Это между нами

      Как-то спонтанно одним ноябрьским вечером я оказалась в эпицентре бури из двадцати родственников своей подруги. «Просто семейный ужин», — сказала Лера, и я морально готовилась к чему-то камерному. Вместо этого я попала на нечто среднее между новогодней вечеринкой и вторым днём свадьбы. И, как выяснилось, такие масштабные посиделки у них — ежемесячная традиция.       Будучи человеком, чьих родственников можно пересчитать по пальцам одной руки, я, само собой, пребывала в лёгком ступоре. Моя семья не просто маленькая — отношения в ней давно превратились в формальность. Уже больше пяти лет я не была в родном городе, и, откровенно говоря, в ближайшее время подобная поездка не светит. Думаю, это о многом говорит.       Вернемся к ужину.       Народ — от мала до велика, и почти все кровные родственники, что было видно невооружённым глазом: процентов восемьдесят — белобрысые. Честно скажу, первым впечатлением было, что я попала на какую-ту ангельскую тусовку. На фоне их всех я будто в мазуте искупалась: темные, почти черные волосы, такие же глаза и одежда. И, спрашивается, как это меня, беса чумазого, сюда занесло?       Несмотря на первоначальный шок, спустя полчаса в кругу этих людей я чувствовала себя удивительно комфортно. Возможно, даже слишком комфортно, а потому жизнь решила, что пора встряхнуть меня по полной. Как? Да как обычно.

***

— О, кажется, систр подъехала, — сказала Лера, выглядывая в окно и с хрустом откусывая огурец. — И как всегда почти не опоздала, — саркастически усмехнулась она.       Мы сидели на кухне, пока шли последние приготовления. Мама Леры, доставая из духовки румяную курицу, тоже бросила взгляд в окно: — Ну что ты, начальство не опаздывает. Начальство задерживается, — парировала она, но в её тоне не было ни капли упрёка, лишь тёплая семейная ирония.       Хлопнула входная дверь, и из прихожей донеслись громкий детский смех и слившиеся воедино приветствия. Минуту спустя в дверном проёме кухни появилась она. — Всем привет! — задорно улыбнувшись и поставив на стол бутылку вина, поздоровалась женщина. — Слушай, систр, а давай введём условие: за десять минут опоздания — одна бутылка вина, — соскочив с подоконника и подойдя к блондинке (черт, они же все блондинки!), усмехнулась Лера, мгновенно превратившись из 27-летней девушки в того самого хулиганистого ребёнка, обожающего дразнить старших. — А харя не треснет? — со смешком парировала женщина, тем не менее охотно принимая младшую сестру в объятия. — Фи, Ева, что за слова? — вклинилась мама, получая привычный поцелуй в щёку. — Ну как обычно… — фыркнула старшая, — дочь-алкоголичка тебя не смущает, а моё красноречие — да. — С чего это я алкоголичка? Я запасливая! — Скорее хитрожопая, — парировала женщина, игриво прищурившись.       Наблюдать за этой сценой мне было смешно и… Приятно, что ли? Сестёр у меня нет, есть только старший брат с разницей в одиннадцать лет. Когда я родилась, он был уже подростком, не испытывающим ни малейшего желания возиться со мной. Позже уехал учиться и, как и я, остался в том городе навсегда. В общем, суть в том, что я не знала, что такое вот это — лёгкое, тёплое, безусловное родство. Никогда. — Марго может подтвердить.       Услышав своё имя, я вернулась из глубин мыслей. Встретившись с вызывающим взглядом Леры, я машинально кивнула: — Могу, — и тут же спохватилась: — А что именно надо подтвердить?       Слева раздался мелодичный, переливчатый смех, от которого у меня по спине пробежали мурашки. Я невольно повернула голову. — Вот она — истинная дружба, — усмехнулась мама Леры, — готовность подтвердить все, что нужно. — Ева, — представилась женщина, подходя ко мне и уверенно протягивая руку. Её взгляд был прямым и немного любопытствующим. — Марго, — ответила я, пожимая её ладонь и почти сразу понимая, что влипла. Я буквально не могла отвести взгляд. — Не знаю, как ты терпишь мою сестру, но за это тебе большой респект, — усмехнулась Ева, вызывая у Леры очередную волну негодования.

***

      Знаете, я не романтик. Ну или почти не романтик. Моё прошлое наложило отпечаток, и главной моей чертой я бы назвала холодную отстранённость. Эмоциональную скупость. Я не из тех, кто расточает улыбки незнакомцам, и обычно это читается и на моём лице, и в поведении. Но есть тот небольшой процент ситуаций, когда привычная мне рациональность хочет застрелиться. Например, тем вечером, когда долго и крепко спящий внутри меня романтик вскочил и завопил: «Влюбилась! С первого взгляда влюбилась!». И когда эта женщина обаятельно улыбнулась, моя рациональность беспомощно взвела курок.       Позже, когда все расселись за большим столом в гостиной, я получила новые вводные о сложившейся ситуации. Рядом с Евой сидела ещё одна женщина, которая, как и я, выбивалась из общей светловолосой массы. Сразу было понятно, что она не родственница, но лишь потом, когда Лера стала шепотом рассказывать, кто есть кто, до меня дошла пренеприятнейшая истина. Оказалось, её сестра уже около пяти лет состоит в отношениях с той самой женщиной по имени Саша.

      «Не знаю, я с ней не особо близко общаюсь, но вроде нормальная. Во всяком случае, систр бы с дурой не связалась» — просветила меня Лера, пока я тупо пялилась в пространство. Если сначала застрелиться хотела только рациональность, то позже к ней подключился угрюмый романтик, осознавший злую шутку Купидона. Влюбиться в несвободную сестру подруги? Миссия выполнена. Аплодисментов не нужно.       Весь оставшийся вечер я пыталась не думать, а просто плыть по течению, общаясь с другими гостями. Я лелеяла надежду, что, проснувшись утром, посмеюсь над своими глупыми фантазиями и продолжу свою привычную холостяцкую жизнь без лишних привязанностей. Надеялась, что это просто какой-то временный клин. Надеялась, что романтик ошибся.       Тут можно смело делать склейку и перепрыгнуть на три месяца вперед. Я сижу на том же стуле, напротив — все те же васильковые глаза, а внутри у меня полный…

***

      Гул голосов стоит такой, что, кажется, дрожат стекла в серванте. Кто-то спорит о политике, дети носятся вокруг стола, мама Леры подносит ещё одно блюдо — ослепительно пахнущее запечённое мясо с розмарином. Я киваю, улыбаюсь в ответ на какую-то шутку её дяди, но вся моя сущность, всё внимание сфокусировано на одном человеке. На Еве.       Она что-то оживлённо рассказывает, жестикулируя руками, и все вокруг смеются. Саша, сидящая рядом, смотрит на неё с обожанием и немного с гордостью, и этот взгляд обжигает мне кожу, как капля раскалённого масла. Я ненавижу его. И ненавижу себя за эту ненависть.       Ева запрокидывает голову, смеясь чему-то, что сказала Лера. Свет от люстры-канделябра играет в её светлых волосах, освещает длинную линию шеи, прыгает по уголкам губ. Я замираю с вилкой в руке, забыв про всё. Про еду, про разговор, про приличия. Весь мир сузился до этого смеха, до этого жеста, до неё.       И вот она поворачивает голову. Её взгляд скользит по столу, по лицам родственников, и на секунду — всего на одну роковую секунду — останавливается на мне. Васильковые глаза, искрящиеся от только что прозвучавшей шутки, встречаются с моими. Я чувствую, как кровь стучит в висках, и не могу отвести взгляд. Это выше меня. Сильнее меня.       Она не отворачивается сразу. Её улыбка становится чуть мягче, менее всеобщей, более… Направленной. Она чуть заметно кивает, будто разделяя со мной этот смешной момент, будто мы с ней вдвоём оказались внутри какой-то своей, отдельной шутки. Этот крошечный, почти несуществующий кивок бьёт по мне током. Он значим. Он предназначен именно мне.       Я чувствую, как горячая волна поднимается от груди к щекам. Я должна посмотреть вниз, на тарелку, сделать вид, что копаюсь в еде. Но я не могу. Я парализована этим взглядом. Всё моё нутро кричит о том, что я чувствую в этот момент: не просто влечение, а жгучую, всепоглощающую нежность. Мне хочется встать, подойти к ней, отстранить всех этих людей и сказать… Сказать что-то безумно глупое. Просто чтобы снова услышать её смех, предназначенный только мне.       Рука сама собой тянется к бокалу. Я делаю большой глоток, пытаясь смочить внезапно пересохшее горло. Движение получается резким, неуклюжим, и несколько капель проливается на скатерть. Я морщусь, отвлекаюсь на секунду, и этого мгновения хватает, чтобы она перевела взгляд на Сашу, что-то шепнув ей на ухо.       Контроль потерян. Полностью и безвозвратно. Всё моё тело выдаёт меня с потрохами: дрожащие руки, горящие щёки, потерянный взгляд. И самое ужасное, что мне плевать. Плевать, что кто-то мог это заметить. Плевать на последствия. В этот момент существует только она и моё абсолютное, унизительное бессилие перед этим чувством.

***

      Я яростно искала ответ на вопрос: какого чёрта я стала главной героиней дешёвой мелодрамы? Почему мне досталась роль безнадёжно влюблённой дуры?! И главное — почему я продолжаю её играть?       В общем, да, романтик тогда не ошибся. Я влюбилась по уши. Вся эта ерунда с бабочками в животе, трепетом, навязчивыми мыслями… Ладно бы я просто её хотела. Сексуальное влечение ещё как-то поддаётся контролю. Да и просто хотеть человека — не так уж страшно. Хотеть недоступного — всё равно что запасть на знаменитость: рано или поздно проходит. Но, чёрт возьми…       Я думала о Еве постоянно, вне зависимости от того, чем была занята. И, к своему ужасу, не только в сексуальном контексте. Я ловила себя на мысли, что она мне нужна. Что я хочу как можно чаще ловить её васильковый взгляд, узнавать о ней всё больше и больше. А ещё в моей голове всё чётче звучала мысль, что мне никогда не было так одиноко в своей вольной жизни, как в те моменты, когда до слёз хотелось коснуться другого человека хотя бы на маленькое мгновение.       Мне хотелось делать Еве комплименты, ухаживать, заботиться… Я впервые по-настоящему задумалась о семье. О своей семье. Той, которой у меня никогда не было. Но о чём вообще могла идти речь, если я не имела права даже смотреть на Еву так, как смотрела? Нет, конечно, мне никто прямо не запрещал, но это… Это шло вразрез со всей моей моралью. И всё равно всякий раз, когда Ева оказывалась в поле моего зрения, взгляд сам собой устремлялся к ней, а я, чёрт возьми, ничего не могла с этим поделать. Абсолютно ничего.

***

      Шум из гостиной был приглушённым, но настойчивым, как отдалённый прибой. Я стояла у раковины, смывая с тарелок остатки салата оливье — липкие и навязчивые, как мои собственные мысли. Мама Леры засуетилась вокруг меня. — Марго, дорогая, ты не могла бы Еве помочь? — она понизила голос, доверительно наклонившись ко мне. — Она там одна на веранде с гирляндой бьётся, никак не может её закрепить. Руки у меня в масле, а все остальные хоккей смотрят. Просить их о чем-то — гиблое дело. Глаза у Евы уже, наверное, на лоб полезли от этой электрики.       «Ева. На веранде. Одна». Мозг тут же просигнализировал тревогой и предвкушением одновременно. — Конечно, — ответил мой голос сам по себе, пока я внутренне пыталась совладать с внезапно участившимся пульсом.       Веранда была за стеклянной дверью, и сквозь шторку я увидела её силуэт. Она стояла на небольшой стремянке, подняв руки к верху рамы, откуда свисали бесхозные провода гирлянды. Выражение её лица, которое я разглядела, приоткрыв дверь, было сосредоточенным и немного сердитым — таким, каким бывает у детей, когда у них не получается сложная конструкция. — Подмога прибыла, — сказала я, вдыхая морозный воздух.       Она вздрогнула от неожиданности и обернулась. Увидев меня, её сердитая концентрация мгновенно сменилась на удивление, а затем — на ту самую, особенную, приглушённую улыбку, которую она оставляла, кажется, только для меня. Мне хотелось в это верить. — О, капитан! Я тону в пучине новогоднего декаданса, — она взмахнула свободным концом гирлянды. — Этот проклятый провод не хочет держаться. Кажется, мне не хватает пар рук. И терпения. — Держу пари, что терпения — в первую очередь, — улыбнулась я, подходя ближе. — Что нужно делать? — Просто подержи вот этот конец там, у крючка, пока я прикручиваю эту загогулину, — она объяснила, и в её движениях, обычно таких уверенных, появилась какая-то странная осторожность, будто она боялась сделать резкое движение.       Я встала рядом со стремянкой, подняв руки, чтобы зафиксировать гирлянду. Мы оказались очень близко. От неё пахло мандаринами и тем самым её парфюмом, который сводил меня с ума.       Ева принялась за работу, и на несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь её легким дыханием и далёким гулом телевизора из гостиной. Я неотрывно смотрела на её руки — на то, как ловко они управляются с маленьким винтиком, как уверенно держат отвёртку. Вдруг она остановилась. — Всё, — выдохнула она. — Кажется, победила. Держи ещё секундочку.       Её голос прозвучал прямо над моим ухом, тихо и сконцентрировано. Я замерла, боясь пошевелиться. Она спустилась на одну ступеньку ниже, чтобы проверить крепление, и теперь её лицо оказалось почти на одном уровне с моим. Она была так близко, что я могла разглядеть тушь на её ресницах. — Спасибо, — прошептала Ева, и её взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на губах, а затем снова поднявшись к глазам. В васильковых глазах не было привычного веселья. Был тёплый, мягкий, почти нежный интерес. И какая-то глубокая, непонятная мне задумчивость. — Я бы тут одна до утра проторчала.       А тон её без привычного задора. Он стал чуть приглушённым, как будто она нарочно снизила громкость, чтобы говорить только со мной. Так она со мной говорила всё чаще. И каждый раз это сбивало меня с толку. — Пустяки, — я сглотнула, чувствуя, как краснею. Её близость и этот непривычно серьёзный взгляд действовали на меня сильнее любого алкоголя.       Она не отходила. Мы стояли, окруженные морозным воздухом, который, казалось, трещал от статического напряжения между нами. Она смотрела на меня, и я видела, как в её глазах борются две силы — желание снять напряжение шуткой и что-то, что заставляло её молчать и просто смотреть. — Они там… Наверное, скучают без тебя, — сдавленно выдавила я, пытаясь вернуть нас в реальность, где у неё есть девушка, а у меня — хоть какая-то воля. — Вряд ли, — неожиданно легко парировала она, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, смущённой улыбке. Но отступать она не стала. — Пока хоккей не закончится, хоть дом снеси — не заметят.       Внезапно из гостиной донёсся взрыв общего ликования. Заколдованный круг разомкнулся. Она вздрогнула, моргнула и наконец спустилась со стремянки, снова надевая маску весёлой и беззаботной Евы. — Ну что, — она хлопнула меня по плечу, уже своим обычным, бодрым тоном, но прикосновение её руки показалось каким-то слишком затянувшимся. — Пошли назад, к нашему шапито. А то они мою рыбу схомячат.       И Ева, пропустив меня вперёд, пошла следом, оставив на веранде не только гирлянду, но и эхо чего-то невысказанного, витавшего в морозном воздухе. То, от чего у меня до сих пор дрожали колени и бешено стучало сердце, не понимающее, что только что произошло, но отчаянно верящее, что это было что-то важное.

***

      Я моргнула, и картинка сменилась.       Больше не пахло морозом и мандаринами. В нос ударил знакомый запах домашней пыли, остывшего кофе и тишины. Гул голосов и смеха сменился навязчивым гулом процессора ноутбука, стоящего на столе в режиме ожидания. Я была дома. Одна. В своей типичной однушке на окраине города, где с некоторых пор было удушающе пусто.       На часах за полночь. Завтра на работу. Бесконечные задачи, правки, обсуждения и кофе-брейк с коллегами. Обычная жизнь. Та самая, что была такой налаженной и предсказуемой, пока в неё не ворвалась она со своим васильковым взглядом и смехом, который звенит в ушах даже сейчас, в абсолютной тишине.       Я потушила свет и упала на диван, уставившись в потолок. Темнота не приносила успокоения. Наоборот, в ней все те воспоминания, все украденные взгляды и несказанные слова обретали форму, становились ещё ярче, ещё навязчивее.       — Чёрт возьми, Марго, соберись, — строго сказала я себе вслух. Звук голоса в пустой квартире прозвучал жалко и неубедительно.       Как собраться, когда всё внутри перевёрнуто с ног на голову? Когда твой собственный разум, всегда такой надёжный и рациональный, превращается в предателя, который раз за разом прокручивает одно и то же мгновение? Её лицо на фоне гирлянд. Серьёзное. Без привычной насмешки. Взгляд, который будто искал в моих глазах ответ на вопрос, который он сам же и задал без единого слова.       Это однозначно было что-то большее, чем просто влечение. Это было чувство, которое пустило корни так глубоко, что вырвать его уже казалось невозможным. Оно било по самым уязвимым местам: по тому самому одиночеству, с которым я так сроднилась, что перестала его замечать. По той мечте о простом человеческом тепле, в котором я себе годами отказывала, убеждая, что мне оно не нужно.       А оно нужно. Оказалось, нужно до физической боли. До той дурацкой, непрошеной слезы, что выкатилась из глаза и потекла по лицу. Я ненавидела себя за эту слабость. Ненавидела эту ситуацию. Ненавидела то, как моё сердце сжимается от жгучей нежности при одной мысли о ней и как тут же леденеет от осознания всей невозможности этого чувства.       Она не свободна. У неё есть тот, кто смотрит на неё с обожанием, кто ждёт её дома, кто знает её наизусть. Я — никто. Просто подруга её младшей сестры, которая пришла на ужин и не смогла уйти, потому что её сердце осталось там, в той гостиной, прикованное к одному-единственному человеку.       Я повернулась на бок, прижав лоб к прохладной поверхности дивана. Мне хотелось заснуть, выключиться, перестать чувствовать. Но заснуть означало снова увидеть её во сне. А просыпаться с щемящим чувством потери от того, что это всего лишь сон, — ещё мучительнее.       Сильнее всего было не отчаяние. Нет. Отчаяние приходит и уходит. Сильнее было постоянное, фоновое чувство тоски. Тоски по чему-то, чего у тебя никогда не было, но что вдруг стало казаться единственно возможным вариантом счастья. Как будто ты всю жизнь ходил в тусклом, сером свете, а потом на секунду увидел солнце и ослеп. И теперь не знаешь, как жить дальше в этой привычной, но внезапно ставшей невыносимой, темноте.       Завтра будет новый день. Я встану, заварю кофе, пойду на работу. Буду стучать по клавишам, шутить с коллегами и делать вид, что всё в порядке. Что я — всё та же Марго.       Но я знаю, что это не так. Потому что где-то внутри, за всеми этими слоями рациональности и сарказма, сидит девчонка, которая безнадёжно влюбилась. Которая хочет не с коллегами шутить, а получить очередной смешливый месседж Евы. Просто хочет снова услышать этот мягкий голос, произносящий её имя.       И самое страшное — эта девчонка, кажется, теперь и есть настоящая я. А всё остальное — просто щит, который трещит по швам и вот-вот разлетится на осколки.