, а затем молодых оставили наедине, дабы они могли «побеседовать». Дверь закрылась. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. — Мой отец часто отзывается о ваших...административных решениях, — начала Нахида, ее голос был мелодичным, но лишенным тепла, как звон хрустального колокольчика. — А ваш отец часто упоминает ваши исследования в области механики жидкостей. Это впечатляет, — откликнулся Аль-Хайтам, его тон был вежливым, ровным, абсолютно бесстрастным. Они говорили. О управлении. О новых архитектурных проектах Академии. О логистике торговых путей. Это был диалог двух блестящих процессоров, обменивающихся данными. Не было ни искры любопытства, ни проблеска заинтересованности друг в друге как в личностях. Аль-Хайтам видел перед собой красивый, сложный и очень полезный для государства механизм. Нахида видела столь же блестящий, но абсолютно закрытый и, как ей показалось, лишенный эмоций разум. Они были двумя параллельными прямыми, устремленными в одну сторону, но обреченными никогда не пересечься. Спустя предписанный этикетом час Нахида с изящным поклоном удалилась. Сидя в занавешенных носилках, покачивающихся по пути домой, она смотрела на проплывающие за окном улицы Сумеру и чувствовала ледяную пустоту. Не разочарование — она и не ждала любви. Но и не надежду. Она поняла, что их брак будет вечным союзом двух одиноких интеллектов, скрепленным долгом и холодным расчетом. Между ними едва ли когда-нибудь возникнет что-то теплое, человеческое. Он был рационален. Чересчур. С ее уходом воздух в малом тронном зале будто потеплел и стал снова пригодным для дыхания. Аль-Хайтам почувствовал животное, неприличное облегчение. Он не смог бы вынести еще минуты этой пытки — говорить с той, кого ему предстоит назвать женой, чувствуя на себе невидимый взгляд любимых оранжевых глаз, полных боли. Он резко развернулся и быстрыми шагами направился в свой личный кабинет. Ему нужно было погрузиться в работу. В цифры, отчеты, карты. В то, что он мог контролировать. Работа не шла. Цифры расплывались перед глазами, превращаясь в золотые пряди волос. На полях чертежа его перо самовольно выводило контур знакомых губ. Он отшвырнул перо. От скучной, холодной работы всегда хочется отвлечься. Особенно когда в соседней комнате, в его личной библиотеке, склонился над своими эскизами источник самого сладкого и самого опасного отвлечения. Аль-Хайтам встал и вышел из-за стола. Дверь в библиотеку была приоткрыта. Он замер на пороге, наблюдая, как Кавех, хмурясь, стирает что-то с пергамента, и на его лице — та самая яростная сосредоточенность, которая сводила принца с ума. Сомнения и долг были забыты. Оставалась лишь невыносимая потребность быть рядом. Чтобы стереть с его лица тень печали, которую он сам же и нанес. — Кавех, — его голос прозвучал тише обычного, срываясь на хрипоту. — Этот расчет. У меня есть идея. Он сделал шаг внутрь, захлопнув дверь за собой. Он не видел чертежа. Он видел только Кавеха. И в тишине кабинета, вдали от чужих глаз, они снова могли быть не принцем и слугой, а просто двумя сердцами, бьющимися в унисон против воли всего мира. ... День свадьбы был мрачен для обоих будущих супругов, несмотря на ясное небо и ликующий солнечный свет, заливающий улицы Сумеру. Внутри же Зала Сияющих Арок — главного тронного зала, названного так из-за высоких, парящих сводов, расписанных под звездное небо, — царила торжественная, давящая тишина, нарушаемая лишь торжественными аккордами арф. Войдя в зал, Нахида почувствовала, как на нее обрушивается взгляд сотен пар глаз. Она шла по длинной алой дорожке одна, высокая и прямая, в своем ослепительном платье из плотного белого шелка, расшитого серебряными нитями, повторяющими изгибы священных древних символов мудрости. Длинная фата из струящегося газа скрывала ее лицо, превращая мир в размытое золотое марево. Каждый шаг отдавался в ее ушах глухим стуком, будто она шла на эшафот, а не к алтарю. Нахида поднялась на невысокое мраморное возвышение, где ее уже ждал Аль-Хайтам. Он был неподвижен и холоден, как статуя, в своем парадном темно-зеленом мундире, его лицо было маской вежливого безразличия. Началась церемония. Голос верховного жреца, произносящего древние клятвы, гудел где-то далеко, превращаясь в бессмысленный, хаотичный шум. Нахида механически, четким и уверенным голосом произнесла свое «согласна». Краем уха она уловила ровный, лишенный каких-либо эмоций ответ принца. Он шагнул к ней. Его движения были выверены и безупречны. Он откинул переднюю часть ее фаты назад, и свет ударил ей в лицо. Его пальцы, холодные даже сквозь тонкую ткань ее перчатки, взяли ее левую руку. Он наклонился и коснулся губами ее кожи чуть выше запястья. Его поцелуй был легким, быстрым и абсолютно безжизненным, как прикосновение ветра. Прикосновение договора, а не любви. Обмен кольцами — холодного серебра и теплого золота — прошел так же бесчувственно. Церемония окончена. Их объявили мужем и женой под громовые аплодисменты собравшейся знати. Они повернулись к толпе, и на их лицах вспыхнули почти синхронные, идеально отрепетированные улыбки. Внутри у обоих была пустота. Нахида скользила взглядом по ликующей толпе, не видя лиц, пока ее взгляд не наткнулся на фигуру, от которой у нее замерло сердце. Кавех. Он стоял неподалеку от трона царя Азима, в стороне от основной толпы, но его позиция явно указывала на его высокий статус личного слуги кого-то из царской семьи. Он был одет в строгие, но качественные одежды темно-синего цвета, оттенявшие его золотые волосы. Он не аплодировал. Его руки были сжаты в кулаки по швам, а лицо было бледным и напряженным. Но его глаза… его ярко-оранжевые глаза были прикованы к ней с такой интенсивной, с такой немой, отчаянной болью и восхищением, что у нее перехватило дыхание. Кавех смотрел на нее не как на новую принцессу. Он смотрел на нее как на ту самую девушку из Академии. Как на ту, кого он когда-то защитил. Мир, бывший секунду назад серым и беззвучным, внезапно обрел краски. Музыка снова зазвучала в ее ушах, аплодисменты стали громкими и настоящими. И ее собственная, натянутая улыбка вдруг расцвела, стала ослепительной и искренней. Она смотрела на него, и в ее взгляде читалось нечто большее, чем благодарность. Читалось признание. Понимание. И тихий, безумный всплеск надежды там, где ее не должно было быть. Она поймала его взгляд и на мгновение — всего на одно мгновение — позволила себе в нем утонуть, забыв о принце рядом, о толпе, о своем новом титуле. В этом зале, полном людей, для нее в тот момент существовал только он.