Глава 1
14 сентября 2025 г., 00:19
Трава щекочет кончики моих пальцы, ноги ступают по заросшей тропинке и даже сквозь плотную подошву новых кед я ощущаю мелкие камушки, выброшенные рекой. Ветер треплет укладку, заставляя кудри метаться по лбу, но я этого даже не замечаю, смотря вперёд. Вперёд — на мою мечту последних двух или трёх, или даже пяти лет… я не знаю, как давно это произошло, но то, что я чувствую сейчас, куда важнее того, что было несколько лет назад. Я щурюсь, прикрывая глаза потной от волнения ладошкой, и лучше вижу её. Или точнее его. Удивлённый вдох срывается с моих губ, сердце шарается вниз, тонкая ткань футболки прилипает к телу.
«Что ты тут делаешь?..»
Парень, словно почувствовав мой пристальный взгляд, оборачивается. Даже сквозь расстояние я вижу его родную широкую улыбку, шкодливый взгляд янтарных глаз и их совсем мальчишеский блеск. Гера взмахивает рукой, заметив меня, и стремительным шагом направляется ко мне, легко рассекая заросли. Несколько секунд и он так близко ко мне, что моя рука предательски вздрагивает в желание дотронуться до его острой скулы, прямого носа, вздернутых бровей, бледных припухлых губ… но я себя одёргиваю.
— Что ты здесь делаешь? — сквозь ком в горле выдавлию из себя звуки. Гера улыбается уголками губ и мягко перехватывает моё запястье своей большой ладонью, кладёт туда, где мне так хотелось бы оставлять горячие, полные страсти поцелуи, и, так ничего и не ответив, обнимает меня свободной рукой за талию и накрывает мои пересохшие губы жарким поцелуем… Это запретный поцелуй, мы не должны этого делать, не должны. Я теряюсь и теряю долгие секунды заветного первого поцелуя, но сквозь робь и дрожь закидываю руки на широкие плечи, склоняю голову вбок под напором чужих губ…
И ловлю трещащим от улыбки лицом вонючую подушку.
— Эй!
— Ан, мы идём или как? — осторожно, но с недовольством спрашивает Бо, выглядывая из-за дверного косяка, и тут же ловит ответную «гранату».
Офф… Это очередная больная фантазия моего воспалённого и такого же больного мозга! Мигом сажусь в кровати, словно пойманный за чем-то постыдным, и хватаюсь за раскрытую книгу:
— Я хочу дочитать главу.
Бо собирается что-то сказать, но внизу начинает греметь посуда, следом за ней множество кухонных шкафчиков и ящиков. Только не это… В дверном проёме появляется хрупкая фигура Наты и её жалостливо поджатые губы.
— Пойдём поможем? — предлагаю я, но та мотает головой:
— Он хочет приготовить всё сам. Поможете ему накрыть на стол? — я киваю, вымученно улыбнувшись, заранее представляя масштаб катастрофы. Ната уходит вниз, Бо, швырнув подушку на пол, вслед за ней:
— Ненавижу, когда папа готовит корейскую еду. Такая гадость!
— Что бы он не положил в тарелку, попробуй и скажи «м-м-м», как делала мама, — доносится тёплый смех Наты.
— Я и так ела пюре из горошка, когда мама умерла!
Я невольно улыбаюсь их не серьёзному разговору и не торопясь поднимаюсь с разворошённой постели. Моя малышка Бо нещадно взрослеет, меняется, закаляет свой и так стальной характер, а я переживаю её подростковый период вместе с ней. Потому что мой со мной переросла Ната, а её с ней — наша мама.
Внизу вновь гремит посуда, папа шипит ругательства и причитает о том, что ничего не успевает к назначенному времени. Я потягиваюсь, разминая затекшие мышцы, и бреду на первый этаж. Но даже не успеваю ступить на последнюю ступень винтовой лестницы, когда входная дверь распахивается, впуская теплый воздух последних летних деньков, а вместе с ним и парня, который в этом доме давно уже не просто гость.
— Всем привет! Я не опоздал? — кричит он, как всегда широко улыбаясь, и Ната тут же выскакивает из гостиной, коротко целуя его в губы и нежно проводя ладонью по его крепкой спине. — Я пытался медитировать, но уснул, — добавляет несколько виновато.
— Ты как раз вовремя.
— Вкусно пахнет!
— Привет, Гера! — откликается из кухни отец.
Герасим здоровается со всеми по очереди, а когда доходит до меня, я наконец отлипаю от колонны и легко улыбаюсь:
— Привет.
А он улыбается в ответ и отбивает привычную «пять»:
— Привет, Антон Андреевич.
Через минут пять мы все усаживаемся за стол в просторной гостиной, не соединённой с кухней перегародкой, и уныло смотрим на попытки отца разрезать наш сегодняшний «ужин», мысленно прикидывая, сколько упаковок Полисорба нам понабиться после такого застолья.
— Обычно, когда двигаешь взад-вперёд, то…
— Оно отделяется от костей, — устало бурчу я на оправдания папы. Он виновато хмурит брови, и Ната, заметив как тускнеет его взгляд, шикает на меня.
— Слушай, Гер, давай ты подержишь, а я попилю?
— Да, конечно.
— Послушайте, — вмешивается Ната, — у нас на кухне есть электрический нож, им можно мигом все порезать. Я сейчас, — она подхватыват тарелку и уносится на кухню, а через пару минут раздаётся звук включения кухонного прибора.
— Представляю, как это будет вкусно… — шепчет возле меня Бо. — Мне не верится, что мы не увидимся с ней до осенних каникул.
— До Нового Года, — поправляет отец. — Санкт-Петербург слишком далеко, чтобы приезжать на одни лишь выходные.
— Шутишь? — удивлённо вздрагиваю я. — Мы увидимся только на Новый год?!
— Но есть и хорошая сторона. Ната не будет ездить на машине, а ты сможешь тренироваться водить.
— Я забыла, что теперь мне надо ездить с Антоном, — недовольно морщится малявка.
— Поезжай на автобусе, — лениво отмахиваюсь я, почувствовав резкий прилив злости. Ну боюсь я садиться за руль, и что?!
— Но если все сложно, то я могу подвезти, — неожиданно предлагает Матвеев, взглянув на мою побитую мордочку. — Я по-прежнему ваш сосед.
— Ну, или поведу я, а если остановят, то быстро поменяемся местами! — словно маленький демонёнок хихикает Богдана, а папа щёлкает пальцами:
— Отличная идея!
— Вы о чём? — бесшумно вернувшись к столу с уже нарезанным мясом, не понимает Ната.
— Мы говорили о том, что Антон плохо водит, — ангельски улыбается Бо, а я лишь устало закатываю глаза. Эта тема не иссякает себя ещё с начала лета, когда я официально сдал или точнее пересдал с третьего раза экзамен в автошколе и получил свои первые настоящие права на ту красную малышку, что стоит в гараже нашего двухэтажного дома.
— Да, об этом. Ещё мы разговаривали о поездах, и, кстати говоря, — Гера, расправив плечи, вытаскивает из кармана пайки какую-то бумажку, сложенную в несколько раз, и протягивает Нате, таинственно улыбаясь: — У меня есть сюрприз. Раз ты не можешь приехать домой, дом приедет к тебе. Я еду в Санкт-Петербург!
Воздух резко выбивает из груди, и я хватаюсь последними крупицами сознания за реальность, лишь бы не завизжать то ли от восхищения этим парнем, то ли от боли, что пронзает меня насквозь. Он поедет за ней куда угодно. Куда она только захочет.
— Ты… Ты уже купил билеты? — не своим голосом спрашивает сестра, смотря в развёрнутый лист. Гера хмурится.
— Ну да, я насторил уведомления о билетах как только ты решила, что хочешь там учится. А что?
— Кхм… — Ната неловко откашливается, сдавливая лист тонкими пальцами, а я замечаю, как они дрожат, как дёргается её нижняя губа, но она её тут же прикусывает и крепко-крепко зажмуривается. Повисает страшная пауза, а я резко понимаю, что что-то сейчас будет.
Слышу лишь обрывки громких фраз, но картинку складываю в два счёта, и тихо приоткрываю завешенное плотной тканью окно, осторожно выглядывая, словно воришка. Гера эмоционально машет руками, что-то возмущённо крича, а сестра молча закрывает лицо ладонями, устало горбя плечи.
Они с Герасимом вместе последние два года. До того, как сестра узнала о его существовании, он был моим первым парнем… Ну, если точнее, то другом мужского пола. Я мог рассказать ему всё — мы по-настоящему понимали друг друга. Помню, классе в восьмом мы сидели на трибунах возле футбольного поля, Гера трескал сухарики, а я потягивал любимый лимонад из жестяной банки, когда вдруг повернулся к нему и с самым серьёзным выражением лица спросил:
— В общем, скажи: что бы ты выбрал: пить всю жизнь только воду или всё, что тебе захочется, но с капелькой мочи? — Гера тогда поперхнулся от неожиданности, выдав нечленораздельный звук, а через пару секунд задумался и уточнил:
— Она прозрачная?
— Слегка жёлтая.
— С мочей, само собой. Я не могу без Спрайта!
— Да, согласен, — улыбнулся я. — Только так.
Герасим и Ната стали встречаться, и мы остались просто друзьями, но… все изменилось. Даже:
— Вода, — отвечала сестра, морщась, — только вода! — а Гера согласно кивал головой и продолжал жевать гренки с чесноком, даже не взглянув на мою разочарованную мордочку.
Он был моим единственным близким другом, поэтому, чтобы я не чувствовал себя брошенным, они брали меня с собой. Даже на свидания… Мы ходили вместе в кафе возле дома, на прогулку в парк аттракционов, катались на коньках в предверии нового года и бронировали ролики в середине июля. Но везде, даже в кино, когда справа от меня лобызались влюблённые парочки, они просто держались за ручки и делали вид, что всё нормально. Но я все равно чувствовал себя третьим лишним.
Я не хотел перетягивать одеяло на себя или уводить у сестры парня — был по-настоящему счастлив за Наташу. Она заслуживает такого парня, как Герасим. И поэтому я написал ему письмо, но не собирался его отправлять. Оно было для меня. Чтобы осознать свои чувства.
Хотя на самом деле… в основном, оно было о том, что было бы, если бы я раньше осознал свои чувства к нему. Ходили бы мы тоже на свидания? Гуляли допоздна или сидели в комнатах друг друга и смотрели любимые сериалы? Объявили бы о своих отношениях в школе или скрывалась бы по углам, как влюбленные подростки?
Ната выпрямляется, убирая руки от лица, и неожиданно хватает Геру за плечо, притягивает к себе и впивается горьким, прощальным поцелуем в его распахнутые губы. Я зябко ежусь и одергиваю штору, отходя от большого окна — пусть ссорятся без свидетелей. Рассекаю просторную комнату, заваленную беспорядком, и двигаюсь к гардеробной, которая в моём случае больше кладовка, чем организованное пространство. Жму на включатель и маленькая комната озаряется ярким светом. Несколько полок с одеждой, штанги для вешалок, старая обувь, зимняя одежда и то, что навсегда останется моим большим секретом.
Спрыгиваю с лестницы и возвращаюсь в комнату с тёплой улыбкой. Плюхаюсь прямо на заваленный одеждой пол и открываю подарочную коробочку бирюзового цвета с большим бантом на крышке. Бархат жжёт пальцы, а я погружаюсь в давно забытые времена и отчего-то глупо улыбаюсь, перебирая пять небольших конвертов с наклейками сердечек, стикерами котиков и подписью в строке «кому» и «куда».
Всего их пять. Макару из детского лагеря — смешному рыжему великану, Арсению из седьмого класса, Лукасу со школьного бала, Артёму с выборов президента школы и… Гере.
Влюбляясь по уши, я не знаю, что ещё можно сделать кроме того, как написать письмо. Я перечитываю их, вспоминаю, что мои чувства могут быть сильными, всепоглащающими, и тихо смеюсь. Ната сказала бы, что я драматизирую, но по моему, это весело.
С лестницы слышаться громкие шаги, и я дрожащими руками начинаю собирать письма. Закидываю последнее письмо и закрываю коробку в тот самый момент, когда в комнату влетает длинноволосый ураган с огромной коробкой в руках и плюхается на мою кровать.
— Что ты делаешь? — спрашивает он.
— Ничего, — резко отвечаю я.
— У тебя как всегда бардак, — обыденно изрекает Ната и заползает под моё одеяло, укладываясь набок на край двуспальной кровати и обнимая одной рукой декоративную подушку. Я без слов встаю, пиная коробку под стол, и усаживаясь позади неё:
— Всё нормально?
— Да, — отрезает она, но тут же, прикрыв глаза, виновато выдыхает: — Прости. Я не знаю. Мы с Герой расстались.
— Что вы сделали? — упираюсь рукой в матрас и наклоняясь к лицу сестры, стараясь разглядеть на нём признаки невменяемости, ибо: — Зачем?!
— Перед смертью мама сказала, что нельзя ехать в универ со своим парнем.
— Ты же любишь его!
— Я знаю.
— Может… Ты ещё передумаешь?
Ната усмехается и молча садится в постели, касаясь своим плечом моего.
— Нет, Ан, всё кончено. Пока я собирала вещи, папа упаковал вещи в благотворительный фонд, — быстро переводит тему девушка, взглянув на мою недовольную моську, — собери свои тоже. Вон коробка.
— Оу, знаешь, — оглядываю комнату изучающим, но одновременно с тем ленивыми взглядом, будто вижу её впервые, и задираю уголки губ, говоря уже совсем не о вещах: — я не готов расстаться с чем-то прямо сейчас.
— Антон, — строго обрывает меня Ната, видимо, не желая снова поднимать эту тему. — Завтра я уеду, а это значит, что ты станешь старшим братом и должен подавать пример Бо. Не перебивай аппетит чипсами и… Прибирайся хоть иногда.
— Вернемся к тому, что ты в печали.
***
На перроне, на котором мы оказываемся за двадцать минут до окончания посадки, сыро, мокро и холодно. Ната катит большой и тяжёлый чемодан, папа идёт рядом с ней, едва сдерживая совсем не мужские слёзы, а мы с Бо молча, словно в трауре, движемся вслед за ними. — Ну, — остановившись у вагона, улыбается старшенькая и ныряет в папины широкие объятия. Я поджимаю губы, едва сдерживая накатившие слёзы. Маленький мальчик внутри меня отчаянно топает ножками и кричит, чтобы любимая Ната никуда не уезжала, никуда не пропадала и не исчезала, как мама. Но я, как взрослый, не имею права отдавать контроль в его ручки. — Иди сюда, — мягко зовёт она меня, обнявшись и с Бо. Я грустно улыбаюсь и шагаю ближе. Обнимаю сестру за её хрупкие плечи, вцепляясь пальцами в ткань кофты, стараясь удержать как можно дольше рядом с собой, запомнить запах её духов и цветочного шампуня для волос. Папа, словно поняв нас без слов, утаскивает Бо за журналами, оставляя нас наедине. — Всё будет хорошо, — шепчет Наташа мне в шею. — Тебе обязательно надо было выбирать университет так далеко? — бурчу я, наконец отлипия от её родных нежных рук. — С кем я обедать буду? — Посмотри на это как на возможность расширения кругозора, заведи новый друзей… — Не-е-ет. — Это одиннадцатый класс, может быть всё что угодно! — Этого я и боюсь. — Если что, просто звони по скайпу. Я сглатываю ком в горле и сквозь обиду продолжаю возражать: — Ты будешь ходить по барам и ресторанам, есть шаверму со своими питерскими друзьями и забудешь нас! — Я тебе обещаю, что никогда. Не буду. Есть. Шаверму, — кривляется Ната, и я все-таки не могу сдержать слабой улыбки. Она терпеть не может, когда шаурму называют шавермой. Смотрю на неё с щемящей нежностью и пытаюсь запомнить каждую мелкую морщинку у зелёных глаз, вытянутый нос с горбинкой, пухлые губы и совсем детские щёчки, за которые люблю тискать сестру в приступе нежности. — Я улетаю не навсегда, Антош. — Я знаю. Но боюсь тебя отпускать. — Мы не знали, какой лучше журнал тебе взять: про автомеханику или географию Востока, поэтому взяли все, но если хочешь… Ай, иди уже сюда! — притягивает папа её в крепкие объятия, целует в макушке, как в детстве, и через несколько минут нехотя отпускает, вручая купленные журналы. — Мне пора. — Береги себя, дочь. Ната отвечает солнечной улыбкой, взмахивает в последний раз ладонью и укатывает чемодан вслед за собой, к вагону, где её уже ждёт проводница. — Она обернётся? — тихо спрашивает Бо. Я мотаю головой, но, поняв, что та на меня не смотрит, с сожалением произношу: — Это не в её стиле. — А собаку теперь можно завести? — папа хмыкает: — Попытка хорошая, но нет.***
В день икс я подскакиваю за пол часа до будильника, быстро умываюсь и бегу в комнату, плюхаюсь за грязный туалетный столик. Когда папа его покупал, чуть ли не светился от счастья, что его сынок-омега сам захотел наводить на лице и растрёпанных волнушках красоту. Конечно, строго перед этим обозначил дозволенные в макияже границы, и несколько дней караулил у двери в комнату, чтобы убедиться в договорённости, пока не понял, что я, кроме уходовой косметики и геля для бровей с лёгким оттеночным бальзамом для губ, ничего не использую. Но яркий макияж не про меня - повезло родиться натуралом (в смысле тип внешности у меня такой, а не то, что вы там подумали!) Над одеждой долго не думаю и наряжаюсь в тоталблэк: натягиваю чёрную водолазку и обычные чёрные брюки на высокой посадке, перехватываю их ремешком и, взглянув на прогноз погоды, все-таки накидываю на плечи белую рубашку. Укладываю волосы легкой волной набок, подкрашиваю губы и выскакиваю из дома, взглянув на стрелки часов. Бо с папой уже поджидают меня у парковки и встречают бодрыми: — Доброе утро! — Добрым оно будет, если он не угробит меня по дороге в школу! Я лишь закатываю глаза — нет настроения спорить с малявкой, и уже направляюсь к машине, когда папа, немного виновато улыбнувшись, тормозит меня и впихивает в руки традиционную меловую досочку с надписью «11». Бо уже держит в руках свою «шестерку», и я, хмыкнув, послушно встаю рядом с ней. Папа достаёт мамин фотоаппарат, которым когда-то она делала эти дурацкие фотки, и направляет прицел точно на нас: — Ну же, Антош, улыбнись! У меня нет сил спорить, я слабо приподнимаю уголки губ, Бо кривляется, и «птичка» наконец вылетает из камеры. — Не могу поверить, что вы уже одиннадцатый и шестой класс. Недавно я вас за ручку в первый вел, а теперь… — Ну па-а-п… — завывает Бо, а тот и рад: — Ну всё, всё, езжайте, мне тоже пора. Осторожнее за рулём, и… Прекрасно выглядишь, Антон Андреевич, — подмигивает он и запрыгивает в свой BMW, уносясь на работу, а я поворачиваюсь к сестре, молча приняв комплимент: — Готова? — Сейчас! — она уносится в дом со скоростью электровеника, а возвращается уже с защитным шлемом на голове и шкодливой улыбочкой без двух зубов: — Теперь точно да! Опять закатываю глаза, даже сбиваясь с мысленного счётчика закатывания глаз, и нажимаю на кнопку разблокировки кровавой малышки, впуская мелкий ураган на переднее сиденье и в зону своей ответственности.***
Школа встречает торжественной музыкой, разноцветными воздушными шариками и плакатами второклашек «Добро пожаловать!». Бо сразу улетает на свой этаж для средней школы, а я плетусь по длинному коридору, забитому старшеклассниками чуть ли не до потолка. Учебное заведение, в которое меня пристроил мой уважаемый папа ещё одиннадцать лет назад, из пяти этажей, тысячи учеников и четырех параллелей для каждого класса. Представляете, сколько людей каждое утро толпится в раздевалке? Миную первый этаж, второй и заскакиваю на третий, чтобы забежать в туалет, но натыкаюсь на угрюмую рожицу друга и торможу в растерянности. Мне… поздороваться с ним? Окликнуть или просто пройти мимо? Не знаю, что бы я сделал, но Герасим поднимает тяжёлый взгляд точно на меня и я неуверенно взмахиваю ладонью: — Привет?.. — Привет, — одними губами отвечает он и проходит мимо меня бледный, как стена. Тихо шагаю дальше, но беспокойно сворачиваю голову, провожая его взглядом. Бедный мальчик… Делаю шаг, второй, и врезаюсь во что-то мелкое и громко пищащее: — Ау! — Твою мать… — хочу было извиниться, но быстро затыкаюсь, как только возвращаюсь в реальность и вижу перед собой перекошенное лицо знакомой мне мымры. — Извиниться не хочешь? — наигранно мило спрашивает она, а я спокойно пожимаю плечами: — Прости, я был невнимателен. — О, так это ты? — растягивается в примерзкой улыбке Алла, словно только сейчас определив, кто перед ней. А мне и глаз не надо — от неё так пасёт её сладкими духами, что дышит ими наверняка не только вся школа, но и столовая. Раньше мы были «подружками», но из-за ее популярности и моей непопулярности в младших классах теперь это совершенно не так. — Классные ботиночки, — я опускаю глаза на свои грубые ботинки на невысоком каблуке, надетые в спешке вместо любимых конверсов. — Благодарю вас за службу, — поднеся сомкнутые пальцы к виску, она отводит руку в сторону, как бы «отдавая честь». Я морщусь: — Они винтажные, в интернете нашёл. — Они потрясные, — раздаётся бархатистый голос позади меня, и на мои напряжённые плечи падает изящная рука. — Не все знают, с чем их сочетать, а Антон их круто обыграл. А ты, сестрёнка, наверное, хорошо, что решила не рисковать и надела эти… — презрительный взгляд подруги скользит по Аллочке и останавливается на её обуви, — …уги. Закусываю губу, чтобы не рассмеяться в голос, и одобрительно улыбаюсь очаровательной девчонке рядом со мной. Ира, Ирусик, сестра мымры — мой лучший друг, единственный друг во всей этой огромной темнице. — Отвали, — огрызается жертва маркетинга. — Ты вообще то в курсе, что у меня ноги все время мёрзнут… Высокий брюнет в чёрных зауженных на крепких бедрах джинсах и обычной белой футболке, неслышно подкравшись к ней со спины, обнимает девушку за плечи, улыбнувшись то ли нам троим, то ли ей одной: — Привет. — Ой, привет! — превращается она в белую невинную овечу, словно по щелчку пальцев. — Как ты? — Хорошо, а ты? — Тоже. Дальше я не слушаю их пустую болтовню, но взгляд непроизвольно то и дело мечется к знакомому парню, что, почему-то, смотрит мне прямо в глаза, словно разговаривает со мной, а не своей девушкой. Я неловко улыбаюсь, а живое напоминание о моих чувствах все стоит и лупит шкодливыми голубыми глазами в мою сторону так, словно знает, о чём я молчу напару с тайной коробочкой. Бутылочка. Седьмой класс. Первая настоящая вечеринка. И кучка взболомошенных подростков в запертой комнатке. Аллочка уже тогда пускала слюни на Арсюшу из седьмого «б», и об этом знала, кажется, половина школы, если не вся. Тот не отставал, и уже к моменту, когда все уселись в круг и взяли пустую бытолчку из-под газировки, я точно знал, что они с подругой поцелуются. Но стекляшка в моих руках закрутилась неправильно. Остановилась точно на Арсении, альфе со смолянистой копной волос и очаровательной улыбкой, и я в ужасе распахнул глаза. — Я могу ещё раз, — выдавил я из себя, обернувшись на сжавшую в гневе губы Аллочку. Но Арсений широко заулыбался. Бросил тогда что-то вроде: «Это же всего лишь игра», и, уперевшись руками в ковёр у моих колен, потянулся к моему лицу. А я зажмурил глаза так крепко, как будто собирался целовать склизкую жабу, а не симпатичного альфу, смазанно чмокнул его в подставленные губы и отпрянул назад. Пообещал себе никогда не вспоминать тот поцелуй, но… Но вскоре он стал вторым парнем, которому я не отправил своё любовное письмо. — …я просто сделала комплимент Антону и его военным боти-и-иночкам, — просюсюкивается Аллочка, ухватившись мерзкими ручонками за кисти парня, и круто разворачивается, жёстко отдавая приказ «собачонке»: — Идём, нам надо ещё кое с кем поздороваться. Пока-а. — Что? И скрывается за спинами десятков учеников, пока Арсений, обернувшись на неё, устало взмахивает руками и зачем-то оправдывается, смотря прямо на меня: — Она на диете, не пьёт кофе. Мне кажется, у неё ломка. — Может, у неё просто химический дисбаланс? — подхватываю я, неловко рассмеявшись. Арсений ничего не отвечает. И, мазнув по мне быстрым оценивающим взглядом, задержавшемся на королях сегодняшней вечеринки, уходит вслед за своей подружкой, так ничего и не сказав. — Они правда потрясные? — с сомнениям оглядываю обувь. Ира, широко улыбнувшись, разворачивает нас своей рукой на моих плечах и утаскивает в наш кабинет, так и не дав мне забежать в туалет: — Никогда не задавай этих вопросов, будь крутым! Я бы не позволила своей сестре плохо о тебе говорить. Будь в себе уверенным! — Окей, спасибо, Мастер-по— поднятию-низкой-самооценки-невинных-мальчиков, Вы как всегда правы. — Я знаю, Ан. Купишь мне за это маковую бомбу. — Ещё чего?***
Время летит со скоростью домашней курицы. То есть, совсем не летит, а тянется, как резина! Два первых урока с классной руководительницей мы проводим на общем вайбе «давайте вы позанимаетесь своими делами, а я своими», последующие три в стиле «как провели лето? Рассказывайте!», а перед шестым, на большой перемене, я сваливаю в столовую, чтобы закинуть хоть что-то в урчащий китом желудок. Но в огромном зале с кучей лавок и столиков я не нахожу свободного места — все разбились по компашкам и трындят на всё помещение вместо того, чтобы есть. Даже мымра здесь. Сидит вместе с шумной компанией, болтает со своим парнем и передаёт ему поцелуем какую-то очередную диетическую фигню. Бррр. Какая мерзость! Изо рта в рот получается микроб, не слышали? Я раздражённо фыркаю и силой отвожу взгляд от этого безобразия. Почему Арсений вообще с ней встречается? Реально запал? Или прикидывается, чтобы та его не придушила в порыве злости? Не выдерживаю давящего шума со всех сторон и, купив в буфете упаковку свежих ломтиков морковки, выхожу прочь. Заглядываю в библиотеку, но и там собравшиеся любители тишины не дают мне поесть, молча показав на табличку «без еды». Ну и пошли они к чертям! Прикладываю пропуск к выходу на спортивную площадку, прохожу несколько метров и останавливаюсь у любимого места — болельских трибун. Раньше мы с Герой каждое лето здесь зависали. Играли в карты со старшеклашками, гоняли мяч по футбольной площадке, приносили любимые книги и фонарики и читали вместе, как только на город опускались сумерки. Оглядываю деревянные лавочки-ступени и замечаю сгорбленную фигуру друга над книжкой. Наверное, вновь какая-то антиутопия. В ушах проводные наушники, но моё появление он замечает сразу же, а я, потеряв шанс сбежать, подхожу ближе: — Это место занятно? — неуверенно спрашиваю я. — Да, — хрипит Матвеев, подняв на меня острый, режущий взгляд, но когда я, жалостливо поджав губы, спешу уйти, глушит все внутренние сирены. — Оно… твоё.
