Не его любовь

Нахида отнюдь не была влюбленной дурой. Её ум, острый и проницательный, постоянно анализировал окружающую действительность. И она прекрасно видела что-то. Какой-то неуловимый диссонанс в поведении двух самых важных для неё мужчин. При наблюдении за Кавехом и царём она улавливала мимолётные взгляды, которые задерживались на секунду дольше, чем того требовали приличия. Какую-то странную, почти телепатическую синхронность в их молчании. Некую скрытность, витавшую в воздухе, когда они находились в одной комнате. Недавняя ужасная казнь и странная, почти подавленная реакция Аль-Хайтама на неё заставили её ещё больше увериться: между ними было что-то. Что-то глубоко спрятанное и, судя по всему, чрезвычайно опасное. Тот роковой день одновременно стал для неё шоком — и нет. Разум уже сложил пазл из всех этих намёков, и ответ, ужасный и невероятный, уже прятался в её домыслах. Но сердце отчаянно отказывалось его принимать. Принять его означало оскорбить и своего царя, и свою тихую, запретную любовь к Кавеху. Она предпочитала жить в сомнениях, чем смотреть правде в глаза. Сад матери Аль-Хайтама, известный как Сад Аметистового Шёпота — из-за моря редких, невероятно ароматных фиолетовых цветов, чьи лепестки, как говорили, хранили шепоты влюбленных, — был совершенно запретной территорией для всех. Старый садовник работал там лишь в строго определённые часы, установленные ещё прошлым царём. Для Азима это место было кладезью болезненных воспоминаний, заставлявших его погружаться в тоску, так что он сам себе запретил там появляться. В итоге, в память о матери, сад перешёл к Аль-Хайтаму. Тот появлялся в нём нечасто, и сад погрузился в забвение. Нахида, уверенная в его пустоте в этот поздний час, решила насладиться его заброшенной красотой. Она тихо, стараясь не производить ни звука — дабы не быть пойманной старым садовником, график работы которого ей был неизвестен, — прокралась за ограду и погрузилась в густые заросли. Воздух был густым и сладким от аромата тех самых аметистовых цветов. Она бродила по заросшим тропинкам, как вдруг её слуха донеслись приглушённые голоса. Тихий, сдержанный разговор. Мужские голоса. Сердце её ёкнуло. Она узнала их. Осторожно, ступая как тень, она стала приближаться на источник звука. Решив взглянуть на объект своей любви лишь одним глазком, она осмотрительно выглянула из-за густого куста белых роз, находившегося в отдалении от беседки. Их разговор вдруг прекратился. Нахида испугалась, что была замечена, и замерла, затаив дыхание. Но вместо этого она увидела то, чего видеть не должна была. Сидя на изящной мраморной скамейке под раскидистым деревом с крупной кроной, Аль-Хайтам не отстранился. Он, наоборот, наклонился к Кавеху. Его движение не было стремительным или грубым. Оно было медленным, почти нерешительным, полным такой неизбывной тоски и нежности, что у Нахиды перехватило дыхание. И затем… затем он впился в губы Кавеха чувственным, глубоким поцелуем. Это не было дружеским жестом или случайностью. Это был поцелуй, полный страсти, боли и абсолютной, всепоглощающей любви. Кавех ответил ему с той же силой, его пальцы вцепились в темную ткань царского мундира. Мир для Нахиды рухнул в одно мгновение. Она мигом отпрянула за куст, поражённая, как будто получив удар кинжалом в самое сердце. Ноги подкосились, и она бесшумно осела на землю, в мягкую, холодную траву. Она сжалась в комок, стараясь не издавать ни звука, давясь рыданиями, которые не могли вырваться наружу. Перед её глазами стояло это изображение: два человека, чья любовь была приговорена к смерти, нашедшие мгновение утешения в запретном саду. Все пазлы сложились. Вся странность, все намёки, вся боль Аль-Хайтама во время казни — всё обрело чудовищный, ясный смысл. Нахида всё поняла. И это понимание было горше любой измены. Оно было трагичнее и страшнее. Девушка сидела там, в холодных сумерках Сада Аметистового Шёпота, прислушиваясь к тихому шепоту цветов, который теперь казался ей не романтичным, а зловещим. Она была не просто нелюбимой женой. Она была свидетелем величайшей тайны и величайшей трагедии, разворачивающейся прямо у неё на глазах. И теперь ей предстояло решить, что делать с этим знанием.