Всем парням, которых я любил(а)

      Дыхание замирает от давно забытого чувства, и я, вернувшись, лишь благодарно киваю, боясь вымолвить хоть слово, осторожно усаживаясь рядом. Парень закрывает книгу, убирает провода в карман тёмных джинс и, соединив ладони вместе, уперевшись локтями в колени, спрашивает:       — Мне интересно, ты знал? — жалость в моих поджатых искусанных губах и опущенных за ресницами глаз он считывает, как и всегда, за пару секунд, тут же поджимая губы: — Я думал, вы говорите обо всём.       — Она мне не рассказывала, — сиплю я, но вразрез моим ожиданиям, Матвеев резко поворачивает голову ко мне, впиваясь внимательными глазищами в моё бледное лицо, и, неловко растрепав упавшую на лоб чёлку, хрипит:       — А у нас с тобой всё... норм? Мы можем болтать, зависать…       — Фу-у, не говори так! — сердце валится в самый низ, туда, где раньше я не чувствовал дна, ладони взбудоражено скользят по ткани брюк, но, кажется, я даже не задумываюсь над ответом — глаза застелает пеленой слёз, облегчения. Стараюсь перебороть желание запищать от радости: всё потихоньку возвращается на свои места. Я, Герасим и наша крепкая дружба. И больше никого. Только моё вырывающиеся из-под одежды сердце, больные фантазии и глупое, детское чувство собственничества. И если эти дурацкие чувства я могу запихать себе далеко в задницу, то нашу дружбу — нет.       — У нас всё норм, — с облегчением выдыхаю я, вцепившись пальцами в скамейку так, что она вот-вот переломится от переизбытка моих эмоций, и лицо парня принимает более дружелюбный вид:       — Ладно, — мягко улыбается он, прищурившись, но я с трудом верю искренности его улыбки.       Знаю, как тяжело ему сейчас на душе. Знаю, сколько отпало от него самого вместе с уездом Наты. Потому что сам потерял столько же. Но… мы грустим потому, что были счастливы быть рядом с любимой длинноволосой девчонкой, зачеркивать вместе с ней дни на календаре и слушать ее нудные нотации о вреде чипсов и сухариков. Так значит и грустить мы должны по-счастливому, а не по-грустному.       Осознание такой простой истины словно сбрасывает огромный камень с моих плеч и я улыбаюсь гораздо легче и проще, нежели пару минут назад:       — Ладно. Морковь хочешь?       — Давай.       Может, это и по тому, что у меня снова есть Гера, и облегчение испарится через несколько часов, когда я вновь окажусь в пустой комнате сестры, но… какая разница? Я хочу жить здесь и сейчас, с этим чудаком. Знаю, о чём бы подумала моя старшенькая, прочитав мои мысли.       «Ты хочешь забрать его себе».       Нет, Ната. Как бы сильно я его не любил, как бы сильно не хотел оказаться на твоём месте и его объятиях, я с тобой никогда так не поступлю. Слышишь? Старшенькая: «Если папа будет переживать, почему я не отвечаю ему на пятый звонок за день, скажи ему, что я дрыхну». «Спасибо». 12:34       Не слышишь.

***

      Встречаю мелкую у выхода из школы измученный, с усталой миной и недовольным взглядом. Учебный год только начался, а от меня уже на каждом углу требует знать, что хочу сдавать, кем хочу стать, куда хочу пойти, что хочу… Я всего лишь подросток, который хочет читать книжки, гулять с друзьями до ночи и завывать во весь голос любимые треки. Я не знаю, чего хочу в будущем, но и вы об этом знать не можете — это моё дело. Просто отвалите от меня, и все будут счастливы. От-ва-ли-те!       Бо жужит у меня под ухом всю недлинную дорогу до машины, восхищаясь огромной столовой, новыми одноклассниками, да вообще всем, что видит вокруг. Раньше она училась в другой школе, частной, а с этого года перевелась сюда — поближе ко мне. Я не рад, но и не расстроен — мне плевать, откуда её забирать, но то, что за ней не придется заезжать на другой конец города, явно входит в плюсы её перевода.       Пристегиваюсь, как только сажусь на водительское место, и поворачиваясь сказать Бо сделать то же самое, но:       — Серьёзно?       — Ну да, — мелкая спокойно надевает шлем для велосипеда на голову, застегивает замочек и переходит к ремню безопасности, не притащив разве что подушку для лучшей защиты.       Я вздыхаю и молча вставляю ключ зажигания. Поворачиваю его, заводя мотор, вжимаю педаль газа, дёргаю за ручник, сдавая назад, и… Испуганно торможу, услышав вопль позади своей малышки. Судорожно перевожу взгляд на зеркало заднего вида и чуть не бьюсь с размаху головой об руль, пальцы на котором сжимаю с такой силой, словно хочу его вырвать и больше никогда и никуда не сдвинуться с этого проклятого места.       — Как же хорошо, что я шлем надела! — ржёт Бо, не стесняясь.       Какой же позор!       По стеклу легонько стучат, но я боюсь даже повернуть голову. Страх разгоняет сердце до недопустимого ритма. Сейчас он меня прибьёт, а потом пойдёт и расскажет об этом ужасе всей школе!       Нажимаю на кнопку открытия окна, и чужое лицо тут же появляется аккурат возле моего:       — Привет.       — Привет.       — Как дела? — ласково спрашивает Арсений.       — Хорошо, — уверенно вру я, так и не повернув головы.       — Да? — наигранно удивляется он.       — Да… — нет!       — Знаешь, — уперев локоть в дверцу, тёплым голосом «взрослого» начинает альфа, — обычно, когда сдают назад, проверяют, нет ли людей сзади, чтобы не убить никого.       Я активно киваю, словно собачка на приборной панеле:       — Да, да… просто… ну… я пока не очень умею смотреть по зеркалам, — сдуваюсь я, словно шарик, хотя мои ярко красные щёки делают противоположное.       — Это точно, — снисходительно смеётся Арсений, издевательски вскидывая брови: — Скажи, а ты точно сможешь выехать с парковки?       — Да! — не выдержев накала внутри себя, резко вскрикиваю я, в добавок стукнув ладошкой по рулю, но тут же затихаю, потупив взгляд. Я же сейчас разревусь как малолетка! — Да, смогу, всё нормально, и… тебе сейчас лучше уйти.       — Ладно, как скажешь. Так, ты, — он обращается к Бо, — за главную. Хорошо?       — Ага, — широко улыбается малявка, и альфа, воздержавшись от прощанения с моим профилем, уходит.       А я закрываю окно и стискиваю задрожавшие от обиды губы. Почему именно он, а?!       — И кто это? — лыбясь, спрашивает малявка.       — Арсений Попов, — сдержав желание уткнуться в ладони и спрятаться от её любопытства, выдавливаю из себя я.       — Ну и чего мы ждём?       — Пока все машины уедут.       — Боже мой…

***

      Лёгкие горят, ноги на пределе, но я бегу наперегонки с осенним ветром до заветной черты финиша. Сил придаёт только прохладный утренний воздух и косые взгляды альф из параллели, с которой у нас сегодня совмещённый урок физкультуры.       — Как провел выходные? — пристраивается рядом запыхавшаяся Ира, смахивая пот со лба.       — Книгу дочитал, мне понравилось, — сквозь отдышку, выдавливаю из себя.       — Очередное эротическое чтиво?       — Мне нравится про чувства, — улыбаюсь я.       — Ну да, — ухмылка подруги говорит все сама за себя. — Не переживай, я тебя не осуждаю.       Только хочу сказать о том, что больше не выдерживаю и хочу тридцатисекундный привал, иначе свалюсь прямо на футбольное покрытие и откачивать меня будет вся школа, как сзади пристраивается третий лишний и преподносит его на блюдечке:       — Эй, давай с тобой поговорим? — Арсений зачем-то тоже бежит, только в джинсах и черной футболке, а не фирменных шортах и майке.       — Со мной? — удивлённо переспрашиваю я, сбавляя темп.       — Ага.       — Эй, слушай, это же тебя сестра бросила ради студентика? — присмотревшись к физиономии, запыханно перебивает Ира.       Арсений разводит руками, словно пойманный с поличным.       — А у тебя, смотрю, хвост вырос.       — Да, завитой такой… поросячий.       Мы наконец тормозим, по случаю судьбы как раз у уличного медпункта, и я бы с удовольствием сбежал в него за валерьяночкой, пока эти двое о чем-то лялякают, да только Попов опять словно чувствует, куда стремится моя душа и задница.       — А я хотел с Антоном поговорить. Наедине.       Ирин испепеляющий взгляд вперивается точно в переносицу парня, она раздумывает над решением долгие пять секунд, а потом машет на нас рукой и отходит в сторону.       — Но если что, я буду у медсестры. С мигренью, — Кузнецова предупреждающе смотрит на альфу, тот кивает на «отъебись», потом ласково на меня и движется неровной походкой в названном направлении, пока Арсений, мазнув по мне странным взглядом, говорит:       — Антон. Я хотел сказать, что мне очень… приятно, но этого никогда не будет.       — Ты… — я недоумённо пялюсь в его переносицу, — о чём?       — Ну, — складка пролегает меж его бровей, — насколько я помню, поцелуй был просто огонь, особенно учитывая, что мы были в седьмой классе. И здорово, что ты видишь в моих глазах океан, но у нас с Аллой сейчас…       Он всё говорит и говорит, а мои глаза застилает такая пелена, когда я вижу в его руке за спиной маленький конвертик с наклейками и моим подчерком, который объясняет всё, что он несёт, что кажется, я больше никогда не смогу видеть как прежде.       Откуда?.. Все вокруг резко темнеет, голова становится в несколько раз тяжелее чугуна. Секунда, две и я падаю без сознания, как мечтал сделать с самого начала урока.       Не знаю, сколько времени проходит, но, когда я распахиваю глаза, небо всё то же голубое, а глаза напротив — всё те же океаны. И нос-кнопка все тот же смешной, и ямочки на щеках, от которых сходят с ума наши девчонки, и тёмная, как смоль, чёлка набок те же самые.       — Ты как? — с замешательством спрашивает Арсений, явно не ожидая, что я так быстро паду «от его красоты».       — Что произошло? — вопросом на вопрос отвечаю я, чувствуя, как ноет спина. Кажется, сильно приложился…       — Обморок, — подтверждает парень.       — М, ясно… — безразлично мычу я, опускаю тяжёлые веки и хочу вновь провалиться во тьму, но Арсений упрямо выдёргивает меня из неё, мягко поднимая и сажая на задницу:       — Давай, одну руку, вторую… Вот так. Позвать кого-нибудь? Может, принести воды?       — Нет, я в норме, — потирая ноющий затылок, натягиваю на лицо слабую улыбку.       — Точно?       Я поднимаю замыленный взгляд на сидящего рядом альфу, собираясь отмахнуться, но словно в замедленной съёмке вижу не его прекрасное лицо, а как по склону спускается ещё одно моё письмо — номер пять, и не понимаю, как вырывается у меня совсем не мат:       — Боже мой…       — Что?       — Боже мой!       Времени, чтобы обдумать мои следующие действия нет, и вместо второго, но фальшивого обморока, я хватаю Арсения за шею обеими ладонями и мастерски укладываю на лопатки, впиваясь в распахнутые в немом шоке губы таким поцелуем, каким ни разу никого не целовал. Его руки машинально опускаются на мою талию, а я расширяю глаза до размера орбит, видя в ответ такие же и чувствуя, как его губы, сухие и горячие, сминаются под моими мягкими и дрожащими.       «Ты что творишь?» — читаю я в его глазах.       «Не знаю» — видит он в моих.       — Эй! А ну-ка прекратили! Беги ещё два круга! — прокуренным голосом орёт физрук с другого конца поля, и мы наконец рассасываемся. Я отлетаю от Арсения как ошпаренный, кидаю «спасибо» и, не дав ему, такому же охуевшему, как и я, вымолвить и слова, действительно бегу. Но не стометровку вокруг поля, а нафиг с этого гребаного места!       — Антон!       Но я и не думаю оборачиваться.       Нашли дебила. Если есть у двоих, значит, есть и у остальных.       Сбиваю всю дыхалку в ноль и влетаю в пустой туалет. Закрываюсь в последней кабинке, облокачиваюсь спиной о пластиковую перегородку и перевожу дыхание. Легкие горят, глаза мечаться в поиске ответов. Я не понимаю, что происходит!       — Антон! Ты тут?       Какого черта?!       — Нет!       Боже, какой же я тупой!       Под кабинку пролезает чужая загорелая рука, а за ней… угадайте что. Письмо!       Я честно больше не выдерживаю — хочу разреветься в полный голос и попросить у любимой сестры помощи, чтобы она пришла и спасла меня от свалившихся бед, но даже рассказать ей об этом не могу, ведь скрывал этот секрет от всех и в том числе от неё кучу лет!       Меня словно разделили до гола перед тремя здоровыми альфами, а я пытаюсь одеться обратно, да только какой смысл, если они уже увидели все, что хотели?       Стараюсь включить голову, но сердце в груди так сильно стучит и ладони скользят по стенам, спортивная форма липнет к потному телу, что даже язык во рту не ворочается — не могу и слова вымолвить в своё оправдание.       — Я не хочу давить на тебя, просто пришёл убедиться, что у тебя всё хорошо и… ещё вернуть письмо. Оно… довольно личное, — с заметным акцентом проговаривает номер три.       — Лукас… — нет у меня больше личного! — Я написал его много лет назад!       — После школьного бала, да? — быстро догадывается парень, а я, поняв, что смысла отпираться нет, с самым жалостливым видом выползаю из кабинки, натыкаясь на ещё один такой же напротив. — Мне тоже тогда было весело, — поддерживающе улыбается он, тут же закусывая губу: — Но я должен сказать тебе… ты же знал, что я… гей?       Нихуя себе, блять!       Не знал.       — Да, да… Знал. Конечно, я знал. Знал, — растерянно поддакиваю я, стараясь удерживать глаза и желание заорать от всего, что льётся сегодня от вселенной, в пределах их орбит, но, зуб даю, ещё один такой выкрутас и я не выдержу.       — Только не говори никому. Я не стыжусь этого, — добавляет он поспешно. — Моя мама знает, мой папа тоже типа знает… Просто… Это школа, — в унисон выдыхаем мы, понимая друга друга без слов, и меня даже немного отпускает — я не один в этом дерьме — да не надолго.       В этом то вся и проблема, чёрт возьми!

***

      Влетаю в комнату бешенным вихрем, распахиваю дверь гардеробной и бью по выключателю, задирая голову.       Её нет.