Anima Coniunctio

      Время, казалось, застыло в грохочущем тамбуре, превратившись в единый, нескончаемый миг неожиданного откровения, сотканного из шока, неверия и полного непонимания. Вибрация поезда под ногами, вой ветра за стеклом и стук колес слились в далекий, приглушенный гул, ощущаясь как сквозь толщу воды. В горле у обоих пересохло, а в висках гулко застучала кровь, смешиваясь с оглушающим звоном в ушах. Они продолжали неподвижно смотреть друг на друга, и в этой тишине на мгновение обоим действительно показалось, что ничего более в мире теперь не имеет значения, кроме глаз напротив.       Мир для Гарри словно по щелчку сузился до серых глаз. Таких холодных, как лед, и острых, как осколки стекла. И что самое главное: в глубине этой стали отчетливо виднелось то же первобытное узнавание, которое сейчас им самим ощущалось откуда-то изнутри, словно из глубины его души.       Омега, еще совсем недавно опечаленная планами Гарри на поиски истинного, сейчас буквально запела душой от восторга. До этого мгновения мечась тревожными чувствами внутри, словно загнанный в клетке зверь, она сначала замерла, притихнув удивленно, а затем будто наконец обрела покой и нежно зарокотала, даруя ментальное успокоение и самому Гарри. Ощущение было таким, словно огромная гора, наконец, свалилась с уставших и израненных обстоятельствами плеч, от чего по телу полилась невероятной силы волна эйфории, несравнимая ни с чем. В груди само собой стало разливаться тепло, которого прежде Гарри никогда не испытывал.       Это чувство само толкало его навстречу человеку напротив, буквально канатом тянуло, словно зацепив крючком само его нутро. Человек напротив стал казаться единственным источником тепла и покоя в внезапно заледеневшем и потускневшем мире. Казалось, словно одного только прикосновения к его бледной коже было бы достаточно, чтобы решить все проблемы, а провалившись в теплые, надежные объятия, весь мир, все кошмары, ужасы и воспоминания, которые преследовали его так давно, прошли бы навсегда.       «Нашел… — зашептал в тишине сознания голос омеги, и в нем не было ни того же шока, ни доли сомнений, только глубокая, спокойная радость. — Я нашел его! Мой, мой альфа. Наконец-то!»       Впервые за много месяцев, а может, и за всю свою жизнь, Гарри почувствовал, как зияющая дыра в его груди, оставленная войной и потерями, начала медленно заполняться ощущением абсолютной, неоспоримой правильности.       Продолжая счастливо мурлыкать, омега словно начала тянуть из Гарри к человеку напротив тоненькую нить его жизни, сотканную из его чувств, эмоций, судьбы и любви. Той всепоглощающей, полной трепета и нежности любви, которую его омега уже испытывала к альфе напротив и той, которую Гарри сам должен подарить этому человеку.       Должен.       Словно по еще одному щелчку мир вновь обрел звуки, а реальность из нарисованной его потаенными желаниями приняла свои настоящие очертания. В лице напротив стали узнаваться знакомые острые черты, хмурые брови, платиновые, слега растрепанные волосы, скривленные в шоке и отрицании губы и глаза… те самые глаза, которым его омега, кажется, готова была продать свою душу, в то время как они в ответ смотрели с вмиг обретенным былым презрением.       Перед ним был Драко Малфой.       Разум Гарри, в противовес его трепещущей от счастья душе, был в агонии. Он кричал в ужасе, не веря в происходящее. Малфой.       Не просто однокурсник. Не просто заносчивый, самовлюбленный, эгоистичный аристократ.       Враг.       Человек, чьи руки были запятнаны чужой кровью, пусть и не по его прямой вине и не им собственноручно. Тот, кто с наслаждением в школьные годы мучил его самого и его друзей. Тот, кто впустил Пожирателей Смерти в школу. И даже обстоятельства и все оправдания, озвученные им самим в Визенгамоте, тут более не играли для Гарри никакую роль, ибо Малфой это сделал, несмотря ни на что.       И этот человек был источником умиротворяющего, исцеляющего душу покоя.       Это было невозможно.       Это злая, жестокая шутка, и его мозг лихорадочно, почти отчаянно искал ошибку. Точно также, как и месяц назад, в день собственного совершеннолетия.       Гарри чувствовал запах — лед, пергамент и холодный озон — и его омега тянулась к нему, как к единственному спасению, в то время как разум кричал от ужаса, потому что это был запах Малфоя.       В голове Драко в тот же миг рухнул, кажется, весь мир. Вся его жизнь прежде была построена на контроле, на возведении стен из льда и презрения, за которыми он прятал страх, боль и одиночество. И вместе со всей этой ношей он прятал и то, что стало для него почти самым сокровенным, — голод его альфы. Это непрекращающееся, сосущее ощущение неполноценности, которое терзало его природу и его самого.       И вот, в один миг, этот голод был утолен. Именно тогда, когда он увидел перед собой изумрудные глаза, блестящие за стеклами очков. Когда в его рецепторы ударило этой крышесносной волной манящего и теплого запаха. Когда он столкнулся в грохочущем тамбуре лицом к лицу с человеком, неожиданно воплотившем в себе все то, чего так жаждал его альфа.       Пустота внутри него не просто заполнилась — ее затопило светом и ощущением абсолютной завершенности, словно недостающий, самый важный фрагмент его души, об истинной значимости которого Драко даже прежде не подозревал, встал на свое место. Это восполнение принесло юной израненной душе чувства абсолютного спокойствия, умиротворения и накатившей вмиг волной пьянящей эйфории.       Его альфа притаился ненадолго в тишине, пораженно замерев, а после глубоко и удовлетворенно зарокотал. Сам Малфой впервые за долгие месяцы ощутил безграничное счастье вперемешку с абсолютным спокойствием, словно он путник, который спустя долгие годы скитаний, нескончаемых голода и холода, наконец, вернулся домой, где его согреют, накормят и залюбят.       «Мой, — рокотал альфа, и в этом слове была не просто собственничество, а бесконечная, благоговейная нежность. — Он здесь. Мой омега. Теперь рядом».       Сущность Драко, ведомая эйфорией от долгожданной встречи, наконец, счастливо взревела. Альфа явно признал этот зеленый огонь в глазах, это упрямство, эту дикую силу, которые невозможно спутать с миллионами других. Он словно пытался вырваться из груди Драко навстречу своей половинке, прижать свою омегу к себе, заполнить их обоих чувствами спокойствия, умиротворения и счастья от наставшего, наконец, воссоединения.       И этот порыв Малфою с трудом удалось сдержать.       Несущийся на скорости поезд в очередной раз слегка мотнуло, что заставило Малфоя сделать шаг не навстречу человеку напротив, а чуть в сторону, чтобы сохранить равновесие. Слизеринцу понадобилось несколько секунд, чтобы вернуть самообладание и взять под контроль сознание.       Мгновение, и в протрезвевшей от пьянящей эйфории голове выстроилась полноценная цепочка только что произошедших событий, а вместе с тем пришло и ошеломляющее осознание.       Это был Поттер.       Золотой мальчик, выживший, избранный, герой. Его школьный враг.       И именно он был источником этого… блаженства. Это было унизительно, грязно и определенно точно неправильно. Это точно какое-то проклятие, заклинание, что угодно, чем каким-то образом сумели воздействовать на Драко, завернув его былые взгляды на своего врага в самое прекрасное чувство, которое он когда-либо испытывал. В попытке выстроить логическое объяснение абсолютно, как Малфою казалось, невозможным фактам, тщательно выстроенная крепость из чистокровной гордости и надменности рушилась, как карточный домик.       «Амортенция? — лихорадочно метались мысли в его голове. — Нет. Запах был бы другим. Я бы почувствовал... тогда что? Конфундус? Империус? Вряд ли. Вероятно, это какое-то редкое зелье... кого-то из домовиков могли подговорить подлить мне что-то в завтрак..? или на платформе какое-то невербальное применили..? Кто-то из бывших соратников отца? Чтобы отомстить? Или... или это сам Поттер?!»       Все эти догадки были отвратительны, но последняя казалась самой омерзительной, но притом такой соблазнительно-простой.       Поттер.       Он видел его слабость на суде. Он «спас» его своим идиотским милосердием. А теперь, чтобы окончательно его унизить, он решил приворожить его к себе? Заставить его, Драко Малфоя, ползать у своих ног, как влюбленный, привороженный идиот? О, это было бы так в его гриффиндорском, лицемерно-благородном стиле!       «Он еще и для большей правдоподобности решил воздействовать сразу на мою сущность, — продолжал размышлять Драко, чувствуя, как внутри него закипает ярость, а вместе с тем и запах в тамбуре словно стал ощущаться в разы горче. — Хитрый сучонок, откопал где-то фолиант. Наверняка его подружка-зазнайка помогла, книжонка-то явно редкая. Или ему, как герою, теперь любой библиотекарь всучит даже запрещенные законом книги, если он попросит?»       Ярость начала затапливать его всего, окончательно вытесняя шок и блаженство. Ярость на того, кто посмел так с ним поступить. И ярость на Поттера, который просто стоял там, со своим теплым, манящим запахом, и был причиной всего этого хаоса. Чертов Поттер наверняка видел, что с Драко что-то не так, видел сейчас его замешательство. И он, без сомнения, наслаждался этим, как своим очередным триумфом.       «Это не магия, такого заклинания не существует...»       Кулаки Малфоя гневно сжались до побелевших костяшек, а лицо все сильнее растягивалось в таком привычном отвращении. Напротив него и Поттер, словно заметив перемену, стал меняться в лице на такое же недовольное и озлобленное.       Явно догадался, что Драко обо всем уже в курсе.       «Очнись! — сущность с почти истеричной яростью вновь пустила импульсы по телу Малфоя. — Не смей его оскорблять! Не смей его подозревать!»       — Заткнись! — неслышно прошипел Драко сквозь стиснутые зубы, отчего его лицо растянулось в озлобленном оскале. На Поттера, казалось, эта реакция повлияла, как на быка красная тряпка, ибо его лицо исказилось в еще большем гневе.       Первым все же не выдержал Драко. Блаженное чувство единения, которое затопило его альфу, почти полностью отступило под яростным натиском его разума. Его человеческая часть, воспитанная аристократическими взглядами и ценностями, отчаянно цеплялась за привычный мир и за единственное логическое объяснение: это ловушка.       «НЕТ! — заметался его альфа в панике. — Не смей! Не отталкивай!»       Но Драко уже не слушал. Он должен был это разрушить. Немедленно.       — Поттер? — прошипел Драко, и в одно слово он вложил весь яд, все отрицание и все презрение, на которое только был способен. Он произнес его как проклятие, как заклинание, изгоняющее наваждение, отчаянно цепляясь за привычную ненависть, как за спасательный круг.       Эта реплика разрушила и оцепенение Гарри. Он услышал не просто свою фамилию. Он услышал в ней все: годы презрения, ненависти, и, что хуже всего для его природы, — отторжение. То самое чувство правильности, которое только что начало исцелять его душу, было осквернено этим звуком.       — Малфой, — выдохнул Гарри в ответ, и его голос был полон не меньшего гнева. Он вложил всю свою ярость на обстоятельства, на Малфоя и на весь чертов мир.       Для альфы Драко этот звук, произнесенный голосом его омеги, прозвучал как удар хлыста. Секунду назад он был в раю, а теперь его пара смотрела на него с ненавистью.       Этот короткий, резкий обмен «любезностями» разрушил магию момента, как молот стекло. Драко отшатнулся назад, к противоположной от Гарри стене, словно его обдало грязью.       — Что ты со мной сделал, Поттер? — выплюнул он, его глаза лихорадочно блестели. — Какое заклинание? Или проклятие?!       Гарри уставился на него, непонятливо моргнув.       «Он сказал… что..?»       Но мысли не выстраивались в полноценную цепочку. Гарри был слишком погружен в шок от происходящего, что даже не пытался анализировать реакцию Драко. Он видел лишь отторжение.       — Как же это... отвратительно, — выплюнул он, видя, что Гарри очевидно не намерен отвечать, но это слово было явно нацелено не на Гарри, а на саму связь, на то чувство, которое он испытал.       «Еще и прикидывается идиотом, что ничего не понимает», — фыркнул мысленно Драко, видя замешательство на лице Поттера.       Сам же Гарри окончательно на мгновение застыл, поскольку в ушах вновь зазвенело, а в глазах на долю секунды потемнело от боли его омеги. Оскорбление вкупе с отвращением от истинного повлияли на омегу, как удар по самому сокровенному и чувственному. По той части себя, которую сущность хотела даровать своему альфе.       Альфе, которому это не нужно.       Оскорбленная, отвергнутая сущность вмиг потеряла былое счастливое наваждение и оглушающе завыла белугой внутри, заставив Гарри пошатнуться. Ощущение былой гармонии сменилось ледяным, пронзающим ужасом и острой, режущей болью, которое сковало душу. Раны вновь вскрылись и закровоточили с новой, еще большей силой, отчего сердце заболело почти физически.       «Отверг, — Гарри почувствовал, как от глубинного шока и агонии закололо в груди. — Он отверг меня!»       Он назвал его чувство отвратительным.       Для омеги это было не просто оскорбление. Это было предательство.       Его только что найденный альфа, его вторая половина души, созданная для них судьба, посмотрел на них, на их связь и назвал ее отвратительной.       «Он меня ненавидит... — сердце болезненно сжалось на презрение в лице человека напротив. — Противен альфе... не нужен ему!»       Но за болью, как всегда, последовал гнев. Глухой, гриффиндорский гнев.       — Уберись с дороги, подонок, — прошипел Гарри, и в его голосе было столько же его собственной ярости, сколько и боли его омеги.       Словно ошпаренные, они одновременно бросились в разные стороны. Драко резко дернул несчастную ручку двери, ведущей в его вагон, и скрылся за ней, с силой захлопнув ее так, что задрожал весь тамбур.       Он сбежал. Сбежал от этого запаха, от этого чувства, от этого невозможного откровения, которое грозило разрушить все его до основания.       Гарри остался один. Он прислонился к холодной стене, сползая спиной по холодному металлу, поскольку ноги его больше не держали. Он дрожал, но уже не от гнева, а от последствий этого столкновения. Воздух все еще был пропитан запахом Драко, и теперь этот аромат, который еще минуту назад казался таким правильным, ощущался как яд. Он въелся в его одежду, в его кожу и, что самое страшное, в его память. Забыть теперь этот запах не даст ни предстоящий учебный год, где им предстоит еще сталкиваться ежедневно, ни убитая горем омега, которая продолжала горько скулить, разрывая сердце Гарри на части.       «Я же говорил, — гневно отчитал в мыслях собственную омегу Гарри. — Я знал с самого начала, что это неправильно, я предупреждал!»       «Он назвал… отвратительным… — ярость мгновенно смыло волной боли и недоумения его сущности. — Почему? Я же… его пара… за что?»       «Потому что он Малфой! — рыкнул мысленно Гарри. — Высокомерный, злой, трусливый и эгоистичный ублюдок! Таким он всегда был и таким всегда будет! И ты… ты больше никогда не будешь тянуться к нему! Никогда!»       Омега внутри него затихла, поверженная не логикой и убеждениями разума, а силой собственной боли и постепенно зарождающегося гнева. Гарри за месяц «совместной жизни» успел отметить, что пробудившаяся в нем природа не всегда шла наперекор его собственным эмоциям и мыслям: омега пусть и требовала постоянно следовать зову природных потребностей и инстинктов, но до этого момента она прежде даже в дни крайней апатии самого Гарри не добивала никакими тоскливыми серенадами. Сущность ведь была такой же, как и он сам: своенравной, упрямой, характерной и крайне вспыльчивой.       Не зря природа является именно продолжением, а не просто дополнительным ярлыком.       Так что сейчас Гарри отчетливо понимал, что это затишье его сущности — вопрос времени. После принятия причиненной альфой боли наступит самая опасная фаза — гнев. И пока этого не произошло, Гарри должен был действовать. Он должен был взять ситуацию под контроль, пока не стало слишком поздно.       Медленно, придерживаясь руками за холодную стенку тамбура, Поттер поднялся на ноги и побрел обратно в свое купе. Рон и Джинни в это время увлеченно спорили о квиддиче, но, увидев вернувшегося Гарри, они тут же умолкли.       — Гарри, ты вернулся! Мы уже начали волноваться, — Гермиона отложила книгу и выпрямилась на сидении, оглядев друга с тревогой.       — Приятель, с тобой все в порядке? Выглядишь так, будто дементора увидел, — Рон выглядел не менее обеспокоенно, но старался сохранить беззаботный тон.       — Все в порядке, — глухо отмахнулся Гарри, отведя взгляд в сторону. Пересекаться лишний раз глазами с друзьями не хотелось, ведь они бы так моментально распознали ложь. — Я просто столкнулся с парой восьмикурсников.       Рон недовольно нахмурился, а Гермиона лишь сочувственно поджала губы. Она тут же поняла, что сейчас им предстоит разговор.       Гарри осторожно протиснулся между Роном и Гермионой, усаживаясь ближе к последней. Ему нужно было быть рядом с единственным человеком, который мог его понять в этот момент. Хотя бы теоретически.       — Гермиона, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. Рон, быстро уловив намек на приватный разговор, пересел на место напротив, рядом с Джинни, и они снова продолжили свой спор. — То зелье... о котором мы говорили летом...       Гермиона сразу поняла, о чем он.       — Гарри, нет, — тут же твердо ответила она шепотом.       — Пожалуйста, — взмолился он. — Я не смогу так. Я не смогу ходить по школе, как приманка. Мне нужно... мне нужно это скрыть.       Последний месяц Гарри, Рон и Гермиона усиленно шерстили все имеющиеся в их доступе книги о магии сущностей. Несколько раз Гермиона даже посещала крупнейшую магическую библиотеку при Министерстве, пока Рон обходил книжные лавки в Косом переулке в поисках новых фолиантов.       Изначально цель у Гарри была одна — скрыть это от всеобщего внимания.       Пережить новую, более жестокую, чем когда-либо прежде, волну популярности ему все равно бы пришлось, но совмещать эту кошмарную необходимость с глупой природой и ожидаемым всеобщим шоком на такой поворот — нет уж, увольте.       Самый крупный фолиант с говорящим названием «Anima Coniunctio» с самых первых строк дал понять, что избавиться от пробудившейся сущности невозможно, как и от магии истинных пар, поэтому было решено искать то, что воздействовало бы непосредственно на запаховую железу и скрыло бы феромоны от всех остальных.       Изначально запах не должен был чувствовать никто. Теперь же целью Гарри было скрыть свой запах, в первую очередь, от него.       — Гарри, послушай меня, — Гермиона отложила книгу и повернулась к нему. — Во-первых, «Aroma Occulto» — невероятно сложное зелье. У меня нет всех ингредиентов. Во-вторых, я прочитала, что на его приготовление нужно три недели, как минимум. К тому времени, как оно будет готово, весь Хогвартс уже будет знать, что ты омега. Это просто непрактично и бессмысленно.       Гарри уже хотел возразить, но Гермиона подняла руку.       — В-третьих, и это самое главное, мы уже это обсуждали. Оно не просто маскирует запах. Оно подавляет твою сущность. Это опасно. Особенно для того, кто только пробудился. Это может привести к магическому дисбалансу и истощению, к куче болезней, я не могу позволить тебе подвергать себя такому глупому риску!       Гермиона вновь посмотрела на него и задумчиво поджала губы, а после на мгновение прикрыла глаза, и на ее лице отразилась вся тяжесть от моментального осознания.       — Ох, Гарри... Я... я так надеялась, что это не произойдет так скоро.       Гарри растерянно поднял на подругу взгляд.       — Ты встретил его, да? — тихо спросила она. — Своего альфу?       Гарри вздрогнул, шокировано распахнув глаза.       — С чего ты это взяла?       — Я видела твое лицо, когда ты вошел, — грустно вздохнула она. — Это не просто из-за каких-то восьмикурсников, не так ли? Ты ведь стоял в гуще толпы на платформе, сейчас бродил почти полчаса по поезду, явно не боясь быть пойманным кем-то с уже пробужденной сущностью... значит, это он, верно?       Гарри моргнул, все еще находясь под впечатлением от проницательности подруги, которая начала поднимать внутри него очередную волну непрошенной злости. Дав себе негласное обещание скрыть от всего мира эту глупую ошибку, уже через несколько минут он сидит напротив своей подруги, которая, казалось, видела его насквозь.       Какой абсурд.       — Тогда зелье — это худшее, что можно придумать, — Гермионе явно не требовался ответ от Гарри, она и так все поняла. — Я читала, что искусственное подавление сущности, когда пара уже найдена, может вызвать непредсказуемые последствия. Твоя омега будет тянуться к нему, но не сможет послать сигнал. Это может свести тебя с ума. Буквально.       Слова Гермионы, как и всегда, звучали логично, безжалостно и чертовски безнадежно. Эта жестокая правда отняла у Гарри последнюю надежду.       — Но что же мне делать? — прошептал он.       — Для начала, — твердо сказала она, — нужно выяснить, кто это. И держаться от него как можно дальше, пока мы не придумаем, как с этим быть. Ты знаешь, кто это?       Гарри резко замотал головой. Последнее, что он хотел — это раскрыть личность Малфоя.       — Я не знаю, — соврал он. — Я просто... почувствовал запах.       — Ладно, — кивнула Гермиона, хотя во взгляде ее промелькнуло сомнение. — Тогда мы будем осторожны. И мы что-нибудь придумаем. Мы всегда придумывали.       Она взяла его за руку и ободряюще улыбнулась. Ее слова давали почти призрачную надежду, ведь в подруге и ее умственных способностях Гарри не сомневался ни насколько, но прогнать тот ледяной холод, который поселился в душе Гарри, это не помогало.       На этом они закончили разговор, и Гарри был очень благодарен подруге, что та, проницательно раскусив его в два счета, не стала рыться в душе друга и выпытывать из него предполагаемую личность загадочного альфы. Поделиться этим откровением Гарри определенно был не готов, как и самому принять эту глупую реальность.       Гарри отвернулся к окну, за которым постепенно начинало темнеть. Он ехал в Хогвартс, и впервые за всю свою жизнь Гарри не ощущал от этого никакого радостного предвкушения. Он смотрел на проносящиеся мимо пейзажи, но ничего не видел. Только серые, полные ужаса и омерзения глаза. И он чувствовал, как его омега, тихо, безутешно плачет внутри.       «Больно... он меня ненавидит...»

───╼⊳⊰ 🙤 ⋅ ❖ ⋅ 🙦 ⊱⊲╾───

      Зайдя в вагон, Драко не смог сразу направиться к друзьям. Он бладжером залетел в первое же пустое купе, уносясь со всех ног от злополучного тамбура. Драко не мог найти себе место, меря небольшое пространство нервными шагами. С тихим гневным рыком он сорвал с себя мантию и расстегнул верхние пуговицы рубашки, отчаянно пытаясь вернуть себе контроль.       Ему катастрофически не хватало воздуха.       «Отпустил его! Идиот! Слабак! — ревел в голове его альфа. — Причинил ему боль! Трус! Верни его. Сейчас же!»       — Заткнись! — прошипел Драко, впиваясь ногтями в ладони. — Это был Поттер. Это неправильно. Этого не может быть! Это какая-то идиотская ошибка!       «Это омега! Мой омега!»       Малфой остановился, тяжело опираясь о стену, и втянул носом воздух. На его одежде остался легкий, едва уловимый омежий запах. Теплый, сладкий аромат, пахнущий чем-то живым и свободным. Запах, который в одно мгновение свел его с ума и, очевидно, навсегда поселился не только в его собственной памяти, но и его альфы. Драко с отвращением одернул воротник, но тут же, повинуясь непреодолимому импульсу собственного тела, снова поднес ткань к лицу, спихивая эту унизительную слабость на взбешенного зверя внутри.       Это была пытка. Его разум, его гордость, все его нутро вопило от омерзения. Но его тело, его сущность, его проклятый альфа... они ликовали. Они нашли то, чего так долго искали.       Они нашли чертового Поттера.       Поттера, который для его альфы стал самым желанным и важным существом на свете.       Салазар, какой ужас!       Но Драко сбежал, отчего ликование альфы сменилось животными ужасом и яростью на глупого, до чертиков гордого носителя.       «Ты унизил его! — гнев альфы в груди все сильнее перемешивался с болью. — Он был там. Он теперь не простит!»       «Это ошибка, проклятие, да что угодно! — Драко рухнул на сиденье, обхватив голову руками. — Он… он, наверное, что-то сделал. Тайно. Он еще в суде видел, что я был не в себе. Он воспользовался этим!»       «ОН?! — мысль казалась абсурдной. — Он бы скорее врезал! Омега сильный. А ты жалкий трус!»       «Это не трусость, а логика! — Драко вскочил, снова начиная мерить шагами купе. Сидеть на месте было физически невозможно. — Это единственное адекватное объяснение! Он хочет меня уничтожить, унизить! Сначала спас на суде, показав всем свои гриффиндорские доброту и милосердие, а теперь решил окончательно растоптать, привязав к себе!»       Однако даже эта спасительная ложь, отчаянно внушаемая Малфоем самому себе, не могла заглушить память о том крышесносном чувстве абсолютной завершенности и покоя. О том, как на одно короткое, бесконечное мгновение весь холод, все одиночество, вся боль, которые были его спутниками, просто… исчезли.       Драко сидел, разрываемый на части.       Его альфа отчаянно рвался обратно в тот злополучный тамбур. Он был в ярости на своего глупого носителя, который своей гордыней спугнул и ранил самое ценное, что у них было.       «Вернись! — требовал он. — Немедленно! Умоляй его, что угодно! Без него больно. Без омеги я погибну, магии нет! Я не могу его потерять!»       Альфа, словно загнанный в угол зверь, казалось, был готов на любой шаг, дабы вернуть то, что по праву принадлежит ему — своего омегу. Даже если для этого пришлось бы переступить через гордость и чувство собственной важности, на что сам Драко, очевидно, пока что не способен.       Человеческая часть Малфоя, воспитанная в нем аристократическая гордость, хотела совершенно другого. Драко хотел найти Поттера, схватить наглеца за грудки, хорошенько ударить и проклясть до седьмого колена за это унижение. Чертов гриффиндорец посягнул на самую опасную территорию — он вторгся в его душу. Драко до дрожи хотел стереть из памяти Поттера этот момент своей слабости, а потом — и из своей собственной.       Драко не мог вернуться к друзьям в таком состоянии. Блейз и Теодор увидели бы все по его глазам. Панси… о, Мерлин, Панси бы начала задавать вопросы.       Он должен был взять себя в руки.       Драко медленно выпрямился. Глубокий вдох. Выдох.       Он Малфой. Он альфа. Он контролирует ситуацию. Всегда.       И это была несколько даже жалкая ложь. Черт возьми, ничего он не контролировал! Он не мог даже взять себя в руки.       Но он должен был в это поверить. Обязан.       Драко достал палочку и невербальным заклинанием привел в порядок свою одежду. Взглянув на собственное отражение в стекле, он чуть приправил спутавшиеся волосы и вновь умело вернул себе привычную холодную маску, возведя свои ледяные стены и заперев внутри ревущего, умоляющего альфу.       «Ты пожалеешь об этом», — печально прошептало подсознание, подпитываемое голосом альфы, что отступил под натиском окклюменции.       Когда он снова посмотрел на свое отражение в темном стекле, на него смотрел привычный, холодный, высокомерный Драко Малфой. Но это был лишь фасад. А внутри, на руинах его души, сидел одинокий зверь, который только что нашел и в тот же миг потерял самое ценное, что у него когда-либо было.       Когда Драко наконец вошел в их обычное купе, прошло не меньше двадцати минут. Блейз лениво перелистывал свежий номер «Придиры», Тео читал какую-то книгу, а Панси с энтузиазмом обсуждала с Миллисентой Булстроуд свежие слухи о новых преподавателях и изменениях в школьных правилах на предстоящий год.       — О, Драко, вот и ты! — проворковала Панси, тут же освобождая ему место рядом с собой. — Мы уж думали, ты нашел себе купе поприличнее, без нас.       Драко опустился на сиденье, стараясь выглядеть максимально расслабленным и холодным.       — Просто... столкнулся с некоторыми младшекурсниками с нашего факультета, — бросил он, выбирая полуправду, которую невозможно проверить. — Пришлось провести воспитательную беседу. Им в этом году точно придется несладко.       — Вот, значит, как, — протянул Блейз, опуская журнал. В его темных глазах блеснул проницательный огонек. — Наводишь порядок? Похвально.       — Кто-то же должен, — холодно буркнул Драко, давая понять, что тема закрыта. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, демонстрируя усталость.       Вот только расслабиться полноценно он не мог, поскольку любопытные и проницательные взгляды одногруппников, казалось, прожигали ему саму душу. Панси довольно быстро вернулась к своей болтовне, а вот Блейз и Теодор продолжали молчать. И молчание это было громче любых слов. Драко буквально слышал рой мыслей в их головах и чувствовал анализирующие взгляды всем своим слизеринским нутром.       Они заметили. Конечно, черт возьми, они заметили!       Слегка растрепанный и взбудораженный вид, едва уловимое изменение в его запахе — под собственным запахом теперь скрывалась тончайшая, горьковатая нотка собственной злости, боли и... легкий шлейф свежескошенной травы и паточного пирога. Для друзей это просто прицепившийся аромат прошедшей мимо омеги, но для Малфоя эта злосчастная смесь с явственно различимым ароматом горячего озона был гребанной капитуляцией.       Забини и Нотт определенно почувствовали тревогу Малфоя, но во всеуслышанье они никогда бы не признались, что не поверили. Они будут наблюдать и делать свои собственные, как правило, пугающе точные выводы.       Альфа внутри, запертый за стенами окклюменции, глухо рычал от унижения.       «Они видят слабость. Они чувствуют трусость. Позорище».       — Надеюсь, в этом году не будет слишком много сюрпризов, — вздохнула Панси. — Просто отсидеть этот проклятый год и забыть Хогвартс как страшный сон.       — Боюсь разочаровать тебя, Панс, — с ленивой усмешкой протянул Блейз, переворачивая страницу. — Я слышал от своей матери, что МакГонагалл приготовила для нас, «детей войны», особые условия. Чтобы, так сказать, «укрепить межфакультетское единство».       — О чем это ты? — нахмурилась Паркинсон.       — О том, что ходят слухи, будто нас не расселят по нашим старым гостиным, — сказал Блейз, и его слова заставили Драко открыть глаза. — Будто для восьмого курса готовят что-то... отдельное. Общее.       Эта новость упала в тишину купе, как камень.       — Что? — переспросила Панси. — Все факультеты? Вместе? В одной гостиной? Это же... это же варварство!       Теодор, до этого молчавший, впервые подал голос.       — В принципе, это логично. С точки зрения контроля. Проще следить за одной группой потенциально нестабильных подростков, чем за четырьмя.       Но Драко слышал не это.       Общая гостиная.       Это не просто совместное пространство. Это отсутствие безопасного убежища.       Подземелья Слизерина были его крепостью, его территорией, как и для всех слизеринцев. Сырые, холодные, но свои. Место, куда не смел сунуться ни один гриффиндорец, где можно было снять маску и не ждать проклятия в спину. Факультет, который и раньше был оторван от всего остального Хогвартса с ярлыками о «темных волшебниках» и «бессовестных эгоистах» после войны явно не будет встречен радушно.       И теперь их безопасную территорию отнимали. Теперь придется каждый вечер находиться в комнате, полной людей, которые ненавидят и презирают детей темных магов и Пожирателей смерти. Гриффиндорцев, когтевранцев и пуффендуйцев, которые сражались на другой стороне, потеряли своих близких.       Однако более ясно Драко понимал то, что именно он станет главной мишенью для других студентов. Бывший Пожиратель смерти. Один из слизеринских лидеров в свое время. Что может быть лучше для мести студентов с неокрепшей и расшатанной после войны психикой? Конечно, они не убьют его во сне, но они будут косо смотреть. Будут шептаться. Будут нападать, подстраивать мелкие, унизительные пакости.       И посреди всего этого... Поттер.       Каждый день. Каждый вечер.       Не просто на уроках или в Большом Зале, как обычно, а непосредственно там, где он, Драко, будет наиболее уязвим.       Им предстоит постоянная, неизбежная близость. Ему предстоит терпеть постоянный, сводящий с ума запах. Это чертово постоянное искушение и пытка.       Постоянные унижение и слабость.       «Он будет рядом! — взревел в противовес всем тревогам альфа внутри. Его настрой был полон холодной, собственнической уверенности. — Я смогу его чувствовать. Смогу защищать!»       «Защищать?! Да я точно не в себе! — ледяным тоном ответил разум, почти истерически насмехаясь над глупым альфой. — Меня бы кто защитил! «Герой» и сам прекрасно справляется со всеми проблемами с помощью своих дружков. Да готов спорить, что он еще и наверняка будет главным источником неприятностей! Останется лишь наблюдать, как он смеется с Уизли и Грейнджер, окруженный своей свитой из поклонников, в полной безопасности».       — Звучит... восхитительно, — саркастично процедил Драко сквозь стиснутые зубы.       Кому именно была адресована реплика неясно. Однако в его голосе было столько яда и отчаяния, что даже Панси умолкла, переведя на Малфоя взгляд.       Блейз и Теодор переглянулись поверх своих книг.       — Неприятная новость, конечно, — сказал Блейз ровным, спокойным голосом. — Но, с другой стороны, это открывает новые стратегические возможности. И, — он сделал паузу, его взгляд стал острее, — надеюсь, та... воспитательная беседа с младшекурсниками принесла свои плоды? А то будет обидно, если к общей головной боли от гриффиндорцев добавится еще и личная.       Это был завуалированный, но кристально ясный для Драко намек, который заставил последнего едва заметно дернуться, как от удара током.       Его друзья видели больше, чем он думал.       Драко лишь едва слышно фыркнул в ответ, создавая остальным в купе видимость согласия с Забини.       Остаток пути для Малфоя прошел в напряженном молчании, прерываемым разговорами девушек и гулким стуком колес поезда. Он старался создать видимость полного хладнокровия и безразличия, в то время как у самого в голове здравый смысл боролся с идиотскими инстинктивными потребностями.

───╼⊳⊰ 🙤 ⋅ ❖ ⋅ 🙦 ⊱⊲╾───

      К вечеру, когда солнце уже скрылось, окрасив небо в холодные, темные тона, поезд прибыл, наконец, на платформу. Стоило выйти из вагона, как кожу под легкой толстовкой пронзил холодный осенний ветер, заставляя зябко поежиться.       На платформе стали собираться толпы студентов, среди которых особенно выделялся Хагрид, уже собиравший рядом с собой толпу крошечных первокурсников. Гарри приветливо улыбнулся лесничему, а переведя взгляд чуть в сторону, к друзьям, наткнулся за их спинами на платиновую макушку, покидавшую соседний вагон.       Малфой внезапно обернулся, когда его окликнул Блейз, а после заметил и стоящего неподалеку Поттера. Всего на мгновение их взгляды пересеклись над головами других. Лишь пару секунд.       Но этого хватило.       Гарри почувствовал, как по его телу побежали мурашки, пускаемые вновь заскулившей от боли омеги, а запах альфы снова ударил по рецепторам. По телу словно пустили разряд тока, поэтому Гарри поспешил отвернуться, позволяя друзьям увлечь себя вперед.       Стоило Поттеру отвернуться, Драко ощутил, как его альфа недовольно напрягся, словно готовый к прыжку хищник. Он сжал зубы до скрипа и резко отвернулся, стараясь взять себя в руки, и его лицо превратилось в холодную, высокомерную маску.       Путь до замка прошел как в тумане. Большой Зал, как всегда, был великолепен. Несмотря на пережитые этим местом ужасы, тысячи свечей вновь парили под зачарованным потолком, отражаясь в золотых тарелках. Стены и пол все еще хранили в себе следы прошедших несколько месяцев назад битв и сражений, смешиваясь и с более старыми повреждениями древнего замка.       Из поистине необычного нововведения был длинный, но не как остальные, обеденный стол, стоявший перпендикулярно четырем остальным, лицом к преподавательскому. МакГонагалл сразу повела озадаченных восьмикурсников к нему, велев располагаться здесь, что моментально вызвало волну негодования у студентов.       Остальные ученики наблюдали за ними, как за музейным экспонатом. Стараясь не смотреть по сторонам, Гарри аккурат сел рядом с Невиллом, напротив Рона и Гермионы, ближе к краю. С противоположной стороны, в компании Блейза, Теодора, Панси и Грегори, занял место Драко, также почти у самого края. Расстояние было достаточным, чтобы не пересекаться лишний раз, но слишком маленьким, чтобы не чувствовать присутствия друг друга.       После профессор МакГонагалл повела группу взволнованных первокурсников на церемонию распределения, которая в этом году прошла гораздо быстрее. Хотя, возможно так показалось только Гарри, который даже пропустил момент начала пиршества и появления на столах различных вкусных блюд. Рон несильно лягнул его ногой под столом, возвращая в реальность, как раз в тот момент, когда директриса вновь поднялась к трибуне, начиная приветственную речь.       — Добро пожаловать обратно в Хогвартс, — голос МакГонагалл был строгим, но в нем отчетливо слышалась усталость. — Этот год будет непростым для всех нас. Он потребует от вас не только усердия в учебе, но и терпимости, понимания и мужества, необходимое нам для построения нашего будущего.       Обыденно долго она говорила о предстоящем учебном годе, параллельно представляя новый преподавательский состав, затем ее речь плавно перетекла в разговоры о единстве, возрождении и о том, что этот год — шанс залечить раны и построить новое будущее, где чистота крови больше не будет иметь значения.       — За прошедшее лето Хогвартс в большой степени был восстановлен, позволяя принять учеников на новый учебный год, однако многие повреждения все еще, к сожалению, не восстановлены. Касаются они в том числе и факультетских гостиных, — продолжила МакГонагалл. — Эти неприятные обстоятельства вынудили привнести ряд изменений, которые, как мы надеемся, благоприятно скажутся на объединении учеников. Хогвартс — не место для унижений и дискриминации. Мы все с вами прошли тяжелейший путь, ужаснейшие сражения и трагические потери, и позволить гонениям продолжиться — просто недопустимо.       Студенты зашептались между собой, и среди тихих реплик можно было довольно отчетливо разобрать недовольное бурчание и возмущение. Многие, преимущественно старшие курсы, не стеснялись перешептываться о крайнем нежелании учиться и жить под одной крышей с предателями, беглецами и негодяями, кидая при этом презрительные взгляды в сторону слизеринского стола и «змеиной» части стола восьмикурсников, где последние сразу отделились от остальных.       МакГонагалл сделала многозначительную паузу, смерив сначала недовольным взглядом нескольких особо недовольных студентов, а затем ее взгляд скользнул по новому столу, по лицам повзрослевших, израненных войной учеников.       — Как вы уже заметили, для восьмого курса были подготовлены особые условия. Это касается не только вашего присутствия на дополнительно организованном курсе и нового места в Большом Зале. В свете исключительных обстоятельств и в качестве шага к укреплению межфакультетского единства... — директриса на мгновение умолкла, поджав губы, — сразу после ужина я провожу вас в Западную башню, которая отныне будет известна как Башня Единства, — объявила МакГонагалл. — Там для вас оборудована общая гостиная и отдельные спальни. Вы больше не будете жить в гостиных своих факультетов. Вы будете жить вместе.       Новость, которая между учениками витала, как слух, обрушилась на них с силой Бомбарды.       По всему залу пронесся ошеломленный гул, который ближе к столу восьмикурсников переходил в возмущенный. Гарри ошеломленно замер, на мгновение решив, что это глупая игра воображения, но эта мысль мгновенно улетучилась, стоило Рону издать какой-то довольно громкий сдавленный звук, похожий на стон.       Жить. Вместе.       Эти два слова обрушили все планы Гарри на побег от судьбы.       Теперь ему предстояло не просто видеть его на уроках. Не просто сталкиваться с ним в коридорах. Не просто ловить его запах, а иногда и взгляд через столы в Большом Зале.       Им предстояло делить общее пространство. Каждый день.       Просыпаться, зная, что он, Малфой, всего в нескольких метрах, за стеной. Засыпать, чувствуя его присутствие, его запах. Сидеть в общей гостиной за домашним заданием или просто с друзьями, ощущая слизеринца в другой части комнаты.       Рвущая душу на части омега замерла внезапно вместе с Гарри. Ее печаль почти моментально сменилась волной первобытного ужаса, смешанного с постепенно зарождающейся злостью.       «Он будет рядом… — эхом звучало в голове. — Всегда. Я буду видеть его каждый день. Чувствовать запах...»       Новость еще не успела полностью уложиться в сознании самого Гарри, в то время как его сущность уже проиграла в голове все возможные сценарии этой пытки. И самый страшный из них вспыхнул перед внутренним взором с мучительной ясностью: Малфой в их общей гостиной, лениво откинувшись в кресле у камина с другой омегой. Он касается ее, улыбается нежно, и в его глазах нет той ледяной ненависти, что была предназначена Гарри. А потом он поднимает взгляд, встречается с глазами Гарри через всю комнату и на его губах появляется едва заметная, презрительная усмешка, которая без слов говорила: «Вот что мне нужно. А не ты».       Эта ментальная вспышка стала спусковым крючком. Для самого Гарри подобная мысль уверенно балансировала между отвращением и омерзением, но для сущности, у которой главный страх — это потеря истинного, картина была убийственной.       Вопль боли омеги был настолько оглушительным, что Гарри показалось, будто у него вот-вот треснет голова. Это не было похоже на навязчивый ход мыслей, это ощущалось как весьма болезненное физическое увечье. Острая, режущая боль пронзила его солнечное сплетение, заставив Гарри согнуться и судорожно вцепиться в край стола.       Мир сузился. Клацанье столовых приборов, гул сотен голосов, даже свет от парящих свечей — все это исказилось, превратившись в вязкий, давящий фон. Он оказался в коконе из ужаса, который даже не до конца ощущался его собственным. Это было похоже на первобытный страх, сотканный из инстинктов и идущий из самой глубины души. Дыхание сбилось, стало поверхностным и частым. Холодный пот выступил на лбу.       «Я ведь сказал тебе молчать!» — мысленно взревел Гарри, обращаясь к паникующей омеге. Он отчаянно цеплялся за тот приказ, отданный в поезде, стараясь вернуть самообладание и заткнуть сущность, взявшую над его телом полный контроль.       «Он уничтожит! — выла в приступе паники омега, полностью игнорируя его команду. Ее страх был настолько животным, что разум Гарри просто рассыпался в пыль. — Он выберет другую на моих глазах!»       Осознание того, что он так позорно потерял контроль, стало для Гарри последней каплей. Боль и паника внезапно схлынули, сменившись чем-то гораздо худшим — абсолютной, оглушающей пустотой.       Все эмоции, все чувства, все мысли будто по щелчку просто исчезли вслед за посторонними шумами. Гарри перестал слышать гомон учеников. Он перестал чувствовать боль, которая судорогами сводила его солнечное сплетение еще мгновение назад.       Мир вокруг превратился в немую, бессмысленную картинку. Он смотрел на колышущееся пламя свечей, не видя его. Он чувствовал под пальцами гладкое дерево стола, не ощущая его. А потом, в этой ледяной пустоте, что-то будто шевельнулось. Нечто холодное, тяжелое, которое помогло зацепиться за управление собственной панической атакой и вернуть контроль.       «Я не буду жертвой, — холодно произнес сам себе Гарри. — Никогда. Мою судьбу не будет решать ни ты, ни он, ни кто бы то ни был еще!»       Оглушающая, тяжелая пустота, окружившая Гарри со всех сторон, начала давить со всех сторон. Казалось, словно невидимые стены начали стягиваться в одну точку, сужаясь до размеров пыльного чулана под лестницей.       «Но что, если я опять потеряю контроль? На глазах у всех? Окончательно сойду с ума…» — пронеслась в голове ужасающая мысль.       «Нет! — в груди вновь свело судорогой. Страх омеги перед унижением мгновенно сменился ужасом от перспективы разлуки. — Нельзя уходить! Он ведь здесь! Я не смогу без него!»       Этот внутренний разрыв — между его отчаянным желанием бежать от идиотских правил и инстинктивным требованием сущности остаться — был невыносим. Гарри бы никогда прежде не задумался о пути бегства от проблем, однако прежде он и не терял самообладание под властью ненавистной им природы омеги. Это деление на разум и сущность разрывало его на части слишком буквально. Собственная воля вкупе с обретенной природой заперли его в ловушку в подсознании, и это чертово осознание стало для Гарри последней каплей.       Что-то внутри внезапно оборвалось.       «А с какой это вообще стати я должен испытывать подобное из-за Малфоя? — с холодной, постепенно пробуждающейся яростью зарычал разум. — Если эта морда посмеет влиять на меня через мою природу, значит я не просто вытерплю ему назло, но и втопчу его в грязь за это».       Он медленно, почти механически, поднял голову. Глаза сами нашли Малфоя на другом конце стола. Тот был бледен и явно напуган, очевидно, тоже осознав всю глубину катастрофы. Но Гарри это мало волновало. В его глазах горел огонь решимости, уверенности и холодного обещания.       «Можешь рискнуть, — безмолвно говорили его глаза. — Можешь попробовать надавить на мою природу. Можешь докучать мне каждый день. Но ты никогда не увидишь моих страданий, я не доставлю тебе такого удовольствия».       Драко, который и сам был на грани, почувствовал этот взгляд как физический удар. Он увидел эту сталь. И его альфа, который до этого ликовал от перспективы близости, тут же напрягся.       «Он закрывается!» — с паникой взревела сущность, чей восторг мгновенно сменился тревогой. В груди что-то болезненно сжалось.       Для сущности угроза безразличия от своей пары была страшнее любой ненависти. С чувством можно бороться, его можно изменить, в отличие от пустоты, из которой не построишь ничего. Сам же Малфой едва удержался от желания поморщиться. Осознание того, что в его сознании без его воли допускаются подобные мысли, вызывало у него отвращение вперемешку с злостью. Причем мысли не о ком попало, а о чертовом Поттере.       «Это твоя вина! Ты его оттолкнул! Теперь он будет рядом, но его не будет со мной!»       Драко сидел, вцепившись в свой кубок до побелевших костяшек. Его лицо по-прежнему было похоже на ледяную маску, за которой бушевал ураган. Он видел вызов в глазах Поттера и слышал панику своего собственного альфы. Эта какофония чувств и мыслей сводила с ума.       «Ад. Это будет ад, — подумал Драко, пытаясь справиться с двойной атакой. — Каждый вечер видеть его. Чувствовать его. Быть при этом под прицелом еще множества враждебных глаз».       Потребности глупого зверя все сильнее накатывали на Малфоя, волнами инстинктов окутывая его и заставляя бороться с отчаянной, животной необходимостью обернуться и посмотреть на него, подойти к нему, коснуться его…       Как жалко.       За время ужина оба не притронулись к еде. Полностью концентрируясь на борьбе с собственными инстинктами и глупой «правильностью», оба с каждой секундой лишь сильнее всем своим нутром ощущали друг друга. Гарри, глядя в свою тарелку, ощущал напряженную, вибрирующую ауру Драко, чувствовал его панику и внутреннюю борьбу за самоконтроль, и эта чужая боль резонировала с его собственной, заставляя его омегу беспокойно сжиматься.       Драко, в свою очередь, чувствовал глухую, упрямую боль и защитную агрессию, исходящую от Гарри. Он ощущал его так остро, как будто тот сидел рядом, а не на другом конце стола. Он чувствовал, как его омега строит ледяные стены, готовясь к обороне, и его собственный альфа выл от бессилия, понимая, что сам стал причиной этого.       Эта мучительная эхо-локация продолжалась весь ужин. Они были как два магнита, развернутые одинаковыми полюсами — отчаянно отталкивающиеся, но не способные ослабить силу взаимного влияния.       Наконец, ужин подошел к концу. Студенты начали подниматься, их гомон нарушил гнетущую тишину за столом восьмикурсников. Гарри тоже собирался подняться и поспешить уйти прочь, но его омега, измученная этой пыткой неопределенности, взбунтовалась.       «Посмотри. Не уходи так. Посмотри в его глаза. Посмотри!»       Требование омеги увидеть истинного быстро трансформировалось в почти физическую потребность. Необходимо было убедиться, что он все еще там. Что он не исчез, не растворился. Что он настоящий.       Одновременно с этим, на другом конце стола, альфа Драко посылал своему носителю такой же отчаянный приказ.       «Не отпускай! — рычал он. — Посмотри на него! Дай ему знак! Покажи, что мы не враги! Посмотри!»       И они оба, повинуясь этому непреодолимому внутреннему импульсу, не выдержали и почти одновременно подняли глаза.       Какая же это была ошибка.       Они встретились взглядами через весь стол, через головы других студентов. И мир для обоих вновь словно исчез.       Драко все еще сидел на своем месте. Он не ушел. И он смотрел прямо на него. На Гарри. В его серых глазах не было привычной насмешки или ненависти, только темная, сложная смесь ярости, растерянности и чего-то еще — чего-то глубинного, собственнического, полного первобытной тоски, от чего у Гарри по спине пробежал холодок. Это был взгляд человека, который нашел и в тот же миг потерял самое ценное в своей жизни.       Это был взгляд его альфы.       Гарри смотрел в ответ, и его собственная защитная броня из гнева дала трещину. Он увидел в серых глазах отражение своей собственной боли. Своего собственного одиночества.       На одну бесконечную секунду в гуле сотен голосов для них наступила абсолютная тишина. Не было никого, кроме Альфы и Омеги, связанных невидимой, нерушимой цепью, каждое звено которой без слов буквально кричало:       «Я здесь» — «И я здесь».       «Мне больно» — «Мне тоже».       «Я одинок» — «Ты больше не один».       Это был язык общения их сущностей, связанных друг с другом чем-то неосязаемым, но невероятно прочным. Чем-то, что самим Драко и Гарри понять в данный момент невозможно.       Это наваждение казалось таким правильным и пьянящим, отчего оба на несколько секунд позволили себе поверить в то, что это реальность.       Вот он — тот, кто поможет мне обрести счастье. Тот, кто сделает меня полноценным. Кто прогонит все кошмары, оградит от всех проблем.       А затем пелена спала.       Драко, словно очнувшись от гипноза, резко отвернулся. Эта молчаливая откровенность была для него слишком невыносимой, слишком обнажающей. Он вновь на мгновение позволил природе взять над собой контроль и чуть не потерял связь с реальностью.       Мастер окклюменции, ха!       Его лицо снова вмиг приобрело холодные, грубые черты. Малфой поднялся и присоединился к друзьям, которые уже направлялись к выходу в компании других студентов, окончательно разрывая этот короткий контакт с Поттером.       Гарри застыл, как громом пораженный, пока толпа восьмикурсников медленно плелась перед ним к стоящей у дверей в Большой Зал МакГонагалл. Ледяной взгляд Малфоя, полный необъяснимой боли, все еще стоял у него перед глазами. Его омега, на секунду воспрянувшая духом от этого безмолвного контакта, теперь снова сжалась в комок и заскулила от последовавшего резкого ухода.       — Гарри, пойдем. Ты что, в пол корни пустил? — Рон мягко потянул его за рукав.       — Что это было? — прошептала Гермиона. — То, как он на тебя смотрел...       Гарри мотнул головой.       — Я не знаю. Идемте.       Директриса МакГонагалл, дождавшись, когда студенты соберутся, повела их к Башне Единства.       — Восьмой курс, прошу за мной.       Молчаливая процессия, прерываемая лишь редкими шепотками, двинулась за директрисой по коридорам. Гарри шел, стараясь держаться рядом с Роном и Гермионой, но все его существо было натянуто, как струна, и настроено на одну-единственную точку в нескольких метрах позади. Он не оборачивался, но он чувствовал его присутствие, как физическое давление, и это было похоже на смесь паранойи и легкого приступа шизофрении. Его запах — озон, пергамент и холод — преследовал его, заставляя омегу внутри беспокойно ворочаться. Гарри раздраженно сжал кулаки под рукавами мантии, стараясь унять нервную дрожь.       Драко шел в нескольких метрах позади, вперив взгляд в напряженную спину Поттера. Он видел, как тот зябко кутался в мантию, хотя в замке было ещё не так холодно. Он видел едва заметную дрожь в его плечах. И он чувствовал его запах — теплый, сладкий, с горьковатой ноткой от боли сущности, — и этот аромат дразнил его альфу, заставляя того рычать от противоречивых инстинктов: желания сократить дистанцию, прижать, и в то же время — собственного желания разорвать за то унижение, которое он испытал в тамбуре. Сдерживаться с каждым шагом становилось все сложнее.       Наконец МакГонагалл остановилась перед гобеленом, изображавшим четырех основателей.       — Пароль — «Новое начало», — произнесла она.       Гобелен отъехал в сторону, и студенты во главе с директрисой прошли внутрь. Гостиная Башни Единства была просторной и на удивление уютной, не слишком отличаясь от родной гостиной Башни Гриффиндора. В одной части располагался большой камин, где уже потрескивал огонь, вокруг него располагалось несколько диванчиков с парой кресел. С другой стороны находилось пара кресел напротив крупных окон и несколько больших письменных столов, а напротив входа в гостиную, у противоположной стены, располагались две винтовые лестницы.       — Это ваша общая комната, — объявила МакГонагалл. — А теперь относительно спален. В целях обеспечения комфорта и… личного пространства, в свете недавно проявившихся сущностей, спальни были распределены по вторичному полу. Лестница слева ведет в крыло для омег. Справа — для альф. Студенты-беты могут выбрать любое крыло. Ваши вещи уже доставлены. Спокойной ночи.       И с этими словами директриса удалилась, оставив восьмикурсников в оглушительной тишине.       Шок. Вот что читалось на лицах абсолютно всех.       Разделение не по факультетам, а по… сущностям. Это было так ново, так откровенно и так пугающе, что на мгновение все забыли о своей вражде, объединенные этим странным, новым правилом.       Первыми из всеобщего ступора вышли слизеринцы. Практически молчаливыми группами они направились к лестницам, когда остальные студенты начали поднимать новую, более шумную волну негодования и недовольства.       Драко, в компании Блейза, Тео и Грегори, молча направился в крыло альф, скрываясь под неодобрительными взглядами и выкриками.       — Их место в Азкабане, а не на соседних с нами кроватях!       — Какого черта они вообще были допущены до обучения?!       — Наверняка вовремя метнулись и легли под кого надо!       Однако вместо ожидаемого всеми ядовитого ответа Малфой просто молча скрылся в крыле альф, чем озадачил одних и подкинул дров в огонь ненависти и галдежа для других.       Это было бегство. Бегство от взглядов, от вопросов и, черт возьми, да, от невыносимой близости Поттера.       Гарри задумчиво смотрел Малфою вслед, пока платиновая макушка не скрылась за поворотом лестницы.       Его альфа.       Гонимый и презираемый всеми. Бывший пожиратель.       Он будет спать всего в нескольких десятках метров от него. За стеной. Каждую ночь. Эта мысль была одновременно и пыткой для разума, и наивной надеждой для глупой омеги.       — Поверить не могу. Делить спальню с хорьком и его шайкой! — раздраженно и с нескрываемой досадой в голосе простонал Рон, направившись вскоре вслед за другими альфами в свое крыло.       — Гарри, ты идешь? — тихо спросила Гермиона. Она тоже уже направлялась к левой лестнице в компании еще пары гриффиндорцев.       Гарри молча кивнул, чувствуя себя неожиданно опустошенным. Он довольно быстро нашел комнату со своей фамилией на двери и вошел внутрь. Это была небольшая, но уютная спальня на одного, где у кровати уже стоял его чемодан. В Башне Единства было в разы меньше студентов, чем, например, в Башне Гриффиндора, поэтому роскошь в виде личной спальни была позволительна и более чем уместна.       Однако Гарри даже не подумал об этом. Он, словно завороженный, подошел к стене — той, что, как он догадался, отделяла крыло омег от крыла альф, — и осторожно прикоснулся к холодным, гладким камням.       Он был так близко.       Его омега внутри больше не скулила. Она, словно прислушиваясь, затаилась тихо.       «Он здесь. Совсем рядом. Я его чувствую».       Гарри инстинктивно втянул глубоко носом воздух, ощутив легкий, едва уловимый, но различимый шлейф знакомого аромата. Внезапно он распахнул глаза и отпрянул от стены, словно от огня.       «Мерлин, да что я творю?! — пронеслось в голове Гарри, когда он упал спиной на кровать, вперив взгляд в потолок комнаты. — Я точно схожу с ума».       Гарри лежал, глядя в пустоту, и его сердце заколотилось от стыда. Он только что, как какое-то животное, принюхивался к стене, пытаясь уловить запах Малфоя. Его омега на мгновение вновь взяла верх, уже в третий раз за день, и это было унизительно. Гарри сжал кулаки, ощутив очередной гневный порыв. Нет уж, он не позволит этому случиться снова. Он будет бороться. Будет контролировать себя, даже если для этого придется переступить через самого себя.       Что угодно, но он ни за что не позволит глупой природе и уж тем более Малфою превратить его в зависимое, ведомое инстинктами существо.       В то же самое время, за этой же стеной, в своей комнате, Драко прислонился спиной к холодному камню, тяжело дыша. Он тоже почувствовал это. Присутствие своей омеги за этой преградой. Запах свежескошенной травы, паточного пирога и горячего озона, казалось, просачивался сквозь камень, сводя его с ума. Его альфа, почуяв этот тонкий шлейф за стеной, внезапно успокоился, угомонив свое озлобленное на носителя рычание.       Поначалу запах сквозил ощутимым любопытством, однако затем внезапно сменился на резкий, полный отвращения и паники.       Поттер почувствовал его. И его реакцией было неприятие и ужас.       Эта мысль должна была бы принести облегчение. Подтверждение того, что они оба считают эту связь ошибкой. Но вместо этого она вызвала у Драко где-то глубоко внутри лишь глухую, ноющую боль.       Его альфа, который до этого метался между гневом и восторгом, внезапно затих, сжавшись от боли чужого отторжения.       «Он меня ненавидит, — прошептал он с тоской. — Он чувствует. И он ненавидит».       Драко медленно прошел к своей кровати и сел, обхватив голову руками. В его мыслях был абсолютный, всепоглощающий хаос.       «Это проклятие, — вновь и вновь повторял его разум, отчаянно цепляясь за, казалось, единственное логичное объяснение. — Поттер что-то сделал. Он воспользовался моментом, когда я был слаб. Он наслал на меня эту дрянь, чтобы сломать меня окончательно».       Да. Это должно быть так. Драко вспомнил суд. Свой первый гон. Свою слабость. И этот пристальный, изучающий взгляд Поттера. Он ведь все видел, наверняка все понял. И нанес удар.       «Но когда? Как? — лихорадочно думал он. — Где он вычитал это проклятье?!»       Эта теория, такая удобная и спасительная, моментально рушилась под напором простых, обезоруживающих фактов. Она не объясняла абсолютного, неоспоримого покоя, который Драко испытал в тамбуре. А ведь проклятия не приносят покой — они приносят боль, хаос и подчинение, но уж точно никак не это тихое, исцеляющее чувство полноценности и спокойствия.       «Но… а его реакция? — зацепился он за другой факт. — Если он сам это сделал, почему он был так напуган? Почему он отшатнулся? Почему он сейчас сидит за стеной в ужасе, как и я?»       Малфой вновь прокрутил в голове момент их встречи. Тот шок в зеленых глазах — он был настоящим, не наигранным точно. Если бы Поттер издевался, он бы точно наслаждался. Он бы смотрел на Драко с той самой самодовольной ухмылкой, которую Малфой так ненавидел. Но вместо этого он… был так же растерян. И словно так же разбит. И в этот момент до Драко дошла ужасающая, безапелляционная правда.       «Это не проклятие, — прошелестела мысль, холодная и острая, как осколок стекла. — Это не манипуляция».       «Это… реальность».       «Это правда, — пророкотал альфа в голове. — Он мой. А я — его».       Драко поднял голову. В его глазах больше не было паники или гнева, а в душе не кипели страх и злость. В опустевшей от мыслей и эмоций голове витало только холодное осознание — он в ловушке. В ловушке, которую создала сама природа. И в этой же ловушке сидел такой же напуганный Гарри Поттер.       «И что теперь? — думал он, и от этих мыслей голова шла кругом. — Извиниться? Унизиться перед ним? Позволить этой связи поглотить себя и превратиться в… в подстилку Поттера?»       Сама мысль была омерзительной.       «Или бороться? — продолжал он свой безмолвный диалог. — Игнорировать? Делать вид, что ничего не было? Причинять боль и себе, и ему, пока один из нас не сломается окончательно?»       По телу вновь внезапно побежали мурашки от мнимого воспоминания той эйфории в тамбуре. Тело на мгновение будто вновь погрузилось в это правильное, пьянящее чувство, отчего одна только мысль о возвращении в вечный холод была невыносима.       Оба варианта теперь были немыслимы.       Драко посмотрел на стену, за которой находился Гарри. Теперь он был не просто его врагом. Никогда прежде Малфой бы даже не подумал об этом, но сейчас он остро ощутил, что Поттер был его собственным отражением — таким же пленником этой невозможной судьбы, который сейчас, без сомнения, так же сидит в своей комнате и сходит с ума.       И впервые за весь день Драко почувствовал не страх или ярость. Он почувствовал укол странного, горького… узнавания. Драко узнал в его панике и отчаянии свои собственные, и в этом отражении он видел не слабость врага, которой можно было бы насладиться, а отражение своей собственной, унизительной ловушки.       Их прежняя, такая привычная обоим ненависть, их соперничество — все это было игрой, в которой были правила, были победители и проигравшие, были две стороны, которые никогда прежде не пересекались. А это… это было нечто иное, словно одна на двоих клетка. И осознание того, что Драко не только заперт в ней не один, а еще и с самым ненавистным ему человеком, не приносило ни толики облегчения.       Они оба были прокляты. Одинаково. Вместе.       И никакая магия тут вовсе ни при чем. Это чертово проклятье судьбы.