Глава IV. Час расплаты
18 апреля 2026 г., 14:47
На небе уже вышла луна, когда они разместились.
— Я не говорил, что ты лучший попутчик? — Аякс наклонил голову и сел рядом с Рагнвиндром у небольшого водоема.
— Каждый раз говоришь, — под разочарованный взгляд альфы, Дилюк поднялся почти сразу. — Мне просто повезло, что я могу сделать вот так, — в его руках заиграло пламя.
То самое, которое съедало древесину в костре, и то самое, которое последние минут пятнадцать грело крупные камни у воды. Рагнвиндр в такие моменты думал, что огонь не столь разрушителен, сколь полезен.
Вынимая всё из карманов, чтобы затем снять и положить одежду около воды, Дилюк ненадолго задержал амулет в руке, рассматривая его в тусклом свете луны.
— Что это? — встав и теперь заглядывая в ладонь, спросил заинтересованно Аякс.
— Безделушка, — откладывая в сумку цитрин, Дилюк выглядел озадаченным.
— От неё рябит, — Предвестник нахмурился, провожая взглядом странный камень, висящий на не менее странной верёвке. Вряд ли эта вещь принадлежала Дилюку.
— Разве? Я не чувствую, — напоследок посмотрев на переливающийся янтарем самоцвет, омега нахмурился.
«Рябит». Нечто похожее он ощущал уже сегодня. Возможно ли, что связано это было не с ним, а с проклятой вещью? Но странные сны он видел и ранее.
— Тебе обязательно и дальше глотать свои пилюли? — удивительно, что Аякс всё списал на подавители.
Усмехнувшись и ничего на это не ответив, Дилюк лишь потрепал его по голове, словно домашнего щеночка. Рыжие волосы, которых Рагнвиндр коснулся грубыми кончиками пальцев, были мягкими, как хлопок.
Он задумался.
А что, если он сходил с ума из-за таблеток и инъекций? Они имеют влияние на метку, а та, судя по всему, на них. Выгодного симбиоза от этого союза не получилось.
Рагнвиндр допускал, что даже без метки он всё равно терял бы рассудок из-за длительного пренебрежения здоровьем. Возможно, это были обычные побочные эффекты от использования подавителей. Логично было предположить, что после той роковой битвы его организм давал сбои, поскольку никто не вводил ему препараты, пока он находился без сознания. Тот факт, что возобновление их приема прошло гладко, ничего не гарантировал.
А почему его сводил с ума незнакомый альфа — тоже было довольно легко объяснить. Потому что за последние годы, а может, за всю жизнь, ему впервые удалось пережить такой яркий спектр эмоций, встретиться лицом к лицу со смертью. Сумасшествие или реальность всего увиденного нужно было доказать, что-то следовало вычеркнуть.
И, может, ему нужны совсем не подавители, а что-то вроде… более сильного успокоительного? Что-то, что его бы не ломало и не разрушало, а поддерживало. В общем, визит ко врачу откладывать было категорически нельзя. А то и к нескольким специалистам. Возможно, его тело и сознание подсказывали ему, что пора заканчивать со своими играми в альфу, даруя те ощущения во снах, которые им были утеряны. Быть может, это тоже была память, давно позабытые чувства и запахи — когда-то давно он мог их легко улавливать.
Отпрянув от смущенного Тартальи и затянув хвост повыше и потуже, Дилюк быстрыми и вымеренными движениями до гола разделся и, сложив вещи стопкой у воды, осторожно вошёл в неё. Сочтя температуру удовлетворительной, он, расправив плечи, с удовольствием окунулся, совсем не замечая, что цвет лица друга стал пунцовым.
У Аякса перехватило дыхание от удивления ещё на моменте сбрасывания одежды. Это выглядело естественно, словно змея избавлялась от кожи в период линьки, однако Предвестник, стремительно отворачиваясь, не мог не подумать, что это всё неправильно и даже в каком-то смысле неприемлемо. Не со стороны Дилюка, который даже не подозревал, как выглядит, а с его стороны. Для него, как для уважающего себя альфы, было чем-то диким смотреть на то, как раздевается омега. Разницу между ним и собой Аякс ощущал достаточно остро, после того как правда всплыла наружу. Он больше не мог смотреть на приятеля теми же глазами.
Если раньше он, возможно, и хотел разрушить границы между ними, то теперь, наоборот, возводил их сам, испугавшись. Пожалуй, Дилюк — единственный омега на памяти Аякса, от которого ему приходилось защищаться. В разных смыслах этого слова.
Поэтому вслед за ним Аякс тоже принялся раздеваться, сдавленно дыша от волнения и оттого запинаясь об собственную одежду. Он, смяв небрежно ткани, положил их в кучку около аккуратно сложенной Дилюком. Обратив на это внимание, альфа в очередной раз подумал, что ему не хватает навыков и воспитания. Хотя…
Заходя в остывающую воду, Предвестник оставил нижнее белье висеть на бедрах, потому что это правильно. Будто этим он мог спасти и свою честь, и честь того, кто об этом не берегся в данном случае совсем. Даже так альфа смущался, неловко прикрывая лицо плавающими рядом кувшинками и опуская мечущиеся глаза на травинки и порхающих светлячков. Ему было боязно от одной мысли, что омега начнет его рассматривать. И его даже слегка огорчало, что Дилюк совсем не стесняется оголяться в его присутствии. Даже теперь, когда между ними, как он надеялся, не осталось секретов.
Взглянув нервно на омегу, Аякс вдруг понял, что совсем напрасно опасался.
— О чём задумался? — спросил Предвестник, заметив, что ало-карие глаза уже несколько минут смотрели в одну точку.
Дилюк ответил не сразу, и могло показаться, что вымученно.
— Разве не смешно, что перед тем, как меня пометили, я подумал, что ужасно одинок? — смотря на воду, негромко и неспешно спросил вдруг он.
Аякс теперь тоже молча смотрел на воду, пытаясь проглотить слова, которые хотел сказать.
— Нет лица, нет имени, нет ничего, — хмыкнул омега, неверяще продолжив: — Это даже как-то нечестно. Моё лицо он видел от и до, когда бил, когда, вкусив собственное превосходство, победно возвысился надо мной. Он, теперь видя отметины на своем теле, по крайней мере может представить личность, которая ему это оставила, — вздохнув, Дилюк понял, что даже если то существо сегодня искало встречи с ним, то, вероятно, от безделья. Или потому, что было где-то рядом. Или этого на самом деле вовсе не было.
Рагнвиндр поделился этой мыслью с другом.
— Он может ненавидеть или злиться, представляя определенного человека. И вполне может, зная даже моё имя. Если бы захотел узнать — пожалуйста, наш бывший пленник и его соратник мог слышать его несколько раз, пока мы ехали вместе. Один вопрос — и его запрос удовлетворится. А дальше можно поспрашивать у знакомых каэнрийцев, уж большинство в курсе, что со мной не стоит иметь дело. При огромном желании он даже мог бы найти меня, — когда его голос стал тише, напряжение в атмосфере усилилось.
Да, в этом и было дело. То существо его не искало, а даже если бы нашло, то не потому, что очень захотело. Просто очередное совпадение в череде совпадений. Если эта тварь и искала сегодня встречи, то только затем, чтобы забрать амулет своего товарища. Либо украшение принадлежало и вовсе самому ему. А, скорее всего, ничего из этого не было правдой, всё это проделки больного рассудка. Но это не отменяло того факта, что альфа, пометивший его, совсем не искал никаких соприкосновений с ним. Это была неприятная реальность, всё, что озвучил сейчас Дилюк, служило неоспоримым доказательством.
— А зачем ему искать тебя? — нахмурил брови Аякс. Эта тема ему остро не нравилась, но раз Рагнвиндр решил о ней поговорить, то следовало быть внимательнее даже к тем вещам, которые хотелось проигнорировать.
— Не знаю. Чтобы убить? Но, получается, он не приложил к этому руку, решив, что я не стою его личного времени, — натянуто улыбнувшись, Дилюк прикоснулся к голове, словно та болела.
Тарталья уставился на омегу, во взгляде которого угадывалось огорчение.
— Ты придумываешь. Он просто боится. Или у него есть другие дела. К тому же, как вы с Джинн говорите, он здесь не живет, — он склонил голову набок, пытаясь понять, в чем могло быть ещё дело. — Может, он вообще в Монде был всего раз, когда вы встретились. И что ему до этой метки?
— Верно, на его жизнь это никак не влияет, — без всякой причины Дилюк надолго уставился на держащиеся на воде кувшинки, будто находя в них что-то интересное.
Аякс, прикрываясь ими, испытал новую волну смущения. Он понимал, что аристократ его не разглядывает, однако легче ему от этого не становилось.
— А ты хочешь влиять на его жизнь? — поняв, что вопрос заставил Дилюка думать несколько дольше, чем предполагалось, рыжеволосый быстро добавил: — И ты тоже можешь его ненавидеть. Необязательно знать его лицо.
— Это будто ненавидеть призрака, — вздохнув и отвернувшись и от кувшинок, и от друга, Дилюк переместил пальцы от волос к своему лицу, смывая прохладной водой следы усталости. Приятно. — Даже его образ почти стёрся из памяти, — прикрыв веки, совсем тихо прошептал он, надеясь, что лёгкий ветер унесёт прочь его слова и муки от них.
— Забыть, — отрешенно напомнил ему альфа, глядя на бледную спину и вымокшие алые волосы, прилипшие сейчас к ней. — Это ведь то, к чему ты и стремился, разве нет? Жить так, будто ничего не случилось, — произнёс немного раздраженно Тарталья.
Стремился — да, но надеялся ли на успех… Легко и просто забыть тем, кому забывать особо и нечего. Это понял Дилюк ещё в подростковые годы, сталкиваясь с горем на постоянной основе. Потеряв отца, потеряв когда-то пусть и бывшего, но возлюбленного. Потеряв друзей. Потеряв ту, благодаря чьим крыльям он и сам думал, что мог летать.
Он до сих пор не забыл, как отец умер страшной смертью у него на руках. Поэтому нет, что-то забывать не стоит. О чем-то нужно помнить всегда. Те, кто пережил горе, те, чья жизнь навсегда поделилась на «до» и «после», могли давать советы, сами им не следуя. Все так или иначе подвержены прошлому. Но зацикливаться на этом?.. Дилюк как-то уже зациклился, долго странствуя и вернувшись в Монд, чтобы впоследствии снова столкнуться с чем-то, что оставило отпечаток. В прямом смысле слова. Жить так, будто ничего не произошло, особенно в связи с последними новостями, было не просто неосторожно, но и невозможно.
Но ничего не из этого, конечно же, омега не озвучил.
— Ты прав, — охотно поддержал его Дилюк, приободрившись, и, проплыв пару метров, поставил ладони на берег, подтягиваясь и поднимаясь. — Пойду разделывать дичь. Ты со мной? — когда он уже полностью залез на сушу, то посмотрел сверху вниз на друга, лицо которого наполовину было погружено в воду.
— Н-нет, я ещё не вымылся, весь в грязи, чёрт возьми. Где и замарался… — Тарталья отвернулся, усиленно начав тереть свои плечи водой до красноты. — Ты иди, я скоро.
— Как тебя вообще на службу взяли с такой скоростью? — по-доброму бурча, Дилюк снова повернулся к нему спиной.
Обсохнув у костра и устроившись под выступом невысокой горы, они изредка перекидывались ничего незначащими фразами. И тем не менее каждому из них было комфортно.
Уже поужинав, рыжеволосый прилёг набок рядом с Рагнвиндром, сидящим на расстеленной накидке.
Дилюк хотел и собирался посетить те места, которые видел то ли во сне, то ли в видении. Память могла сыграть с ним злую шутку и поместить в знакомые места такие же знакомые фигуры. Утром он бы не успел этим заняться, поскольку у него уже были планы. Не менее важные, так как временить с визитом ко врачу было бы просто опасно.
— Завтра вставать рано, даже не думай, что сможешь проваляться до обеда, — нравоучительно, но вместе с тем благосклонно сказал аристократ, недалеко отходя под недовольный взгляд альфы и ложась на свой подготовленный спальник.
— Мне, вообще-то, тоже надо к рассвету быть уже на службе, — деловито и гордо ответил ему альфа. — А ты что, куда-то торопишься?
— Обещал с Альбедо съездить за ингредиентами до Ли Юэ. Мне всё равно туда надо, из попутчиков он самый приятный компаньон, — скрывая зевок, Дилюк уже пребывал в полудреме.
— Жаль, что не могу с вами, — Аяксу теперь искренне казалось, что его долг оберегать омегу.
— Опять зачистка? — голос аристократа был сонным, поэтому Предвестник не хотел вынуждать его принимать участие в разговоре. Однако на вопрос ответить стоило, хоть тот и являлся дежурным.
— Да, а потом ещё пара заданий. Но сначала зачистить лагерь хиличурлов. Основали прямо на дороге, гады. Правда, по ней давно уже не ездили, опасно там появляться без охраны, — громко зевнув, Аякс и сам готов был провалиться в сон. Он уставал на заданиях, хоть и скрывал это.
— Что-то слышал об этом.
Дилюк заснул первым.
Ему снова снился непонятный сон, в черно-белых оттенках, однако Дилюк не назвал бы его видением или чем-то сродни. Он также не был мучительным, был совершенно не таким, как прежде. Рагнвиндр видел во сне руку. Почему та была протянута к нему — аристократ не понимал. Перед тем, как проснуться, он боязливо дотронулся своими пальцами до чужих. Странное, до боли знакомое чувство разбудило его.
Открыв глаза и пролежав несколько часов, Дилюк так и не смог прийти к пониманию, что это было за ощущение. Позабытое, но родное. Описать его было сложно и невозможно.
***
Выехав ранним утром из поместья вместе с попутчиками, Рагнвиндр какое-то время обдумывал свои планы, а после, когда глаза так и норовили сомкнуться, он не стал сопротивляться. На фоне ему чудилось, что он снова слышит приглушенную фразу на каэнрийском. Губами несколько раз повторив её, он так и провел почти всю дорогу в полудреме. Спустя некоторое время они доехали до постоялого двора «Ваншу», однако, доплатив и сменив кучера, Дилюк с попутчиками приняли решение здесь не останавливаться и продолжить путь. И даже так они видели то, о чём ранее только думали. Каэнрийцы и правда свободно передвигались по всей территории Ли Юэ, хоть и нечасто, но попадаясь на глаза, мозоля их. Некоторые были аристократу не знакомы, некоторых он помнил по битвам минувших лет. Также Рагнвиндр отметил уплотнившуюся охрану — миллелиты поддерживали относительный порядок в стране. На этот самый порядок, судя по увиденному, было брошено много сил, если не все. Одним из вечерних дней они прибыли в гавань Ли Юэ, соленый морской воздух приятно щекотал нос. Уже у самого въезда Дилюк приободрился. Выходя из экипажа, его сердце обливалось кровью при мысли, что совсем скоро он лично столкнется с тем, что ему казалось невозможным. Так и было. Шествуя по дороге и встречая по пути жителей Ли Юэ и каэнрийцев, внешне Дилюк оставался хладнокровен, несмотря на то, что его попутчики изрядно нервничали, ничем не пытаясь этого скрыть. Альбедо держался к нему ближе всего. Дилюк подавлял в себе все эмоции, понимая, что с каэнрийцами в Ли Юэ были и письменные, и условные договоренности, которые нельзя нарушать никому, — благодаря им теперь чужаки могли заходить в город, могли торговать в некоторых лавках и сбывать свой награбленный или честно добытый товар. Пока непонятно только, как это всё регулировалось. Нельзя было разводить драки или любые другие разборки на территории страны, только за её пределами. Наверняка чуть дальше от границ трупов теперь больше, чем обычно. Об этом следовало разузнать детальнее. Также аристократ знал, что на некоторых окраинах в Ли Юэ располагались зоны, так сказать, только для каэнрийцев. Они были небольшими, но всё же были. Что чувствовали местные, когда их территории заселили вчерашние враги? Когда им дали привилегии обычных граждан? Когда их детям приходилось играть на одной площадке с проклятыми? Когда собственная власть, которая до этого исправно защищала, встала не на твою сторону, а на сторону врага? Дилюка переполняли подобные мысли. И тем не менее Ли Юэ неплохо разжился на таком союзе — вот что понял он, даже не бывая на окраинах и в торговых точках. Что сюда только не ввозили, чего только не продавали, судя по тому, что волокли за собой эти мерзкие твари. — Как такое можно было допустить?.. Немыслимо, — послышался приглушенный голос Альбедо со спины, алхимик о чем-то переговаривался с другими попутчиками. Если раньше все они чувствовали себя здесь более-менее комфортно, то теперь они были похожи на рыбу, выброшенную ударной волной на сухой берег. Пока им ещё удавалось раскрывать рты, однако повлиять на что-то уже было невозможно. По крайней мере, не им, приезжим из Монда и имеющим, по сути, те же птичьи права здесь, как и народ из Каэнри’ах. Отличием служило разве что то, что с Мондом Ли Юэ давно уже не имел никаких конфликтов. — Пройдет время, и Ли Юэ вежливо «попросят» другие регионы об одолжении. Не трогать их милых новых жителей, — презрительно кто-то фыркнул. — Это страшно, — Альбедо, похоже, и правда не нравилось такое положение дел. Он был шокирован. Дилюк, грея уши о чужой разговор, принимать участие в нём не стремился. Иногда лучше просто промолчать. Он много странствовал в свои подростковые годы, видя и слыша то, от чего до сих пор ком вставал в горле. Действительно, как можно было допустить то, что происходило в Ли Юэ, спустя такой маленький промежуток времени? Бесчеловечно. — Здесь я вас покину, — обернувшись и посмотрев в зеленые, слегка встревоженные глаза алхимика и увидев в них согласие, Рагнвиндр повернулся в противоположную сторону. Всё-таки ехали они вместе, и совсем без единого слова покидать компаньона было невежливо. У Дилюка в Ли Юэ было арендовано небольшое помещение в самом центре, впрочем, ничего важного там не происходило и не находилось. На первый взгляд. Так, куцеватый склад и ответственный за него, порой продающий ненужные остатки. Причем сам Дилюк по документам приходился в этом месте никем, оно было его прикрытием. Хозяином склада был его знакомый, которого он отвез сюда пять лет назад. Иногда это доверенное лицо покупало что-то у здешних, иногда продавало, чаще подслушивало, просто находясь в удобном месте. Через это помещение проходило также много сделок у Дилюка, порой тайных. Сам аристократ не назвал бы эту точку торговой, однако, зайдя в неё, он с удивлением заметил, как его человек разговаривает с кем-то. Также была очередь. Темноволосый мужчина с небольшой сединой и аккуратно стриженной бородой разговаривал с покупателем, но быстро заметил прибывшего аристократа. Попрощавшись с клиентом, он не принял нового. — Мой заказ готов? — строго спросил у него Дилюк, подходя ближе. Чтобы не показаться подозрительным, ему только и оставалось, что строить из себя такого же покупателя. — Да, одну секунду, — радушно ответил ему мужчина, а после, доставая какой-то мешочек на стол, вдруг опечаленно произнёс: — Из списка только не положил одну вещь, совсем про неё забыл. Очень редко берут. Нужно поискать, извиняюсь, — он выглядел обеспокоенным реакцией клиента, сразу предложив решение: — Подождете здесь или пройдёте? Дилюк, ненадолго сместив задумчивый взгляд, снова посмотрел на мужчину, уже решительно. — Пожалуй, да. Вдруг присмотрю что-то ещё, — он слегка улыбнулся, сделав шаг навстречу. — Куда идти? — За мной, — тоже улыбнувшись, он обратился к посетителям. — Прошу прощения, сможете немного подождать? Те охотно закивали, понимая. Исчезнув из виду и поднявшись на второй этаж, ещё более невыразительный и скудный на метры, Дилюк расположился на небольшом диванчике. В комнате было прибрано, ни пылинки, чем аристократ остался доволен. — Я так рад, что вы в порядке, господин Рагнвиндр, — сразу же взволнованно сказал мужчина, как только закрылась за ними дверь. Альфред был из тех, кому Дилюк доверял беспрекословно. Во-первых, они оба мондштадтцы, во-вторых, он когда-то буквально спас этого человека, наняв и отправив его сюда. Вдали от города и трагедии, которая произошла в семье мужчины. Гибель дочери могла сломить его, однако с каждым новым годом, проведенным поодаль от родины и печальных событий, Альфред почти стал прежним. И Рагнвиндр хорошо читал благодарность в глазах этого человека. Вернуться бы тот просто не смог. Боль за дочь в нём была тихой, но глубокой. — Благодарю. Рассказывай. Подробно и обо всем. Довольно скоро поняв ситуацию в городе, Дилюк пришел к мнению, что в Ли Юэ ему действительно не помогут с его проблемой. Но об этом позже. Сейчас он, немного хмурясь, слушал о том, как менялись правила нахождения каэнрийцев на территории Ли Юэ. — Новые постановления? — переспросил аристократ, понимая, что законы будут меняться и дальше. — Каждую неделю обновляют, господин Рагнвиндр. — Никак новоприбывшие ведут себя неподобающе? — Дилюк выгнул бровь, положительный ответ его бы удовлетворил. — Не только они, — уклончиво сказал мужчина. В его глазах была тоска. Дальше он рассказывал о протестах местных и о том, что они ни к чему не привели. Была, как всегда, и другая сторона медали: некоторые жители вполне мирно сосуществовали с чужаками, но большинство только училось. Нин Гуан также собиралась организовать благотворительные программы, но пока, конечно, это было слишком рискованно. Она дожидалась момента, когда всё более-менее устаканится. Её уверенность в этом казалась абсурдной, а сам факт подобных программ — оскорбительным. Закончив с разговорами достаточно быстро, Рагнвиндр поднялся, не захотев останавливаться здесь на ночь. Спускаясь на этаж ниже, ему в спину раздалось: — Удачных покупок, господин, — провожая и прощаясь, Альфред вскоре возвратился к ожидающим клиентам. Дилюк, постояв немного у порога, двинулся в сторону гавани. Он размышлял о том, что только что услышал. И о том, что ходить к тем же врачам, у которых могли наблюдаться каэнрийцы, он не собирался. Хоть и не доказано, что их проклятье как-то может передаваться, кроме как генетически, всё равно было резко неприятно. Очень по многим причинам, но основная, как и у всех, всегда одна: каэнрийцы — не просто люди. Это люди, ответственные за вымирание собственной нации, но им всё мало. За два десятилетия они доказали, что не прочь унести с собой в могилу ещё и всех окружающих. Эти твари не раскаивались за воровство и убийства, а теперь им сделали роскошный подарок, впустив на свою территорию. Даже дышать с ними одним воздухом противно. Нет, Дилюк понимал, почему когда-то народ из Каэнри’ах был вынужден бежать и просить убежища, помощи. Вот только те не особо просили, больше требовали, а несогласных убирали. Мирные жители из дальней и проклятой страны, скорее всего, вымерли если не в первые дни катаклизма, то в первые годы. Остались те, кто был наиболее хитер и силен. Их даже людьми было бы неправильно называть. Также Дилюк понимал, что по-другому вряд ли тем удалось бы выжить. Мир не принимал их и отторгал, а жить хотелось. Боль и обида были направлены почему-то на Тейват, а не на собственную страну, из-за которой им и пришлось скитаться. Вот что особенно раздражало. Прогулка вышла длительной, но в гавани времена суток не имели большого значения, город продолжал жить, фонари не гасли до самого утра, а на улочках всегда было людно. Накинув капюшон на голову и блуждая, он вслушивался в разговоры, иногда до него долетала каэнрийская речь. Раньше она звучала для него отвратительно, непонятно и опасно, однако сейчас он улавливал приятные на слух нотки. Мог ли он здесь пересечься с тем, кого видел во снах? Думая об этом, омега пришел к мнению, что вряд ли тот незнакомец появлялся и здесь. По крайней мере, метка на шее оставалась бесстрастной на сменившийся регион. И когда ночь окончательно опустилась на Ли Юэ, а звуки вокруг почти стихли, Дилюк достиг подножья горы Тяньхэн. Он остановился у карет с лошадьми, собираясь отправиться снова в путь. На этот раз до Сумеру, чтобы встретиться со своим врачом. Поездка до жаркой и пустынной страны вышла крайне неудобной и исчерпывающей. Несмотря на то, что его попутчиком на этот раз была довольно скромная девушка, за несколько часов немногословной беседы стало понятно, что она каэнрийка. Зачем девушке было выезжать за пределы страны, в которой сейчас безопаснее всего, оставалось вопросом. Который Рагнвиндр не задал, потому что в нём это не вызывало интереса. И Дилюк назвал бы её другим словом — «канарейка». Ассоциативный ряд выстроился не без оснований — у неё имелись короткие светлые волосы, а сама она была одета в белое недлинное платье без рукавов, похожее чем-то на оперение. Её глаза были обычными, без особенного зрачка, присущего всем каэнрийцам. Возможно, она смешанных кровей. И так же предположительно, но вполне вероятно, она была девушкой, сбежавшей из борделя, потому что в других местах представительниц прекрасного пола из Каэнри’ах не видели. Их после катаклизма почти не осталось ввиду слабого и уязвимого здоровья. По этой же причине вымерли каэнрийские омеги, не выдержав разрушительной силы проклятия. Принято было считать, что размножались каэнрийцы посредством насилия над другими, причем о своем будущем потомстве они совсем не береглись, скорее всего, даже не зная, что у их противоестественной связи с иноземными девушками и омегами могли быть последствия. О детях смешанной крови говорили мало и всегда в негативном ключе, но такие разговоры имели место быть. И только Архонты знают, сколько изнасилованных и убитых людей было на счету тех, кто раньше считал себя выше богов. В общем, жители дальней страны, как всегда, выделились и тут своими отрицательными качествами, не походящими на человеческие. Узнав о происхождении попутчицы, аристократ не вышел из кареты только потому, что эта каэнрийка вряд ли участвовала в чем-то зверском и ужасном. Она была похожа на жертву и, судя по всему, ей и являлась. Причем её ущемляли со всех сторон. Даже среди своих ей не нашлось бы места. Там её растерзали бы похлеще, чем чужаки в борделе. Тем более сейчас, когда каэнрийцы тоже могли посещать не столь отдаленные места. Они бы не оставили в покое своих женщин, которые вместо смерти выбрали быть отданными врагу. Страшно представить, что с ней стало бы, останься она в Ли Юэ. Дилюк понемногу начинал видеть причину её скорой поездки оттуда, больше напоминающей бегство. Ну и ещё он не вышел из кареты, потому что выходить было просто некуда. Пешком добираться сквозь песок — крайне плохая идея. При желании он мог бы навредить ей и ехать дальше один в комфорте, так как формально они были уже не в Ли Юэ. Однако Дилюк не считал себя настолько подлым и мстительным, чтобы убивать самое слабое звено в сложившейся пищевой цепочке. В какой-то момент, поняв, что девушка настроена к нему хоть и боязливо, но вместе с тем вполне дружелюбно, он вдруг спросил её о фразе, которая ему не давала покоя. Листочка с собой не было, но он уже выучил правильную транскрипцию и перевод. Не ставя себе задачи, это вышло само собой. К его удивлению, фиолетовые глаза попутчицы стали вполне ясными, понимающими. — Это похоже на слова из колыбельной, — скорее всего, она пришла к этому мнению из-за подсказки, аристократ не скрывал предположений, что фраза выдернута из песни или стихотворения. — В Каэнри’ах няни часто пели её детям. Я сама была ребёнком, но из небогатой семьи, у нас не было нянь, поэтому названия я не помню и, может, даже не знаю, — она кротко улыбнулась. В её улыбке смешалась боль потери, ностальгия и грустная, покорная нежность. Похоже, она хотела сказать что-то ещё, но, встретив крайне колючий взгляд алых глаз, отказалась от этой идеи. — Благодарю, — лишь из вежливости сказал Рагнвиндр, пресекая своим видом все попытки каэнрийки на дальнейший разговор. Её слова показались ему забавными. Кому шептал или пел колыбельную тот каэнриец? И после такой колыбельной подразумевался сон? У Дилюка она вызывала только его отсутствие. На полпути девушка, торопливо попрощавшись, вышла. Дилюк сам по себе никогда не был брезгливым человеком, особенно после службы в Ордо Фавониус и дальнейших странствий, однако после нахождения в одной карете с каэнрийкой ему захотелось вымыться. Возможно, ещё и потому, что было очень жарко. Даже если эта канарейка с отрезанными, кровоточащими крыльями была безобидна и её жизнь состояла лишь из боли и испытаний, то омега не мог ей посочувствовать, ощущая за собой только презрение и тихий гнев от того, что она жива, а многие его знакомые — нет. Враг всегда остается врагом, стоит забыть об этом — и ты уже мёртв. Его путь до врача занимал много времени, оказавшись на нужном месте, Рагнвиндр сначала организовал себе место в небольшом городке, где поел, принял душ и после ожидал своего часа на визит к лекарю. Чем ближе тот был, тем сильнее омега нервничал. Как-то так вышло, что о метке он умолчал. Врач, внимательно слушая его, в любом случае довольным не выглядел. К тому же Дилюк сильно откладывал этот прием, поэтому обвинять доктора в чем-то было бы, как минимум, странно. Когда с разговорами и объяснениями было покончено и настало время осмотра, Рагнвиндр всё ещё думал, стоит ли говорить о метке и о том, что у него, возможно, голова не на месте из-за неё. Ощупывания, проводящиеся врачом, были заметно неприятнее, чем обычно. Специалист действовал ровно так же, как и всегда, однако омега поймал себя на мысли, что он к прикосновениям относился сегодня несколько чувствительнее. Когда дело дошло до кушетки, где пришлось позорно развести и задрать ноги, Дилюк, кроме привычного дискомфорта, и вовсе почувствовал боль. Его и раньше так осматривали, но никогда ещё ему не было именно больно, теперь становилось ещё очевиднее, что что-то с ним не так. Чем длительнее и скрупулезнее был осмотр, тем больше омега изводился, строя самые смелые и оттого досадные теории. Врач хмурился, чем добавлял морщин не только себе, но и аристократу, который тоже невольно начинал хмурить лоб и сжиматься, чем только препятствовал. Терпение почти иссякло, когда он, сидя уже напротив врача в одежде, получил без каких-либо объяснений целый список анализов, которые требовалось сдать немедленно. Провозившись с ними остаток дня и только к вечеру снова попав к врачу, у которого уже должны были быть готовые результаты на руках, Рагнвиндр окончательно поник. Держась на плаву только благодаря многолетней выдержке, он подумал, что этот визит стоил сильно дороже, чем он предполагал. Никогда он ещё не платил столько за плохие новости. На что-то хорошее он уже и не надеялся. Заключение врача сначала прозвучало громче грома, а последующие слова и рекомендации Дилюк уже почти не слышал, фразы доходили до его сознания медленно и тяжело. Покидая Сумеру, он выбрал на этот раз карету без попутчиков, захотев остаться в полном одиночестве.***
Находясь уже дома, Дилюк отменил добрую часть дел, зная, что мыслить здраво пока не может. Он рассчитывал, что ему в качестве лечения пропишут какие-нибудь сомнительные связи с альфами, многие омеги лечились именно так после приема подавителей. Но конкретно в его случае доктор строго-настрого сказал воздержаться от близости. А Дилюк её и не хотел ни с кем, однако из-за подобного запрета он чувствовал себя ещё более неполноценным и уязвимым. А это было правдой. То, чего он так опасался, оказалось теперь его реальностью. Метка действительно была ни при чем. Его тело и разум этими «видениями» пытались сказать только об одном — что он нездоров и ему нужна помощь. Все его гормональные ритмы были сбиты, репродуктивные органы в одночасье и держались в строю благодаря подавителям, и вымирали с каждой таблеткой. Он вмешался слишком поздно, чтобы можно было что-то изменить. Его вероятность стать родителем в дальнейшем примерно равна нулю. Утешало только то, что тот каэнриец не смог испортить то, что уже и так без него было испорчено. И бесплодие — не единственная проблема. Если всё оставить как есть, то, по словам врача, довольно быстро внутри него образуются кисты и опухоли, может произойти нагноение и прочие прелести, при упоминании которых омегу затошнило. Закончил доктор тем, что в таком случае придется всё «лишнее» вырезать, а некоторые репродуктивные органы удалить. Дилюк, слушая его тогда, был благодарен за то, что доктор не стал искать слов посложнее, выложив уродливую правду резко и с нажимом. Его задачей было сделать так, чтобы пациент не опустил окончательно руки, потому что это ещё совсем не конечная. Впереди ждала борьба за остатки здоровья и долгий путь реабилитации. Она, по словам врача, могла достигать многих лет и при этом крайне незначительно повышала процент на зачатие, потому что смысл лечения был в другом. Аристократ решил оставить мысли при себе, что сколько на ноль не умножай, всё равно он нулём и останется. Однако его взбодрило то, что произойти с ним ещё может. С подобными ужасами сталкиваться крайне не хотелось. Сошлись они на том, что нужно будет постепенно «слезть» с подавителей, заменяя их сопутствующими стимуляторами. Это послужило бы компромиссом над собственным телом: его в самостоятельную работу следовало запустить любым способом, желательно очень деликатно. Плавная подмена препаратов должна «разбудить» все процессы в организме, а стимуляторы и обезболивающие поддерживали бы это рабочее состояние. Не больше, не меньше. Врач предупредил его, что это всё равносильно тому, как если пытаться катить непригодную для перевозок телегу в гору, к тому же с ржавыми и помятыми колесами. Худо-бедно это получиться должно, но рассчитывать на то, что это пройдёт гладко и легко, не стоило. Всё, что ему обещали, — это то, что его ждет шаг в неизвестность. Феромоны, гормоны, инстинкты, возможность ложной течки — организм, отвыкший от всех этих состояний, обязательно будет в стрессе. Также Дилюк был предупрежден, что всё перечисленное могло сильно дать по мозгам. Следовало наблюдаться у кого-то, кто был бы близко. Поэтому врач, заканчивая прием, дал пациенту адреса хороших врачей из Ли Юэ. Как бы Дилюк не хотел, но сопротивляться не было смысла. Ехать в Сумеру каждый раз, когда станет дурно, нецелесообразно. Поэтому сейчас, сидя у себя в кабинете, Дилюк пытался мыслить рационально, взяв в пальцы перо. Он составлял завещание. На всякий случай. Из-за омежьих проблем, взятых под какой-никакой контроль, смерть ему не грозила, но она могла поджидать его где-нибудь в других местах. Так и вышло, что его преемником во всех документах фигурировал теперь Тарталья, Одиннадцатый Предвестник Фатуи, в действительности именуемый Аяксом. Которому абсолютно не следовало об этом пока знать. Не по причине того, что Дилюк боялся каких-то последующих действий и нечестных решений со стороны друга, нет. Он просто не хотел, чтобы у них с альфой состоялся о чем-то таком разговор. Не хотел, чтобы тот знал о его проблемах, не хотел, чтобы тот пускал свою жизнь на самотёк, тратя силы и время в поисках решения. Омега знал, что так всё и будет, поэтому лишнее внимание со стороны Предвестника ему было не нужно. И именно Аякс поймёт, почему ему досталось место в завещании, и он точно бы знал, что с этим делать. Альфа бы исполнил его волю и не оставил поместье и бизнес увядать. Это было эгоистично, но Дилюк знал, что Тарталья продолжит его дело, что в его руках поместье будет цвести и прислуга сохранит свои рабочие места. Если его ждала бы смерть, то новый хозяин сможет поддержать тот же уровень, что и он. Возможно, в будущем Аякс мог бы отдать поместье некоторым своим детям, чтобы оно жило и дальше. Просить о таком он не мог, но всё же надежда в нем тлела. Однако Дилюк не исключал и того, что ввиду опасной работы и сам Предвестник мог пасть, причем даже раньше него. В таком случае следовало пополнить список лиц в завещании, но пока омега остановился лишь на одном.***
Подмена препаратов обернулась для Дилюка то повышенной чувствительностью ко всему происходящему, то полным отсутствием каких-либо эмоций. Наверное, это было хорошим знаком, поэтому ни к каким врачам он больше не обращался. Многое теперь в нём вызывало сильное раздражение или даже ярость, а как-то вечером он впервые за долгое время ощутил слабое, но сексуальное желание. Только подумав о чем-то таком, его живот скрутило спазмом. Позже он уловил слабый запах от одной из служанок, тот не был бытовым. Не был приятным или неприятным, просто был. Тем же вечером он с восторгом и некоторым испугом понял, что начинает скверно, но всё же распознавать феромоны. Это значило также и то, что сам он тоже мог источать запах. На такой случай врач ему прописал специальные пластыри, служащие для его сокрытия. Но что делать с окружающими?.. Порой от феромонов Дилюка сильно тошнило, в прямом смысле до рвоты. Обязательно что-то хоть мало-мальски приятное заканчивалось тошнотой или болью. А то и всем вместе. Поскольку он не назвал бы своё состояние стабильным, то буквально заперся в своем поместье, понимая, что это всё временно. Нужно переждать. Теперь, находясь, по сути, в четырех стенах, он ощущал себя ещё более одиноким, чем когда-либо. Это чувство ранее было ему незнакомо. Одиночество выматывало, оно больше не было спасительным. Оно было тревожащим. При этом Дилюк не хотел ни отношений, ни чего-то ещё. Не хотел никого видеть, разве что, может быть, Аякса, однако тот постоянно был на заданиях, подолгу не появляясь в городе. Тоска добавляла тяжести в его взгляд. И разного рода мысли выбивали покой, вместо того, чтобы его давать. Голову он предпочитал занимать работой, значительно улучшив продажи в собственной таверне. Но даже это не радовало. Бывало, его продолжительные часы сопровождала рвота и прочие прелести. А после наступала нервозность, достигающая таких оборотов, что он постыдно грыз ногти, борясь с тревогой или навязчивыми идеями и мыслями. Иногда омега вспоминал каэнрийца и те странные мучительные сны. Колыбельную, которую так нигде и не обнаружил. Он также исследовал местность, которую видел, — та действительно существовала. Но к тому времени, когда Дилюк туда пришел, уже сложно было что-то интересное там найти. Дни текли тоскливо и вяло. Вкус жизни в какой-то момент напомнил вкус земли. Решение пришло само. Рыжая пушистая кошка как-то прибилась к нему во время прогулки. Ластясь к его ногам и смотря на него своими янтарными глазками, она вызывала разные эмоции и мысли. Раньше его сердце успокаивало другое животное. Теперь же он испытывал откровенные муки одиночества. И при этом Дилюк не был готов завести нового питомца, так как скорбел ещё по прошлому. Он бы назвал себя предателем за то, что за такое короткое время нашёл своей любимице замену. Открывая дверь в дом, кошка так и пролезла непрошенно в щель, приводя омегу в тупик. «Оставить её или нет?» Пока мысли Рагнвиндра по этому поводу блуждали от осени к середине зимы, кошка успешно освоилась в поместье «Рассвет». Выгонять её стало немыслимо, так как теперь это был и её дом тоже. Вскоре для слуг и самого аристократа прогулки с хвостатой помощницей по кличке «Кэтти» по заснеженным садам и лесам стали частью повседневной жизни. Но он всё равно продолжал испытывать муки одиночества, пусть теперь и почесывая вечерами морду пушистой Кэт. Под её громкое урчание ему нравилось засыпать. Мысли о проклятой метке посещали его голову всё реже, так как их сменили совсем другие, не менее тревожные и болезненные. Он нехотя снова и снова возвращался к своей личной трагедии, пополнившей и без того приличный список. Омега очень близко к сердцу воспринял свой неутешительный диагноз, пока не найдя путей для примирения с ним. Только теперь Дилюк понял, что детей, оказывается, хотел и очень, он чувствовал себя достаточно зрелым и даже вполне готовым для создания семьи. Наверное, получи он тогда от врача хорошие новости, а после ещё и письменное заверение, что метка никак не повлияет, он бы уже планировал беременность. И был бы занят куда более приятными проблемами. В Мондштадте на удивление сейчас было тихо, вопреки всем его ожиданиям. Так когда бы ещё?.. Лучше бы он этого всего не понимал и дальше. Потому что теперь ему было одинаково завидно смотреть и на тех, у кого дети были, и на других, которые искренне их не желали. Ни в одном из этих случаев он не наблюдал страданий от невозможности сделать то, что ты сделать хочешь. Чувство зависти вообще было ему чуждым. По крайней мере, раньше. Рагнвиндр знал, что это плохое и гнилое чувство, которое отрицательно сказывалось на личных качествах человека, но всё равно ничего не мог с собой поделать. И Дилюк хотел бы думать, что бренное тело лишило его всякого выбора, но это не выдерживало никакой критики. Он сделал свой выбор тогда, когда начал принимать подавители. Сожалеть, конечно, было уже поздно, но не испытывать за собой вины омега не мог. К тому же он теперь терялся, не зная, действительно ли решение прошлых лет было таким необходимым и правильным. Уже очень давно аристократ не катался на эмоциональных качелях и предпочел бы не знать, с какой силой они могут его бросать из стороны в сторону. Ему даже не с кем было поговорить о том, что его так беспокоило и изводило. Если бы только он мог доверить свои мысли кому-то ещё. Если бы мог открыто рассказать, что сейчас проходит сложный период реабилитации, что он как никогда нуждается в поддержке и банальном человеческом тепле. Если бы смог сознаться, как сильно его пугает завершение лечения — удачным то выдастся или нет. Если бы только ему было с кем разделить всю боль и все страхи, зная, что его не осудят, поймут, поддержат и успокоят… Он был бы счастлив даже без детей и без надлежащего здоровья. Но его привычный мир рушился, оставляя его под обломками в полном одиночестве. Которое он тоже когда-то выбрал сам. Если бы только он не закрылся после потери стольких дорогих ему людей, то был бы он в таком же положении, как и сейчас? Ничего изменить уже нельзя. Был поздний вечер такой же поздней зимы, когда Дилюк выехал из поместья в город, пытаясь скрыться от всех этих терзающих его рассуждений и чувств.***
Под её уставшими ногами хрустел снег — он мягкими хлопьями падал на дорожку, добавляя объема редким сугробам. Было почти безветренно. Предвестница, только что вернувшаяся с задания, обхватила букет цветов покрепче. Ей стоило больших усилий отыскать поблизости сесилии. Она почти дошла до нужного места, когда заметила стоящий к ней спиной женский силуэт. На него едва попадал свет от фонаря. Знакомая высокая прямая фигура, находящаяся у могил в столь позднее время, вызвала на губах кривую усмешку. — Как неожиданно, — цокнула языком Синьора, подходя ближе к Джинн Гуннхильдр. — Люди всё чаще приходят сюда, — холодно ответила Джинн, не поворачиваясь. — Это довольно популярное место. В последнее время. — О, не для всех, только для дураков и бездельников, — Предвестница, поравнявшись с магистром, посмотрела сверху вниз на могилу, возле которой та стояла. Могила была щедро припорошена снегом, Джинн не сделала ничего, чтобы это изменить, явно проведя здесь немало времени. Около надгробия также не было никаких цветов или других принятых в народе атрибутов — ничего, что говорило бы о том, что человек, похороненный здесь, был кем-то любим. — Но все здесь оставили часть себя, — Джинн плавно повернула на неё голову и посмотрела абсолютно бесстрастно. Если правительница что-то и оставила здесь, то этот предмет был её сердцем. Сердце же Предвестницы всегда кровоточило, служа напоминанием ей, что оно у неё всё-таки ещё есть. — А кто и не часть, — Синьора фыркнула, по привычке поправляя свою идеальную прическу. — Нас ждет та же участь, — сказав это, женщина посмотрела чуть дальше и с каким-то нездоровым удовлетворением отметила про себя, что место рядом с её любимым по-прежнему не было занято. Она рассчитывала на него, поэтому в её же интересах было уберечь как можно больше горожан, выкладываясь на миссиях по полной. — Не стоит торопить события, — будто читая мысли, строго подметила Гуннхильдр голосом, которым обычно отдавала приказы. — Мы живем не для того, чтобы стремиться увидеться с теми, кто нас покинул. Пусть и не по своей воле. — Это просто смешно, — Синьора, не выдержав, рассмеялась. Горько и звонко. Джинн не изменилась в лице, вновь повернувшись на могилу. — Уж не думаешь ли ты, что после смерти встретишься с кем-то, кто разделил участь Лизы Минчи? — тонкий голос Предвестницы звучал вызывающе, как и всё то, что та говорила. — Как ты себе это представляешь? Кто-то вроде нас и там, на той светлой стороне? Очень комично, не думала, что ты такая шутница, — она, иронично и зло хмыкнув, красноречиво посмотрела на собеседницу. — Каждый верит в то, во что верить хочет, — изумрудные и потерявшие всякий блеск глаза Джинн, как и прежде, застыли напротив могильной плиты, почти механически моргая раз в несколько секунд. — Это было бы просто несправедливо, — уже без всякого гонора выдохнула Синьора, оглядывая кладбище. — Марать своим образом что-то столь невинное. Вторгаться в рай, будучи всю жизнь для большинства адом. — По-твоему, никто из людей, принимающих сложные и непростые решения, не заслуживает прощения? — тихий голос Гуннхильдр не утратил твёрдости. — Во что же тогда веришь ты? — правительница плавно переместила взгляд на Предвестницу. Встретившись с ней глазами, Синьора ненадолго закатила свои. Джинн была похожа на статую, идеально вписываясь в антураж кладбища. — Не здесь, — сначала это было всем, что собиралась сказать Предвестница, опустив всякие детали. Однако кажущиеся бесцветными глаза, следящие за ней, её напрягали. Сомкнув накрашенные помадой губы и разомкнув, наемница неохотно продолжила. — В мире, где существуют такие боги, нет никакой веры в будущее где-то за гранью. Я верю, что встречусь с ним в другом месте и при других обстоятельствах, — в её тоне отчетливо прослеживалась тоска по человеку, которого она потеряла, как и горечь от осознания, что их последняя встреча была действительно последней. — Где мы будем другими людьми. Где за мной не будет кровавой дорожки из убийств и неверно принятых решений. В этом мире мой скитающийся образ навсегда умрет в голове и сердце того, кого я люблю. Меня там никто не ждёт, — она посмотрела смиренно на небо и поджала губы. — Но это только здесь. Поэтому я верю в то же, что и ты. Мы встретимся снова, но не здесь, — повторяя это, Синьора поморщилась, укоряя себя за откровенность. — Жить в нескольких разных вселенных — довольно претенциозная идея. У меня не такая богатая фантазия, — по сути признав всё сказанное Синьорой плодом воображения, Джинн при этом не пыталась как-то её задеть. В её безжалостной искренности почти всегда было больше равнодушия, чем жестокости. — Я ж не одновременно, — уже несерьезно откликнулась Предвестница, раздраженно вздыхая и всем своим видом показывая, что компания Гуннхильдр ей знатно наскучила. Джинн почти сразу ушла, наверняка считая, что и так здесь задержалась. В её волосах в свете фонаря Предвестница заметила седые волосы. Снова вздохнув, Синьора вернула потяжелевший взгляд на могильную плиту. Закрыв глаза и будто борясь с собой, она уже через пару секунд их открыла, сдавшись. — Стерва, — почти бесслышно негодовала в пустоту Предвестница, ловко вынимая при этом из своего букета стебли с бутонами. Нагнувшись и ладонью смахнув снег с плиты, она оставила примерно половину цветов Лизе Минчи. Лично она её не знала. Находясь ещё какое-то время на территории кладбища, вскоре ушла и она, не заметив приближающегося нового посетителя. Тот тоже совсем не заметил её. Их пути разминулись.***
Рагнвиндр, чьи шаги сегодня были неуверенными и шаткими, остановился у могил, находившихся немного поодаль от остальных. Никакая роскошь благородного камня, под которым находились давно погребенные, не могла вернуть тех, в ком Дилюк сегодня так нуждался. Он не приходил сюда уже очень давно, потому что это место возвращало его всегда в прошлое. Это пространство хранило память о людях, которых он любил. Память о детстве, когда мама, тепло ему улыбаясь, держала его на своих руках, память о том, как отец делал ей замечания по этому поводу, ворча, что сын уже достаточно взрослый для такого. А после сам брал его на руки, чтобы жена не утруждалась. Она не видела, зато видел Дилюк его улыбку. Как позже видел и то, как легкая материнская рука, с лаской расчесывающая его алые волосы, становилась всё слабее. Как чувствовал нежный целомудренный поцелуй в лоб и слышал слова, обещающие ему, что мама просто устала и завтра ей будет лучше. Это место хранило память не только о светлых и счастливых временах. Бледное лицо мёртвой матери даже спустя десятки лет оставалось плотно в памяти и вызывало горечь, желание отвернуться, чтобы не поддаться чувствам. Чтобы ненароком смахнуть выступившую влагу с ресниц. Воспоминания сменяли друг друга. Он помнил, как отец поддерживал его, радуясь и гордясь, когда он только стал рыцарем Ордо Фавониус. Все его успехи Крепус воспринимал как свои, всем знакомым рассказывая о достижениях сына. Дилюк помнил, как тот подарил ему птицу, ручного ястреба, который больше десяти лет будет кружить над его головой. Служа опять-таки живым воспоминанием. Дилюк также помнил, как отец, используя Глаз Порчи и защищая его в одной из поездок, пожертвовал своей жизнью ради него. Он помнил, как в его руках, истекая кровью и корчась от боли, умер и Крепус Рагнвиндр, от порчи превратившись там же в прах. Вынести всё это было сложно. Друзья старались помочь ему пережить боль утраты, но он был безутешен. Когда он уезжал тогда из Мондштадта, все они были ещё живы, провожая в путь и махая своими ладошками вслед. Они писали ему письма, ждали возвращения. С каждым годом писем становилось всё меньше, каждый раз, получая письмо, аристократ знал, что там будет упоминание о чьей-то смерти. Улыбка от писем сменилась на горечь. Когда он вернулся домой, то его никто не встретил, потому что уже некому было встречать. Он помнил, как познакомился со своей первой любовью, помнил те нежные юношеские чувства, которые сметали все мысли в кучу. Альфа, выделяясь заслугами в рыцарстве, пытался ухаживать за ним, а Дилюк, смущаясь, протягивал ему время от времени цветы, не зная, как ещё выразить свою симпатию. Теперь он даже их не принёс. Он помнил первый поцелуй и жаркие объятия, свою веру в то, что и ему тоже было уготовано место под солнцем. Его личное счастье смотрело на него так влюбленно и беспечно. Дилюк помнил ссору с альфой, которую, скорее всего, они бы пережили, будь у них больше времени. Боль от расставания была ничем по сравнению с той, которую омега испытал, глядя на его изуродованное тело. Которое тоже было в одной из могил на этом кладбище. Вся его жизнь находилась здесь, но о ней он так красочно вспоминал, лишь придя сюда. Все любимые люди были собраны в одном месте, таком тихом и спокойном. Окидывая потерянным взглядом всю площадь, он надрывно улыбнулся. Так, может, и хорошо, что он не приведет в мир никогда нового человека? Зато он никогда не будет сгибаться над его могилой так же, как сейчас перед могилой родителей. Смерть собственных детей он бы просто не пережил. Дилюк, чувствуя слабость, разрешил себе проявить её, сначала садясь у могилы, а после ложась в снег и, свернувшись клубком, прислоняя к ней голову. Слёзы — горячие, скатившиеся по холодным щекам и разбившиеся о могильную плиту, застилали глаза. Как бы он хотел верить, что родители сейчас рядом с ним. Как же он хотел почувствовать снова их любовь, обнять их. Снова быть маленьким ребёнком, залезающим на распростёртые руки матери. Он ужасно скучал по всем тем, кого потерял. Всхлипывая и срываясь на тихие бессильные рыдания, он ещё нескоро смог успокоиться. И даже когда грудь больше не вздымалась из-за судорожных вздохов, слёзы не прекращали литься. Только когда он выплакал их все, то поднялся, хлюпая носом и вынимая платок. Легче ему не стало, однако теперь в теле ощущался упадок сил. Пешком дойдя до поместья, Дилюк распустил ожидавших его слуг. На принятие ванны не было никаких ресурсов, он просто переоделся в ночную сорочку и, вколов себе стимулятор, прилег в постель. Когда ему почти удалось заснуть, на кровать прыгнула кошка, всячески привлекая к себе внимание. Довольно скоро стало понятно, что та хочет выйти на улицу. Вставая с постели и надевая лёгкую обувь с плащом, он спустился и открыл входную дверь, выпуская Кэт наружу. Дилюк так и остановился в дверях, вдыхая свежий воздух и прикрывая глаза. Повторяя имена всех известных ему богов и Архонтов, он молился. Жаловался им, обвинял их, в конце концов, просил дать ему сил. Хоть на что-то же божества должны быть способны. Однако совсем не боги отозвались на его отчаянный и полный боли зов. Он почти уже не был удивлен. Перед глазами встал знакомый силуэт каэнрийца, обдуваемый сильным ветром. Это не было сном, но не было также и реальностью. Дилюк знал, что находился дома, поэтому даже не испугался. Возможно, потому что его состояние было подавленным. Существо вдруг вытянуло к нему свою руку. Посмотрев на пальцы, облаченные в черную ткань перчатки, Рагнвиндр понял, что это всё было для него последней каплей. Не выдержав и зная, что никто его не услышит, омега заговорил. — Зачем?.. Я ненавижу и боюсь тебя, — обессиленно, но совсем без страха прошептал Дилюк, шатнувшись в сторону и прячась за волосами, крупными алыми прядками упавшими на часть лица. Пока он упирался взглядом в снег, то ничего не менялось и не происходило. Время замерло. Даже ветер перестал иметь звук. Дилюк неуверенно и даже затравленно поднял глаза, рука незнакомца всё ещё была протянута к нему. Существо не собиралось его трогать, жест был похож на попытку помочь встать тому, кто упал. Однако они оба стояли на ногах. — Я боюсь тебя, — повторил загнанно омега, отходя ещё на шаг. Дом не скрыл его. Существо заинтересованно сделало шаг вперед. — Я боюсь и не понимаю тебя, — говоря сам с собой, Дилюк опечаленно улыбнулся краешками губ. Дилюк не услышал — почувствовал. Будто существо его позвало. Требовательно, что совсем не шло с его рукой, протянутой для помощи. Зов повторился, кровь закипела, откликаясь. Тело само сдвинулось. Рагнвиндр, сжав челюсть, пытался сопротивляться, однако ноги его не слушались. Вынужденно встав рядом с существом, он с замиранием сердца смотрел, как собственные пальцы тянутся к незнакомцу. Робко коснувшись пальцами чужих, его накрыло странное чувство. Что-то схлопнулось, щелкнуло. На душе стало спокойно, то, что его мучило долгие месяцы, стало совсем неважным. Даже болезнь не ощущалась чем-то существенным. Чужие пальцы почти выпустили его из своих, однако Дилюк уже вполне сознательно попытался их поймать снова, чтобы вернуть себе спокойствие. Не вышло. Открыв помутневшие глаза, он смотрел ими только в лес. Там, в самой чаще… Да… За ним захлопнулась дверь. Через несколько метров упал с него и плащ. После потерялась поочередно в сугробах наспех надетая им обувь. Он шёл, не помня и не зная себя. В темноте тянулась к нему рука, облачённая в чёрную перчатку. Зазывно зовя за собой. Предлагая избавить от сомнений и боли, сделать одиночество не таким тяжким. Этот зов был таким приятным, естественным. Будто его могли забрать из этого бренного мира и перенести в другой. Рай на земле ещё никогда не был так близок. Дилюк даже не подумал сопротивляться, зачарованно следя за тем, как его дрожащие пальцы снова и снова пытаются достигнуть чужих. Это было похоже на игру, на догонялки. В какой-то момент омега понял, что каэнриец никуда не шёл, из них двоих двигался всё это время только он. Словно расстояние изначально было большим, поэтому он всё никак и не мог достигнуть незнакомца. Это обман. Снова. Остановился Дилюк резко, с испугом поняв, что враг решил действовать иначе. Раз в прошлый раз не получилось, то в этот каэнриец попытался сделать так, чтобы жертва пришла к нему сама. Хитрая и подлая кровожадная тварь! Обещающая защитить и спасти от всех бед, но скрывающая при этом, что беды страшнее неё самой в мире просто нет. Дилюк знал, что это дорога в один конец. Но тело не знало, беспрекословно отзываясь и ликуя от ощущений. Ему было в новинку такое знакомство с альфой, хоть и очень своеобразное. Все омежьи инстинкты обострились. Рагнвиндр глубоко вздохнул, весьма болезненно, вдруг начиная различать погоду. Ощущение было такое, будто он набрал в лёгкие ледяной воды, которая обжигала изнутри. Ему было ужасно холодно, словно он стоял нагим в мороз на улице. Спазм свёл лёгкие, но довольно скоро эта боль отступила, оставляя после себя лишь отголоски. Неприятные, но терпимые. Пытаясь окончательно прийти в себя, омега окоченевшими пальцами взялся за голову, с силой дергая за волосы, местами вырывая их с корнем и проклиная всё на свете. Он так надеялся, что всё ещё стоял у дома, а у его ног вилась кошка, просящая запустить её обратно. Вместо вернувшегося сознания он ощутил жар на шее и новую волну ощущений в теле. Метка запульсировала, реагируя на близость того, кто её поставил. Зов стал громче, ещё требовательнее, задевая те струны в организме омеги, о которых тот даже не подозревал. Будто это чудовище поняло, что теряет контроль над ситуацией. Тварь так же рьяно сопротивлялась отпускать его, как и Дилюк, пытающийся вырваться из её пут. Кровь отхлынула от щёк, когда он понял, что борьба с каэнрийцем происходила прямо сейчас. Всё повторялось. По всему телу шли импульсы, но Рагнвиндр понятия не имел, что бы это всё значило. Пытаясь заглушить зов альфы, Дилюк ладонями плотно закрыл уши и громко, утробно закричал, как загнанный зверь, после уловив эхо. Им он мог привлечь мутировавших каэнрийцев, хищных животных, прислужников Бездны или любых других недоброжелателей в лесу. Однако всем им он хотя бы мог противостоять, встретившись лицом к лицу. Метку на шее обожгло, омега инстинктивно переместил на неё ладонь, прижав к горячей коже. Она сводила его с ума, только теперь совсем по-другому. Всё было реальностью, не безумием, однако его сознание всё равно постепенно погружалось во мрак… Потому что сопротивлялось. Собственное тело отключало его, по-прежнему слыша зов и не смея ему перечить. Дилюк, задыхаясь от осознания, что снова проигрывает, наконец-то понял ещё и то, что их образовавшаяся связь с альфой жила только по своим законам. В них, очевидно, не было прописано, что альфа с омегой могут нанести друг другу смертельный вред. Омежьи инстинкты шли вразрез с инстинктами самосохранения. Первые говорили вторым, что именно там, глубоко в лесу, и есть настоящая защита от всех невзгод. У Дилюка в этой борьбе инстинктов не было права на собственный голос и тем более на какой-то выбор. Был ли он у альфы?.. Спустя несколько секунд сопротивления его пальцы расслабились, безвольно опустившись. Дальше мыслей не было никаких, как и сожалений. Только этот зов и бешеный адреналин в крови.***
Полумесяц возвышался над заснеженной чащей, когда, обессилев, на дрожащих от холода ногах он рухнул в снег. Босые ступни, кажущиеся сейчас обескровленными, увязли в нём, словно в болоте. Тонкая ночная сорочка зацепилась за ветви кустов рядом, нехотя отпустивших его из своих пут. Он, не ощущая ничего из этого, зачарованно уставился вперёд, бегло облизнув зубы. Где-то там, в самой гуще, нет, ещё дальше… Усердно царапая дальше пальцами снег, ломая ногти, он, подобно зверю, полз на коленях в самые дебри. В разгорячённой голове — звенящая пустота, и только сердце, бьющееся, как в агонии, заставляло его преодолевать метр за метром. Метку на шее, которую он так рьяно игнорировал на протяжении нескольких месяцев, припекало, теперь даже откровенно жгло. Она, словно встроенный компас, указывала ему направление, не позволяя отклоняться ни на дюйм. Её гулкий подчиняющий зов оказался сильнее любого здравого смысла. Всё или ничего. Это был очередной вызов, своеобразная жестокая шутка самой природы над ним. — Господин Рагнвиндр?.. — слабый и шокированный знакомый голос заставил замереть его на месте. Он, щурясь куда-то в темноту и поймав себя на проблеске каких-то пока еле уловимых сознательных мыслей, вдруг ощутил яркий отклик замёрзшего тела. Плечам было зябко, всего его окутывал жуткий холод. Стук собственных зубов эхом доносился до ушей. Пелена перед глазами начала рассеиваться, оставляя его теперь в таком же озадаченном состоянии, как и человека перед ним. Альбедо, их городской алхимик, держа в руке старую лампу и уставившись на него сверху, выглядел пораженным до глубины души. Кто из них выглядел подозрительнее этой ночью в лесу — оставалось ещё выяснить.
