Порог

***

− Ты придёшь с работы прямо домой? Его мать стоит между кухней и гостиной, уперев руки в бока. Её волосы выбились из пучка, который она теперь всегда носит, её худые плечи напряжены. − Наверное. − Он следит за её взглядом, который обводит комнату. − Почему? − Мне нужно собрать кое-какие вещи для Оксфама. − Она смотрит на книжную полку. − Какие вещи? − Все эти книги, например. − Большинство из них мои, − говорит он. − Да, и ты сказал, что я должна переехать в место поменьше, потому что ты не собираешься помогать платить за аренду, когда закончатся занятия в школе. − Я возьму свои вещи с собой. Ты не обязана... − Это мой дом. Я буду делать то, что мне нравится. − Она отворачивается в сторону кухни, стараясь не встречаться с ним взглядом. − Мама, пожалуйста, не выбрасывай мои книги. Я могу разложить их по коробкам, но не понимаю, как они могут помешать. Она пожимает плечами. − Значит, ты будешь дома сегодня вечером, если тебе вдруг захочется, честно говоря, я не знаю, что у тебя за друзья, которые любят задерживаться допоздна. − Это работа. У меня нет друзей. − Правда об этом наполняет его негодованием и печалью. − Пожалуйста, не отдавай мои книги никому. Я буду дома к одиннадцати. После уроков он не задерживается, чтобы поговорить с однокласнниками, а спешит на свою работу. Если повезёт, он сможет уйти сегодня вечером на несколько минут раньше. Когда он приходит на работу, он весь вспотел в своей куртке. Марк, менеджер, бросает на него быстрый взгляд и возвращается к своему занятию, наблюдая за пересменкой, за тем, как каждый кассир приходит на работу или выдвигает свой ящик. Он бочком подходит к нему и ждёт, пока у того есть свободная минутка. − Мне нужно уйти немного пораньше. Всего десять минут или около того. Можно? Марк вздыхает. − Я думаю, всё в порядке, если тебе нужно. Он благодарит его и принимается за работу, пропускает перерыв, когда приходит время, и заканчивает пораньше. Выскочив за дверь, он практически бежит домой. Это не имеет значения. К тому времени, как он заходит в дом, книжные полки пусты. Гарри сидит на диване и смотрит телевизор. − Она пошла спать. Он сердито смотрит на неё. − Почему ты не помешала ей раздать мои книги? Она невозмутимо смотрит на него. − Так получилось, что я была в отъезде и искала работу. И мне очень жаль, но ничто из того, что я могла бы сказать, не изменило бы её решения. − Что дальше? − Он вздыхает и опускается на диван, слишком уставший, чтобы даже умыться и раздеться. Гарри улыбается ему так любезно, как только может. − Мне жаль. Ты же знаешь, какая она. У неё всегда есть проблема, из-за которой нужно суетиться, и если у неё её нет, она её придумывает. Ты стал этой проблемой. Он закрывает глаза. − Мне просто нужна пара месяцев. Воскресным утром Джон просыпается от грохота посуды на кухне. Мама собирается в церковь и только что обнаружила, что чайник не работает. − Кто сломал мой чайник? − её голос звучит резко. Гарри отвечает мягче: − Этой штуке миллион лет, мам. Тебе нужно купить новый. − Может быть, моим неблагодарным детям стоило купить мне новый. И ты могла бы время от времени ходить в церковь. Возможно, ты научишься уважать свою мать. − И отца, − говорит Гарри. − Я думаю, в прощении тоже есть что-то особенное. Гарри сама напрашивается на это, решает Джон. Возможно, она хочет, чтобы её выгнали из дома. Или, может быть, она поссорилась с Кларой и слишком безрассудна, чтобы держать рот на замке. Долгое молчание, чреватое многими последствиями. Затем снова ворчание. У двух женщин есть негласные правила ведения боя. Джон притворяется спящим, пока за матерью не закрывается дверь. Гарри стоит на кухне, сердито глядя на чайник. Увидев его, она раздраженно вздыхает. − Почему это всё из-за тебя? − Из-за меня? Я не ломал чайник. − Я имею в виду, что это из-за тебя она ведёт себя как стерва. − Я её ни к чему не принуждаю. Я помогаю платить за квартиру, пытаюсь чего-то добиться. Она качает головой, ее веки закрываются. − Просто жутко, как сильно ты похож на папу в этом возрасте. Тогда они и познакомились, и сейчас она не может на тебя смотреть. Ты больше не её маленький мальчик. − Она открывает шкаф и достаёт коробку кукурузных хлопьев. − Она знает, что тебе снятся сексуальные сны. Вот почему она не станет стирать твоё постельное белье вместе с одеждой. Его лицо вспыхивает. Это неприятная мысль − знать, что его мама считает его сексуальным существом, и испытывать отвращение к тому факту, что он уже достаточно взрослый, чтобы... ну. Он был таким уже довольно давно, и если она не может с этим смириться, то он ничего не сможет сказать по этому поводу. Это не значит, что он ходит по пабам, подцепляет женщин, заводит нежеланных детей. Я не просил, чтобы меня рожали, думает он. И она жалеет, что он здесь оказался. Бесполезно думать обо всем этом. Он стискивает зубы. − Это несправедливо. Я не сбежал, как папа. − Но ты уйдёшь. Ты уже спланировал свой уход. − Как и ты. Она горько усмехается. − Мы с Кларой расстались. Я не собираюсь переезжать в Лондон. − Ты могла бы. В любом случае, ты уже расставалась с ней раньше. Вы снова будете вместе до лета. − Возможно. А как насчёт тебя? − У меня нет девушки. Она бросает на него любопытный взгляд, но ничего не говорит. Он сегодня не работает и планировал сходить в «Место», как он называет это в своих мыслях. Но в прошлый раз там был мальчик, который, похоже, решил, что Джон вторгся на чужую территорию. Шерлок Холмс. Странное имя, вероятно, выдуманное. Прошло уже несколько дней с тех пор, как он был там в последний раз. Возможно, он сможет найти дом, о котором говорил Шерлок, если продолжит путь через лес и выйдет с другой стороны. Если ничего другого не останется, он может посидеть на камне и послушать шум воды, чтобы очистить пространство в своей голове. Вот что притягивает его туда − спокойствие, которое охватывает его в этом вечном лесу. Там никогда не бывает по-настоящему тепло, но там и не зима. Кажется, что проходят часы, пока он размышляет о своём существовании, но когда он возвращается в мир, времени практически не проходит. Он лезет за диван и достаёт чемодан, в котором хранит нижнее белье и носки, роется там в поисках часов. Они принадлежали его отцу, и он их оставил, наручные часы старого образца с циферблатом и крошечным заводным механизмом. Взглянув на кухонные часы, он устанавливает время: восемь минут девятого. Заведя их, он прикладывает их к уху, чтобы убедиться, что они тикают. Именно папа научил его определять время. Он терпеливо относился к подобным вещам, когда мама была слишком занята. Он был рассказчиком историй, чинил сломанные игрушки и лечил ободранные коленки, никогда не был слишком занят, чтобы слушать. Джон знает, что он не был идеальным. Он пил, играл в азартные игры и не мог продержаться на работе дольше нескольких недель. Он не разбирался ни в деньгах, ни во времени. Если он отправлялся в магазин за какой-нибудь вещью, то возвращался через несколько часов без неё, потратив всё, что было у него в кармане. − Живи настоящим моментом, − говаривал он Джону. − Настоящее − это единственное, что реально. Джон не собирается быть похожим на своего отца, но иногда ему хочется простить маму и сестру за то, что они были такими жестокими. В конце концов, единственным выходом будет уехать. Он закрывает дверь дома, прежде чем Гарри успевает спросить его, куда он направляется. Это не её дело, куда он ходит и чем занимается. Мама будет дома через час. Он привык к жестокому обращению матери. С тех пор, как ушёл папа, она стала мрачной и замкнутой, не позволяет себе никакой радости. Всё было бы гораздо спокойнее, если бы она просто нашла, чему радоваться. У неё было бы своё собственное счастливое пространство. Отца нет уже пару лет, и всё это время он не выходил на связь. Никто из них понятия не имеет, где он живёт, чем занимается и с кем сейчас. Возможно, мама знает, но не говорит. Она никогда не упоминает о нём. Джон скучает по нему. В первые недели он молился, чтобы его отец вернулся домой, сказал им, что уходить было ошибкой, и попросил прощения за то, что причинил им боль. Когда прошло шесть месяцев, суровое молчание матери подсказало ему, что прощения не будет, даже если папа вернётся. Они переехали, и жизнь продолжалась. В этом далеко не идеальном мире он предпочёл бы иметь отчима-неудачника, чем рассерженную мать, которая винит его в том, что он напоминает ей о мужчине, который её бросил. Он бредёт по обочине шоссе в поисках тропинки, ведущей в лес. Солнце почти над головой, бледный диск на затянутом тучами небе. На его куртке не хватает пуговицы; он застегивает её, чтобы защититься от ветра. На дороге почти нет машин. Днём, когда он приближается, всё выглядит по-другому, но когда он замечает это, он уверен, что это то самое место. Когда он оказывается под сенью деревьев, становится темнее, чем должно быть. Сумерки, середина дня. Где-то впереди журчит прохладная вода. Воздух ни тёплый, ни холодный, как во сне. Он один. Хотя именно за этим он сюда и приходит, он немного разочарован. Втайне он надеялся, что снова увидит Шерлока, и, может быть, они смогут выяснить, где на самом деле находится это место и почему они вдвоём его нашли. Покачав головой, он садится на камень и снимает с себя одежду, пряча часы в карман джинсов. Он собирается погрузиться в эту воду, волшебную или обычную, и забыть обо всём на свете. Глядя вниз, в бассейн, он измеряет его глубину. Вода тёмная, но не пахнет стоячей. Дна он не видит и на мгновение задумывается о том, стоит ли ему заходить в воду. Но он хороший пловец, и вода спокойная. Он болтает ногами несколько минут, затем решается: отталкивается от каменного выступа и позволяет себе соскользнуть в бассейн. Здесь глубже, чем он думал, и холоднее. Затаив дыхание, он не закрывает глаз и вглядывается в темноту. Он не достиг дна. Расслабив конечности, он позволяет себе погрузиться. Он не чувствует никакого движения, но когда поднимает взгляд, видит свет, который становится всё тусклее по мере того, как он спускается. Тогда его охватывает страх. Он может утонуть здесь, в этом укромном месте, и никто никогда не узнает, что с ним случилось. Он представляет себе церковь, пустой гроб, своего отца, идущего по проходу к его матери, их объятых горем. Перед глазами у него всё расплывается, лёгкие горят, и он брыкается, взмывая вверх, навстречу воздуху. Как раз в тот момент, когда он задаётся вопросом, получится ли у него это, чья-то рука хватает его и тянет. − Ты идиот, − говорит Шерлок Холмс. Взяв Джона под мышки, Шерлок втягивает его на каменный выступ. Несколько мгновений мальчик только кашляет и втягивает воздух. − Это место ненормальное, − наконец выдыхает он. − Это странно. Шерлок усмехается. − И твоим первым побуждением было прыгнуть выше головы? − Я думал, что смогу достичь дна. − Ты не сможешь. И это не лучший способ определить глубину. Тебе понадобится груз, привязанный к длинной веревке, как якорь. Джон заглядывает через выступ в тёмную воду. − Я не ожидал, что здесь будет так глубоко. Ты измерил это? Шерлок смотрит на обнажённое тело, сидящее рядом с ним, с него стекает вода, кожа покрывается мурашками. − Нет. У меня не было достаточно длинной веревки. − Какой длины? − Самая длинная веревка, которая у меня была, была сто футов. Я использовал старый якорь с маленькой рыбацкой лодки. − Ты не умеешь плавать? − Конечно, я умею плавать, − отвечает он. − Есть места и пониже, где безопасно. В бассейне всё по-другому. И я не идиот. Джон хмурится, потом смеётся. − К счастью для меня. − Да. − Он отводит взгляд, испытывая необъяснимое смущение. − Я никогда не видел тебя здесь раньше. Вот почему я был удивлён. − Я нашёл это всего пару недель назад. Как давно ты сюда ходишь? − Годы. Я давно здесь не был. В тот день, когда мы встретились, я... − До сих пор трудно выразить словами то, что он чувствовал после того разговора. Он убегал от неизбежного, пытаясь вернуть то время, когда всё ещё не стало таким сложным. − Мне нужна была тишина, и я пришёл сюда. Джон кивает, понимая невысказанное извинение. − Что это за место? − Я называю его «Сумерки». Здесь никогда не бывает темно или светло. Время здесь не движется. − Может, это как в Нарнии. − Джон встаёт, всё ещё дрожа, и начинает натягивать брюки. Шерлок намеренно отводит взгляд. − Что такое Нарния? − Ты никогда не читал этих книг? − Нет. Я читал «Остров сокровищ». И я нашёл здесь пиратский корабль. − Он тут же пожалел, что сказал это. Это было что-то личное, о чём он никогда никому не рассказывал. Но Джон не смеётся. Он просто выглядит заинтересованным, даже завистливым. − Моя мама говорит, что я всегда заглядываю в книгу. Она... она считает, что это пустая трата времени. Книги стоят денег, занимают много места. Она раздала все мои книги. − Становясь взрослыми, люди глупеют, − отвечает Шерлок. − Может быть, это место... может быть, это то, о чём дети забывают, когда вырастают. Джон выдыхает, почти вздыхает. − Иногда я не могу дождаться, когда вырасту. Тогда я съеду и начну жить своей собственной жизнью. Но в другие дни я думаю о том, как это утомительно − ходить на работу, оплачивать счета и никогда не иметь времени почитать книгу. Шерлок кивает. Он тоже это чувствует. Приезд сюда − это бегство от того, что вскоре станет неизбежным. Дело не столько в том, что его детство было идиллическим, или что он хочет оставаться ребёнком; он просто не видит себя взрослым. Может быть, он не создан для взрослой жизни. И приходить сюда бесполезно. Это просто бегство, отсрочка неизбежного. − Мне пора идти, − говорит он. − Не делай глупостей. Джон улыбается. − Я постараюсь. Ты сделай то же самое. Когда он поворачивается, Джон кричит ему вслед. − Ты придешь ещё? Я увижу тебя? Он останавливается, но не оборачивается. Кажется, что его желания и то, что произойдёт, расходятся в разные стороны. − Я не знаю. − Ладно. Надеюсь, мы ещё увидимся. Он идет. Надежда − это такая глупая проблема. Жизнь скучна, по замыслу Шерлока. Люди генетически запрограммированы заботиться о двух вещах: еде и размножении. Скука означает, что вы недостаточно стараетесь в этих двух вещах. В свои шестнадцать лет Шерлок ест больше, чем когда-либо, и по маминым меркам всё ещё слишком худой. В прошлом году он вырос на четыре дюйма и продолжает расти. И он думает о сексе, потому что гормоны. Он ненавидит быть рабом своего тела, часто жалеет, что не может либо повернуть время вспять на несколько лет, либо забежать вперёд, к тому моменту, когда он сможет делать то, что хочет, и когда хочет, без комментариев родителей. Еда − это скучно, а секс, вероятно, был бы ошибкой. Он подозревает, что никогда не настанет время, когда родители перестанут комментировать его жизнь. Ему скучно. Наркотики не были лекарством от скуки; они были ошибкой. Когда он учился в школе, он отдал бы всё, чтобы оказаться дома. Он не слишком тщательно изучает свои мотивы, но кто-то может указать на то, что его эксперимент с наркотиками был результатом того, что его подсознание придумало способ избавиться от него. И это сработало. К сожалению, его подсознание не очень хорошо это восприняло. Он дома, и всё это слишком утомительно, чтобы выразить словами. В школе он терпеть не мог расписания; бесцельные дни дома не намного лучше. Он может просыпаться утром без каких-либо обязанностей, и долгие часы, которые ему предстоят, кажутся ему пыткой. Теперь у него есть всё время в мире, чтобы думать обо всём, о чём он захочет. И это скучно. Дом − это тюрьма, и время бежит недостаточно быстро. Родители игнорируют его, за исключением тех случаев, когда отец решает, что пришло время для очередной лекции, или когда мать начинает предлагать, кому бы он мог позвонить, например, одноклассникам из начальной школы. У него никогда не было друзей, и он даже не представляет, каково это. Он решает, что это конец детства. Когда он был маленьким, каждый его день был похож на таинство, полное неожиданных удовольствий и приключений. Он не помнит, чтобы ему когда-нибудь было скучно. Он смотрит на ближайшие примеры взрослой жизни, на своих родителей и брата. Бесконечное однообразие их дней сводило его с ума. Его отец встаёт в одно и то же время, завтракает одинаково и уходит в свой кабинет с одной и той же чашкой кофе. Он разговаривает с людьми по телефону и два-три раза в неделю ездит в город на встречи. Можно подумать, что у человека, чья работа − справляться с кризисами, жизнь должна быть более непредсказуемой, но он занимается сглаживанием ситуаций. Иногда он уезжает на некоторое время за границу, путешествуя по городам, где его встречают такие же люди, как он сам, служащие правительственной бюрократии. Шерлок нарушает его покой просто потому, что не соответствует установленному для него порядку. Первые дни дома были полны допросов. (Зачем тебе это понадобилось? Как к тебе попали наркотики? С какими людьми ты дружишь?) И нежелательные советы (Тебе нужно / мы ожидаем, что ты: а) успешно сдашь экзамены, б) выберешь учебную программу, которую хочешь изучать, в) выберешь карьеру, в которой ты сможешь добиться успеха.) Теперь воцарилась тишина, своего рода перемирие. Папа умеет находить общий язык; кажется, он нашёл этот баланс со своим вторым сыном, по крайней мере, на данный момент. Это часть давней традиции отцов и сыновей, которые жили в этом доме. Мужчины определённого класса рождены не для того, чтобы работать руками, а для того, чтобы управлять другими людьми. Во времена прадедов Шерлока в этом доме жили слуги − дворецкие, младшие дворецкие, экономки и горничные. В штате были садовники, повара, грумы и шофер. Люди, которые выполняли всю работу, чтобы семья Холмс могла заниматься − чем? То, что делали эти люди, едва ли можно было назвать работой. Они платили людям за то, чтобы они могли заниматься спортом в свободное время − стрельбой, верховой ездой и инвестированием. Женщины были декоративны, наряжались и ходили в гости к людям, покупали ненужные им вещи, возможно, помогали собирать деньги на какое-то дело. Его мать была бы довольна быть одной из этих женщин, думает он. На полке в библиотеке есть книга, в которой говорится, что она могла бы стать известным математиком, но отказалась от этого, чтобы растить своих детей. Теперь, когда Майкрофт вырос, а Шерлок почти достиг совершеннолетия, она делит своё время между садоводством и благотворительностью. В то время он мог бы быть доволен. На него, как на второго сына, возлагалось бы мало надежд. Его родители были бы счастливы, если бы он не тратил слишком много денег и не обрюхатил какую-нибудь женщину. Он вполне мог справиться и с тем, и с другим. Интеллект его брата превосходит его собственный. Шерлок всегда знал это и изо всех сил старался не отставать, пока не понял, что, должно быть, существуют разные типы интеллекта. Интеллект Майкрофта создан для политики, он обладает даже более острым стратегическим мышлением, чем их отец, и более конкурентоспособен, чем его сверстники. Шерлок когда-то обожал его. Теперь он чувствует, что его предали, и не может понять, почему. Майкрофт вырос, занимаясь этим с таким же успехом, как и всем остальным, за что он брался. Шерлок − катастрофа, и всё, что он делает, отражает это. Он начал понемногу привыкать к этой роли − несовершенного сына, который делает прямо противоположное тому, что ему все советуют. Да, это предательство, но ему некого в этом винить. Он полагал, что понимает, что значит быть взрослым, и не обращал внимания на скучные вещи, которые были необходимы: еду, сон, работу. Просыпаясь каждое утро, он чувствует скуку ещё до того, как вылезает из постели и думает о завтраке. Он не хочет такой жизни. Его идея не нова, но он впервые задумался об этом в таких терминах: заниматься любимым делом, сделать из этого карьеру. Это более или менее то, что посоветовал ему отец. То, что это будет связано с раскрытием преступлений, казалось, поразило обоих родителей, но это не их жизнь. Они сделали свой выбор, Шерлок сделает свой. Он думает, что сможет выдержать промежутки времени между интересными эпизодами, если будет знать, что ему будет чем заняться. «Сумерки» всё ещё существуют, но лучшие их части, возможно, были в его воображении. И всё же он не может удержаться, чтобы не вернуться. Может быть, Джон будет там. Проснувшись, Джон с ужасом обнаруживает, что эякулировал на свою постель. Теперь ему придётся заняться стиркой, а сушилка для белья не работает. Его мать и сестра будут в курсе, потому что он стирает простыни только тогда, когда это происходит. Он проскальзывает в туалет. Его белье, похоже, впитало большую часть, так что он может спокойно не обращать внимания на простыни, решает он. Ещё рано, он постарается поспать подольше. Что ему снилось? Он чувствует, как краснеет, когда понимает, что ему снился Шерлок. Не то чтобы он мог контролировать то, что происходит, когда он спит, но ему всё равно неловко. Он мечтает о мальчиках, но это первый раз, когда он видит настоящего человека, которого он знает. Это говорит ему о том, о чём он не хочет думать. Шерлок другой. Он не похож на других мальчиков с их глупыми шутками и тем, что они толкают тебя, когда ты проходишь по школьным коридорам. Джон научил своих одноклассников не оскорблять его, поэтому в основном его игнорируют. Он не прилагал никаких усилий, чтобы познакомиться с кем-либо из них. Он интересуется Шерлоком. Он назвал это место «Сумерки». Где время не движется. В этом мире время такое, какое оно есть, один день плавно переходит в другой, дни становятся бесконечно длинными, ночи − слишком короткими, а утра − невыносимыми. Это как беговая дорожка: конец никогда не приближается. Он достаточно суеверен, чтобы не начинать обратный отсчёт дней. Он думает, что всегда будет другой обратный отсчёт, ещё одно событие, о котором можно мечтать или которого можно с нетерпением ждать. Он сосредоточен на том, чтобы пережить следующий день. В «Сумерках», однако, он мог сосредоточиться на других вещах. Как тот странный мальчик, которого он встретил, который тоже нашёл там спасение. Бассейн, в котором он плавал, был не просто глубоким, он был бездонным, неисчислимым. Что бы случилось, если бы он там утонул? Шерлок, похоже, думал, что в этом бассейне можно утонуть. Он бывал там много раз раньше. Значит, в каком-то смысле это место должно быть реальным, а не воображаемым. Конечно, это реальность. Это не похоже на Нарнию, о которой он мечтал, ожидая в гардеробе и надеясь, что его никто не найдёт. Он задаётся вопросом, хочет ли каждый ребёнок не взрослеть и в то же время освободиться от детства. Он хотел бы, чтобы его отец никуда не уезжал, но в его присутствии дома всегда было неспокойно. Он хотел бы, чтобы его сестра не принимала всё так близко к сердцу. Чтобы она помогала по дому, а не взваливала всё на него. Он хотел бы, чтобы его мать... Ну, он не знает, чего ей пожелать. Её жизнь − двое детей и муж, которого половину времени не было рядом − началась, когда ей было столько же, сколько Джону, и сейчас она кажется поучительной историей. Он представляет её молодой, симпатичной, флиртующей с мальчиками, верящей, что в этом весь смысл жизни девушки − быть красивой и популярной. Он задаётся вопросом, хотела ли она когда-нибудь стать кем-то большим. На кухне загорается свет. Он слышит, как она включает воду, наполняет старый чайник, ставит его на плиту, включает газовую конфорку, открывает холодильник. Шаркает тапочками, вздыхает. Ей всё ещё за тридцать, она ещё даже не достигла среднего возраста, и, возможно, частички той юной девушки, которой она была, всё ещё там, под гнётом преждевременной ответственности. У неё должен был быть выбор, но она родила двоих детей ещё до того, как ей исполнилось двадцать. Джон безответственный, говорит она, но её негодование может быть просто завистью. И его любовь к ней может быть окрашена жалостью. На его месте она бы тоже ушла. Так поступил его отец.