1881

Туман сегодня особенно густой. Плотный, смешанный со смогом. Кажется, его можно взять в ладонь и внести в дом странным газетно-серым цветком. Вечно юный доктор невозмутимо шагает через площадь. Прохожих у Ковент-Гарден немного — погода не та, — но даже так на него оборачиваются. Вглядываются в странный силуэт в плаще и шляпе. И крестятся при виде его спутника. Держащий дорожный фонарь юноша явно аристократ: одежда дорогая, хоть и немного старомодная. Но пугает прохожих не это. Неверный свет фонаря время от времени предательски выхватывает грубые швы, скрепляющие части плоти, из которых состоит его жалобно-красивое лицо. Убери жуткие чёрные стежки и мертвенную бледность — и будет живое воплощение сказочного принца. Доктор и его воскрешённый голем заканчивают шествие в ожидающем их за поворотом экипаже. Забираются туда и звонко хохочут от азарта и нервного напряжения. Теперь у Лондона есть тема для сплетен на неделю вперёд. А что? Раз уж Ковент-Гарден, пусть и не совсем добровольно, заплатил астрономическую цену за самую страшную легенду континента, надо соответствовать. *************************************** — Какого черта?! Он здесь откуда?! — граф буквально подпрыгивает на месте. Доктора он, разумеется, узнал. Но его спутник... — Боже... Неужели... Он белеет в цвет манишки на груди. Кто ж знал, что продавшийся тьме виконт на самом деле оживший мертвец! Лучший дуэлянт Парижа беспомощно оборачивается к спутнику. Вид у комиссара, конечно, ошарашенный, но какой-то иной, чем раньше. На лице читается что-то вроде печальной решимости. Он слегка кривится: — Мы должны поговорить с мадам де Шаньи. Если мы можем что-то сделать, то... — Хочешь спасти даму в беде? — граф пытается шутить, но получается по-детски испуганно. Жандарм только кривится: — Для начала надо узнать, нужно ли ей спасение. И вообще... Он встряхивает головой, отгоняя какие-то мысли: — Мертвец или нет, а изменять жене — не дело. Граф смеется нервно и коротко. Не над услышанным, а просто от сюрреалистичности происходящего. Но комиссар бросает на него очень оскорблённый взгляд и не разговаривает всю оставшуюся дорогу. **************************************** — Ты серьёзно?! Ты написал плохой финал?! — Кристина вскакивает, взметнув шлейфом сценического платья. Стискивает в пальцах исписанные листы и вихрем подлетает к невозмутимо уставившемуся куда-то сквозь стену Призраку: — Зачем?? Это же была величайшая романтическая история!! — А затем... — Эрик изламывает бровь и ухмыляется каким-то собственным мыслям, — что люди любят страдать. Любят плакать над чужим горем и чувствовать своё превосходство. — Да тебе же всегда было плевать на публику! Ты сам звал их плебсом и низкопробными обывателями! — бухтит прима, не желая сдавать позиции. Фантом наконец соизволяет поднять на неё взгляд и признаётся: — Когда облажался в двадцатипятикратном размере, приходится считаться со вкусами публики. Кристина шумно выдыхает и от досады лупит маэстро листами по макушке. Она вряд ли смогла бы выразить это словами, но где-то глубоко внутри выдыхает не с показной досадой, а с облегчением. Потому что ангелу музыки больше не нужны счастливые финалы в операх. Теперь искусство — это просто искусство. Оно может быть любым. Рауль появляется в дверях ровно в тот момент, когда партитура опускается на стянутую в хвост седину. — Любовь моя, чем бы господин Рьен тебя ни расстроил, я уверен, он не нарочно! — Кутёнок с полпинка переходит в режим аварийного причинения добра. Сияет самой солнечной улыбкой, подбегает поцеловать жену и приобнять обречённо, но уже привычно пережидающего шторм вселенской любви Фантома. И принимается тащить обоих на обед. — Что бы вас ни смутило, мои дорогие, мы совершенно точно всё решим за йоркширским пудингом и дичью. Спорить бессмысленно. Эту задачу король воров делегировал ему, будучи абсолютно уверен в успехе, пусть даже кутёнок не совсем понимает, почему. **************************************** За обедом подоспевшие граф и комиссар усиленно всматриваются в абсолютно живого и бодрого виконта и нервную от творческого ажиотажа Кристину и многозначительно переглядываются. Арсен с Эриком тоже переглядываются. Прима Opera Garnier время от времени косится на них — всё, мол, по плану. И только Рауль, как обычно, носится вокруг солнечным зайчиком, даже когда сидит за столом. Комиссар мысленно вздыхает, разрезая лосось. Вообще-то, это всё не его дело, но... От мысли, что вот это чудаковатое воплощение радости на самом деле мертвец, возвращённый из небытия сомнительными технологиями, становится не страшно, а... Не то грустно, не то больно. Потому что в этом мире тёплое и светлое не выживает. И ничего с этим не поделаешь. После обеда он осторожно, чтобы не напугать, но и не привлечь ненужного внимания, выныривает перед Кристиной из-за колонны. Внутренне она вздрагивает. Но актриса всегда сильнее. О чём бы их спутник ни решил поговорить, отвечать ему будет вечно юный доктор, не знающий сомнений, страха и жалости. — Простите мне мою дерзость, мадам де Шаньи... — он чуть кланяется — максимально учтиво, но что-то жандармское всё равно проскальзывает. Что-то, что Эрик так мастерски, только трагичней и изящней, изображает в роли Рьена. Что ж, графу должно понравиться. От последней мысли она внутренне заливается пакостным хихиканьем и едва не краснеет. — Просто знайте... Если вам что-то угрожает. Или вас что-то тревожит... Что бы то ни было... Знайте, вы всегда можете рассчитывать на меня. И на месье графа, разумеется, тоже. А смотрит-то как. Будто самому нож в сердце всадили. Пару секунд Кристина настойчиво вглядывается в почти ощутимо больные зелёные глаза. Увидит кто со стороны — решит, что прима поклонника отвергает. Вот только не о том речь — после истории с Рьеном в своём чутье она сомневаться перестала — совсем не о том. Однако пресечь причуды (Рауль их всех покусал, что ли?) непрошеных причинителей добра всё-таки надо. Она улыбается максимально вежливо, даже мягко. Но в глазах застывает безбрежная синева арктических льдов — взгляд доктора. Контраст улыбки и глаз пугает. И она это знает. — Благодарю, друг мой. Уверяю вас, что всё в порядке. Но я бесконечно ценю и вашу, и господина графа заботу. Что-то обречённо захлопывается в ведьминской зелени напротив. — Простите... — покорно соглашается комиссар. Неощутимо целует затянутую шёлковой перчаткой руку несравненной примы Opera Garnier, а теперь и Ковент-Гарден, и ускользает, вернее, выкатывается во внутренний двор театра. Поджидавший его за дверью граф не то забывает прятаться, не то даже и не собирается. Несется следом, помахав Кристине и на бегу выпалив что-то вроде: «Извинитемнесрочнонадозаним». Едва он скрывается за поворотом, воплощение пафоса и французской грации подхватывает юбки, пулей влетает в столовую и громким шёпотом верещит с совершенно неподобающим приме подростковым энтузиазмом, обращаясь к устроившемуся головой на плече короля воров Эрику: — Ангел! Бегом! Надо подслушать! Всё, как мы и ожидали! Призрак показушно закатывает глаза, неохотно встаёт и ухмыляется. Если кто и сможет услышать разговор во внутреннем дворе из любой точки, то это только он. *************************************** Побыть в одиночестве, как назло, не удаётся. Стоит только сесть на ступени и привалиться плечом к мрамору перил, как из театра выскакивает граф. Едва не пробегает мимо, разворачивается и, повертевшись по сторонам, усаживается рядом на ступеньку. Комиссар вжимается камень сильнее и мрачно чиркает спичкой, закуривая папиросу. — Мадам прима не согласилась, да? — граф звучит опечаленно, но совсем не удивлённо. Косится на спутника и утешительно похлопывает его по колену: — Это ничего. Мы всё равно что-нибудь придумаем. И вообще, командиру Рьену виднее. — Да при чём здесь это? — сквозь зубы шипит жандарм. Пришибленный аристократ озадаченно поворачивается к нему. Вид у комиссара, несмотря на дорогой наряд, сейчас совершенно убитый и уличный. Он кривится, как от зубной боли, и поясняет: — Она всё знает. Знает, что виконт изменяет ей с демоническим доктором. Но она смирилась. Я не знаю... Что здесь можно сделать?.. Даже если что-то и можно... Ей с этим придётся жить всю жизнь. Не так уж важно, с кем она останется. Овдовеет или уедет... Она будет это помнить, понимаешь? Он поворачивается к собеседнику с до странного больным выражением в ведьминской зелени. Даже до лучшего из дуэлянтов Парижа что-то доходит. Он вертится на месте и не придумывает ничего лучше, чем устроиться на корточках перед спутником и схватить за руки, заглядывая в глаза: — Тебе изменяли, да? Ты поэтому так хочешь помочь мадам? Чтобы доказать себе, что это не «как у всех»? Что есть те, кто это не одобряет и встанет на твою сторону? Я не буду смеяться, даю слово... Он нервно дёргается, зло тушит папиросу о мрамор. По скулам расползаются алые пятна стыда: — Не то чтоб изменяли... Она была из благородной, хоть и не самой богатой семьи, а я... Ну, сам знаешь... Между нами и не было ничего толком. Но я почему-то вбил себе в голову, что что-то изменится, если я получу должность и... Я — комиссар сюртэ. Она — супруга текстильного магната. Вот и всё. Это другой мир, понимаешь?.. — Прямо как командир Рьен... — убито шепчет граф, хлопая ресницами. Комиссар закатывает глаза, собираясь поджечь ещё папиросу, но вдруг подаётся вперёд и заключает его в чересчур крепкое объятие. Ещё и зачем-то гладит по тёмным, только чудом не разбавленным сединой волосам. Надо бы вырваться, но он так и не придумывает, что сказать, поэтому попросту молча сидит, пока из холла не раздаётся требовательный голос господина коллекционера, зовущий обоих получать новое задание. **************************************'' Повторная прогулка вечно юного доктора и его творения много времени не занимает. Требуется-то совсем чуть-чуть — мелькнуть под фонарями, когда благородная публика выходит из Ковент-Гарден, и исчезнуть в тумане набережной. Экипаж ждёт их у доков. Вообще-то идти сюда довольно опасно, но, когда самые лучшие в мире странные друзья где-то рядом в темноте, бояться нечего. Граф на месте возницы ёжится от неуютного ощущения. Везти отмеченного тьмой виконта и самого бессмертного некроманта в поместье де Шаньи — так себе удовольствие. Мадам осталась, как сказал стальной дьявол, в театре — репетировать до ночи. Как-то нехорошо это всё, но командиру виднее. Комиссар сидит рядом. Слегка прижимается плечом и молчит. Похоже, всё ещё думает про трагедию примы. Когда мост остаётся позади и начинается крытый инеем луг, граф слегка пихает спутника в бок: — Жутковато, да? Слушай, подержи поводья, я папиросу достану. Комиссар молча перехватывает кожаные ленты. Парижской дуэлянт лезет во внутренний карман, неудачно поворачивает подстреленную питомцев дьявола руку и шипит от боли. — Осторожней, бестолочь. Береги... — он вдруг осекается, перехватывает поводья одной рукой и довольно ловко извлекает свой (купленный графом) портсигар и спички. Раскуривает папиросу, отдаёт её спутнику и поджигает ещё одну. — Вот зачем ты постоянно лезешь в дуэли, а? — жандарм пытается звучать максимально осуждающе, но скрыть тревогу не удаётся, он даже сам это понимает. И, краем сознания порадовавшись, что в темноте можно краснеть от неловкости, не будучи пойманным, продолжает: — Я замаялся скрывать следы ваших сраных дуэлей. Знаешь, если хочешь быть комиссаром сюртэ, надо уметь скрывать то, что вы, заразы богатые, устраиваете. Но блять... Вы же там умираете. Тебя когда-нибудь убьют. Никакая удача не длится вечно. Граф ёрзает и нервно затягивается папиросой. Раньше он бы просто наорал на простолюдина и утешил себя тем, что только благородные джентльмены способны понять ценность чести. Но ощущение ледяного взгляда командира Рьена из воспоминаний не даёт раскрыть рот. Поэтому он растерянно мямлит: — Надо мной же смеяться будут, если я не... Как над де Шаньи до того как он меня подстрелил. Это... Социальная смерть... — Зато не физическая, — отрезает комиссар. На секунду замолкает, слишком внимательно вглядываясь в пустую дорогу. И не терпящим возражений тоном заявляет: — В следующий раз ты вызов прими, но сразу скажи мне. Дуэли запрещены законом. Твой противник замучается от сюртэ отбиваться. А нарушение протокола дуэли её отменит. Понимаешь, о чём я? Граф сопит почти растроганно: — Ты только обещай, что не вернёшься туда, ладно? У тебя же остались там связи. Мы всем заплатим. — В-смысле?.. — Ну, я же тебя нанял не на поездку... А вообще... Навсегда. Компаньоном. Ты же не уйдёшь обратно в свой сюртэ?! Тебе же там плохо!! Лучший дуэлянт Парижа почти орёт, хватая спутника за колено. Лошади дёргаются от неожиданности. Комиссар тоже. Из экипажа высовывается продавшийся тьме виконт и с улыбкой — даже оборачиваться не надо, чтобы понять, — верещит: — Не ссорьтесь, друзья! Мы вот-вот будем дома, поужинаем, и всё будет хорошо. Граф зачем-то кивает и издаёт подтверждающий звук. Комиссар сосредоточенно вцепляется в поводья, украдкой шмыгнув носом.