Это между нами

      Впервые я влюбилась в одиннадцатом классе. В нашу школу пришла молодая хореограф Дарья ставить вальс на последний звонок. Я и танцевать-то не сильно хотела, но она меня зацепила, так что ничего удивительного: я пошла на поводу у совершенно неизведанной части себя.       Каждую неделю я была на репетиции как штык, вне зависимости от того, получалось у моего партнера или нет. Господи, я однажды с температурой пришла! Не знаю, где были мои мозги, но спустя полчаса кружения вокруг своей оси — а по ощущениям это было именно так — я рухнула в не такие уж и сильные руки одноклассника, перепугав и его, и Дарью. Меня, конечно, тут же отправили домой под пристальным наблюдением того самого парня. Знай я, что это обернется его последующими ухаживаниями, серьезно задумалась бы над тем, чтобы пропустить репетицию.       В общем, влюбленность эта была само собой невзаимной и довольно убогой. Даже сейчас, спустя двенадцать лет, не слишком хочется вспоминать о моих попытках сблизиться. Стыдно. Однако надо отдать Дарье должное: она не бегала от меня и не делала вид, что не понимает моих намерений. Скорее, спокойно пыталась объяснить, почему это плохая затея. В семнадцать ее слова входили в одно ухо и выходили в другое — разум затмевался клокочущими внутри чувствами, — но я смиренно кивала на фразы, что это пройдет. Хотя тогда, конечно, казалось, что безумию не будет конца.       Страдала я по невзаимной влюбленности аккурат до второго курса. Тогда жизнь преподнесла мне очередной «happy new year»: я умудрилась влюбиться в преподавательницу. Но дело было даже не в этом. Нет. Она была не просто преподавательницей. Она была самой большой занозой в моей студенческой заднице. И не только моей. Одна половина универа ее ненавидела, вторая боялась, а я ненавидела, боялась и обожала одновременно. «Красивая чертовка», — признавали даже те, кому она успела вынести мозг. Смешно, но мне от нее доставалось чуть ли не больше остальных. Я даже думала, что, может, она и не была влюблена в меня, но «любила» с завидной периодичностью. Да, я была у нее рекордсменом по отработкам.       Думаю, так могло бы продолжаться еще долго, но на третьем курсе по универу разлетелась радостная новость: «ведьма» уволилась. Все ликовали, а мне хотелось рассыпаться. Я даже не понимала, от чего конкретно — рационально взглянув на ситуацию, осознавала, что так лучше. Пусть меня к этой женщине и тянуло, но это было абсолютно бессмысленно. И осознание этой бессмысленности так же полоснуло ножом по сердцу. Мне было обидно, что я влюбляюсь не в тех. Хотелось взаимности и легкости, а по итогу всё шло по одному месту.       Не могу не сделать тут одну ремарку. Жизнь — интересная штука. Спустя два года после выпуска я укатила в Болгарию одна. Планировала не столько отдохнуть, сколько пересмотреть свою жизнь. Меня совершенно не устраивало то, как и куда я двигаюсь, и особенно то, насколько стремительно я превращаюсь в отшельника. В общем, очередной личностный кризис.       Честно, понятия не имею, насколько случайны случайности, но моей соседкой в отеле оказалась Светлана Юрьевна. Та самая ведьма со второго курса, неоднозначные чувства к которой заставили меня изрядно помучиться. Буквально в первое же утро мы столкнулись нос к носу в коридоре. И каково же было мое удивление, когда я услышала ее веселое: «Марго?». Меня поразил уже тот факт, что она меня помнила. Но на этом все не закончилось.       Достаточно стремительно, благодаря запланированным экскурсиям, перекусам в кафешке напротив и встречам на пляже, мы нашли общий язык, который разительно контрастировал с университетскими временами. Несмотря на то, что моя влюбленность канула в Лету, с ней было приятно общаться и проводить время. Помимо притягательной внешности она обладала незаурядным умом. Она была мне интересна как собеседник и приятна глазу как женщина. И, как вскоре оказалось, в кои-то веки в моей жизни случилась взаимность.       К концу первой недели мы оказались в одной постели и до конца моего отдыха не разлучались. Пожалуй, именно это и называют курортным романом? Расстались спокойно: обе понимали, что ни о каких серьезных отношениях речи не идет. Просто там, в Болгарии, нам обеим это было нужно. Больше мы не виделись.       После того отдыха во мне что-то щелкнуло. Я поменяла работу, познакомилась с Лерой, и моя внутренняя составляющая начала налаживаться. Точнее, я делала успехи в том, чтобы найти общий язык со своим «Я». Мышление начало меняться с драматичного на реалистичное, с вкраплениями смиренного оптимизма. Внутри стало спокойнее, и, возможно, именно это стало причиной моих первых адекватных отношений.       С Юлей я познакомилась в спортзале. Как-то у меня случился всплеск нерастраченной энергии, которую было решено направить в полезное русло, так что тренировки дважды в неделю стали нормой. А Юля там работала. Я заприметила ее довольно быстро, но поскольку на групповую аэробику идти не хотела, поначалу не зацикливалась на «симпатичной тренерше» и спокойно убивала себя под чутким руководством моего тренера Валеры.       Так продолжалось до тех пор, пока Валера не предложил мне поучаствовать в благотворительном марафоне. Вообще удивительно, что он это сделал, — за полгода все в зале уже поняли, что я ненавижу бегать. Просто терпеть не могу. Первой мыслью было отказаться, но ему удалось меня убедить. Мол, бег на природе и на дорожке — разные вещи.       В общем, Валера был прав. Это и правда разные вещи. На беговой дорожке мой взгляд обычно уставлен в стену или в окно, а во время марафона глаза оказались намертво прикованы к спортивной заднице, бегущей впереди. По логике моего повествования нетрудно догадаться, что задница эта принадлежала Юле. Не помню, как я живая добралась до финиша да еще не в числе последних, но факт остается фактом: на том марафоне я поняла, что у меня появился новый сексуальный интерес.       Если опустить подробности ухаживаний, начало отношений и их течение, можно сразу перейти к выводам. Мы встречались с Юлей почти два года, один из которых жили вместе. Пожалуй, это были вполне гармоничные отношения с адекватным человеком. Возможно, если бы не мои своевременные метания, мы были бы вместе до сих пор. Мы хорошо подходили друг другу. Не было критических нестыковок в интересах и взглядах на жизнь. Единственной нестыковкой во всей той истории оказался мой не поддающийся лечению дебилизм.       Спустя какое-то время я задумалась о том, что на самом деле чувствую к Юле. Она мне нравилась, привлекала, вызывала интерес, доверие и уважение. Искренне считаю, что она замечательный человек, которому мне пришлось сделать больно, хотя я этого не хотела. Просто… Я поняла, что я её не люблю. Не ценю так, как надо. Чем дальше мы шли, тем большей эгоисткой я становилась. А эгоизм и любовь — не совместимые вещи. Поэтому я ушла.       И вот уже три года я одна. Ситуация с Юлей сделала меня более осторожной. Потому что неизвестно, что хуже: страдать от невзаимной влюбленности или не отвечать взаимностью человеку, которому желаешь только лучшего. Я пришла к выводу, что мне спокойнее быть одной. И мне правда было спокойно и даже гармонично в своем уединении. Ровно до момента, пока я не встретила Еву.       Если скажу, что чувствую к Еве то же самое, что к Дарье, Светлане или Юле, — безбожно совру. Нет, само собой, те чувства применимы в описании текущей ситуации, но во всем этом есть «что-то», что напрягает. Осознание, что все не так просто, как обычно. Понимаю, что не стоит делать выводов на основе нашего недолгого общения, но не могу отделаться от мысли, что она особенная. Для меня. Это сложно объяснить. Я просто это… Понимаю? Вижу? Чувствую?       Господи, я каждый раз сгораю со стыда, когда вспоминаю про букет васильков. Странно признавать, но тот вечер, что мы провели за разбором коробок и разговорами, кажется мне ценнее многого из того, что было в моей жизни. И да, я не удержалась. Так сильно и так долго мне хотелось сделать Еве приятно, что, увидев эти васильки, я просто отключила разум, делая минимум из того, чего хотела. Мне стыдно, что я влезаю в чужие отношения, но чем больше времени проходит, тем сложнее себя контролировать и прикрываться моралью.       Я живу с мыслью, что Ева мне нужна. Нужна больше, чем мои принципы, больше, чем нежелание рушить чужие отношения. И, по правде говоря, понимаю, что моя «праведность» в этой ситуации — лишь вопрос времени. С каждым днем, что я провожу с ее именем в голове, с каждым нежным взглядом васильковых глаз, который уже прочно засел в душе, я чувствую, как цепь рационализма и морали, сковывавшая мои руки все эти месяцы, ослабевает. И в какой-то момент единственным, что меня останавливало, был вопрос: «А нужно ли это Еве?».

***

— О, я тоже хотела на них сходить, но не сложилось, — скорчив грустную гримасу, ответила Ева на мой рассказ о том, как летом я побывала на женском стендапе. Само собой, мне понравилось, иначе я бы не рассказывала. — Это был вечер пятницы, — прищурилась я. — Ты из тех, кто большую часть жизни посвящает работе, да? — И да, и нет, — усмехнулась Ева, наконец взяв сигарету из моей пачки. Непонятно как, но мой перекур превратился в нашу получасовую беседу на веранде. — Саша к такому скептически относится, а мне одной идти не хотелось. — Так а чего с Лерой не пошла? — Она мне не говорила, что собирается. Не позвала родную сестру! — Какой ужас, — показательно возмутилась я. — Думаю, ты мало ее била в детстве.       Ева прыснула со смеху, переводя на меня веселый взгляд: — Думаю, наоборот.       Я усмехнулась в ответ, так же потянувшись к пачке сигарет. — Не знаю, не знаю. Мне Лера только про водные процедуры по утрам рассказывала.       Она вновь засмеялась, явно понимая, о чем я говорю. Смех у нее такой живой, что порой у меня дух захватывает от необъяснимой радости. Я просто стою с широкой улыбкой и, как губка, впитываю в себя образ радостной Евы, пускающей своим смехом легкие вибрации по моему телу. — А про то, как эта мелочь мне будильник на четыре утра заводила, она тебе не рассказывала? — Звучит весело, — отрицательно качнула головой я. — Расскажи.

***

      И Ева принялась эмоционально рассказывать, как ей подростком приходилось подскакивать ни свет ни заря из-за шалостей младшей сестры, лишенной инстинкта самосохранения. И как это стало причиной появления традиции — «животворящей кружки воды» на молодую и глупую головушку Леры. И про испорченную зеленкой одежду, и про сорванные свидания, и про шантаж из-за курения… Чем больше она рассказывала, тем больше я понимала, что «хочу еще». Казалось, я могу без перерыва слушать ее истории, а все потому, что мне хотелось знать о ней все. Знать, слушать, видеть и чувствовать. Мне не хотелось с ней расставаться. Это пугало и восхищало одновременно.

***

— Когда-нибудь она его задушит своей любовью, — усмехнулась Лера, пока мы наблюдали, как только прибывшая в родительский дом Ева тискает своего четырехлетнего племянника.       У них была какая-то особая связь, иначе не объяснить, почему этот маленький белокурый ангелок каждый раз с визгом несется к входной двери, чтобы рухнуть в ее объятия. Старшая сестра Мила, по совместительству мама ангелочка, не устает шутить, что родила сестре лучшего друга. — Почему у нее до сих пор нет своих? — А кто ее знает, — фыркнула Лера. — Говорит, мол, «пока не готова», хотя, по-моему, она тут больше всех готова.       Я молча согласилась с подругой, продолжая наблюдать, как Ева обещает сидящему на ее руках малышу, что когда он вырастет, она научит его обольщать женский пол. Это вызвало хохот у собравшейся в прихожей толпы. О да. Что-что, а обольщать Ева умеет. Проверено на собственном опыте.       Потом по традиции Ева направилась на кухню, на пороге которой мы так же по традиции ее встретили. Мне всегда было интересно, почему Саша сразу идет в гостиную, а не с Евой. Я находила в этом что-то странное. Почему Саша не идет здороваться с мамой Евы? В этот раз я снова задалась этим вопросом, пропустив момент, когда хитрющий васильковый взгляд оказался прямо напротив меня. — Ну здрасьте, молодежь, — с веселой улыбкой протянула Ева, обнимая сестру. — Ну привет, подруга дней моих суровых, — усмехнулась Лера. — Сама ты дряхлая голубка, — фыркнула старшая, а потом повернулась ко мне, и воскликнула: — Нет, ты видишь, с кем мне приходится общаться!       Я усмехнулась, протягивая руку для приветствия. Однако у Евы были другие планы. Красиво проигнорировав мой жест, она неожиданно обняла меня и весело добавила, словно поясняя: — Ты прошла пятимесячный тест-драйв моей семьёй, а это значит, что тебе нужна психологическая поддержка.

***

      Все, что мне оставалось в тот момент, — вспомнить, как дышать. Эти объятия были так неожиданны, что я замерла, почувствовав ее тепло и запах, желая раствориться в моменте. Даже сейчас я могу в деталях восстановить те ощущения. Вероятно, потому, что это было самым эмоциональным событием за последние годы. Но даже не это самое странное. Нет. Самое странное и тяжелое — желание вновь физически почувствовать её тепло. После тех объятий мне стало в разы тяжелее держать руки при себе — они на физическом уровне ощущали потребность прикоснуться к ней снова. Это сводило с ума.       В тот вечер происходило что-то странное. Помимо объятий со стороны Евы, которые, без сомнений, вывели меня из строя еще в самом начале, в воздухе витало что-то неуловимое и не поддающееся адекватному объяснению.       С самого знакомства я заметила за Евой одну особенность: она очень положительный персонаж. Положительный в том смысле, что почти всегда на ее лице улыбка, а в ее словах и поведении очень много веселья и оптимизма. Она эмоциональная, заметная, местами резкая, но при этом всегда несущая своим поведением и своими словами обволакивающую радость и положительные эмоции. Возможно, именно поэтому она и запала мне в душу.

***

— Сегодня ты опять тучка, — тихо сказала Ева, пока мы наблюдали за спором Леры и их мамы. Поначалу показалось, что мне послышалось, но нет: — Что-то случилось?       Я с легким удивлением повернулась к ней и чуть не ахнула: в васильковых глазах было столько нежности и заботы, что мне по щелчку захотелось расчувствоваться. Ощущение, что в мгновение ока я стала маленькой девочкой, еще не успевшей выстроить толстые защитные стены. — Почему тучка?       Ева отвела взгляд и легко улыбнулась своим мыслям, а после склонила голову и, восстановив зрительный контакт, ответила: — Ты порой напоминаешь мне грозовую тучу. Возможно, твоя шевелюра тоже играет в этом свою роль, — она усмехнулась, указывая на мой волнистый беспорядок на голове. — И брови еще так хмуришь… — Осталось разреветься и тогда будет стопроцентное попадание, — усмехнулась я. — А есть повод? — с заметной теплотой в голосе и взгляде уточнила Ева.       И мне захотелось ее поцеловать. Буквально прикоснуться к ее губам, прикрыть глаза и обвить ее руками. Возможно, тогда бы у нее отпали все вопросы о моем настроении. — Повод есть всегда, — не теряя тяжелой улыбки ответила я, засовывая руки в карманы. По коже пробежали мурашки от нарисованной картины.

***

      Так вот. Если я у Евы ассоциировалась с тучкой, то она для меня была ясным днем. В моих глазах она была настолько светлой, что при взгляде на ее улыбку я ощущала себя счастливейшим человеком, греющимся под теплыми солнечными лучами.       Если возвращаться к странностям того вечера, то настроение Евы было одной из них. Она все так же шутила и улыбалась, щедро раздавая всем положительную энергию, но я буквально чувствовала: что-то не то. Это был не ясный солнечный день, а слепящая лампа — жалкая пародия на естественное освещение. Еве было не так радостно, как она транслировала, и меня это беспокоило.

***

      Я вышла на веранду, где Ева уже курила, прислонившись к перилам и глядя куда-то в темноту сада. Она была так погружена в себя, что не сразу услышала мои шаги. Вся ее поза, обычно такая открытая и энергичная, сейчас кричала о том, что с Евой что-то не так. Мое сердце сжалось от острого, почти животного желания подойти, обнять ее и взять часть этой тяжести на себя.       Почему-то на этот раз стоявшая между нами тишина казалась напряженной. Поджигая сигарету, я перебирала варианты, как корректнее спросить, все ли в порядке, и в итоге выпалила: — Что случилось?       От резкости и, вероятно, неожиданности вопроса, Ева застыла на мгновение, а потом повела плечом и вернулась к движению. Так и не взглянув на меня, ответила: — Ничего… Устала просто.       Я подошла ближе, оперлась о перила рядом и вцепилась в них свободной рукой, которая так и тянулась к Еве. — Я тебе не верю, — так же тихо ответила я. — Я же вижу.       Она ничего не сказала, только опустила голову, и этот жест был красноречивее любых слов. Мое собственное бессилие накатывало на меня, смешиваясь с ее настроением в один удушающий ком. Я так устала быть на обочине ее жизни, видеть ее и не иметь права ее утешить. — Ева, — я произнесла ее имя почти шепотом, и она снова посмотрела на меня. В ее васильковых глазах было столько смятения и тоски, что у меня сперло дыхание. — Если я могу чем-то помочь… Хоть чем-то… Просто скажи.       Прежде чем ум успел остановить меня, я протянула руку и на секунду коснулась ее запястья. Кожа была прохладной. Это длилось всего миг — прикосновение, в которое я хотела вложить все, что не могла высказать. Я тут же одернула руку, словно обожглась, и сунула ее в карман, сжимая пальцы в кулак.       Она посмотрела на свою руку и замерла. По ее лицу пробежала тень какого-то сложного, непереносимого чувства. Казалось, она вот-вот сорвется и скажет правду, которая висит в воздухе между нами. — Воркуете? — раздался громкий шутливый вопрос Саши, вышедшей на веранду. Подойдя и обняв Еву за талию, она добавила: — Милая, поехали домой. — Да, пожалуй, пора, — кивнула Ева, избегая моего взгляда и туша сигарету о горлышко банки.       Бросив на прощание короткое «пока», они ушли. Я осталась одна в гробовой тишине. Глухая, тошная усталость накатила на меня, как тяжелая волна. Я чувствовала себя абсолютно опустошенной, выжатой до последней капли этой игрой в молчаливое понимание. Сделав глубокую затяжку, я смахнула пальцем медленно скатившуюся по щеке слезу. С этим непременно нужно что-то делать, потому что я так больше не могу.