Influence of instincts

      В Ли Юэ вовсю бушевало раннее, но уже жаркое лето.       Дилюк то и дело запускал ладонь во влажноватые волосы, его кончики пальцев подрагивали. Собираясь отправиться домой в один из следующих дней, ему пришло письмо. Неожиданная весточка от Аякса, который, как-то прознав, что он здесь, просил его задержаться. В его письмо было вложено приглашение на бал, который будет проходить в Нефритовом дворце Нин Гуан. Рагнвиндр ранее уже отклонил это приглашение, поступившее ему лично от Цисин, но теперь он был озадачен.       Это была бы их первая встреча с Предвестником после похорон Синьоры. К тому же Аякс прислал ему костюм, соответствующий тематике. Тема вечера — «бал-маскарад».       Решив об этом подумать более тщательно и не рубить с плеча, аристократ занимался весь день своими делами. Альбедо уже уехал, поэтому скрасить часы было не с кем.       Зайдя в лавку «Бубу», где ранее закупался медикаментами, Дилюк вдруг обнаружил там вместо привычной ему продавщицы мужчину. Светло-зеленые волосы, заплетенные в длинную косу, и очки выдавали в нём хозяина заведения. Сами по себе эти атрибуты, конечно, ничего не значили, но Дилюк знал по слухам, как выглядит этот человек. В памяти насчет него что-то ещё мелькало, но Рагнвиндр пока не мог вспомнить, что именно.       Заметив посетителя, мужчина доброжелательно улыбнулся и встал с места.       — Бай Чжу, — протянул свою руку он, узнав аристократа. В ином случае он бы, наверное, не представился так официально.       — Дилюк Рагнвиндр, — пожав руку, алые глаза выражали небольшой вопрос.       — Да, помню, — заметив на бледном лице дилемму, человек пояснил: — Я недавно вас видел на одном из вечеров от Нин Гуан.       — Я туда попал скорее случайно, — теперь всё складывалось, однако этого человека Дилюк там не заметил. Возможно, потому что был сосредоточен на совсем другом.       — Меня обязала работа, — совсем не удручённо сказал новый знакомый. — Я врач.       — Вот как, — Дилюк разрешил себе выглядеть удивленным, но он и так знал о профессии хозяина заведения. И тот, вроде бы, не только доктор, но ещё и сильный хилер. Такие ценились, как алмазы. — Напомните ещё раз, как вас?..       — Бай Чжу, — сунув руку в карман, он достал аккуратную пачку визитных карточек, одну из которых протянул тотчас аристократу.       Дилюк, припомнив это имя ещё и в списке от гинеколога, выглядел теперь более воодушевленно.       — Мне вас советовал один из моих врачей. Я к вам, к сожалению, не смог попасть, — совсем не жалуясь, а скорее даже слегка оправдываясь, проговорил Дилюк спокойным голосом.       — Вас могу принять и без записи, — внезапно предложил Бай Чжу. Его желто-янтарные глаза посмотрели на аристократа уже по-другому: оценивающе. Этот взгляд был знаком омеге, примерно также на него смотрели все лекари, пытаясь прикинуть по внешнему виду, какие могут быть проблемы.       Рагнвиндр пока не понимал, удача это была или нет. К своему новому гинекологу-репродуктологу он пока так и не попал, по большей части потому что не захотел. Он оттягивал момент приема, поскольку ничего хорошего на этих приемах ему не говорили. И осмотр всегда был болезненным, удручающим и неловким. А тут вариант нарисовался сам.       — Верю, что у вас она не имеет конца и края, — вежливо улыбаясь, почти отказал Дилюк.       — Благодарю, — улыбнулся ему в ответ доктор. Он производил впечатление более энергичного и дружелюбного человека, чем те, у кого был Дилюк в качестве пациента. — Вы сильно сейчас заняты?       — Настаиваете на приеме? — то была, конечно же, шутка.       Однако омега уже всерьез задумывался отложить некоторые дела, вдруг новый взгляд на его болезнь принесет свои плоды?       К тому же Бай Чжу, как хилер, мог быть куда полезнее тех, в ком нет необходимой энергии и кого свыше не наградили силами исцеления. Правда, по слухам, сам хозяин хижины «Бубу» отличался не самым крепким здоровьем.       Дилюк также слышал, что подобная терапия — непосредственно с силами хилера — более результативная, однако, вроде как, она применяется крайне редко. Почему-то. В общем, если ему её так никто и не назначит, возможно, в его случае она просто бессильна.       — Только если вы в нём нуждаетесь, — Бай Чжу, конечно же, не был настойчив. Только выразил желание помочь тому, кто на прием к нему попасть хотел, но так и не смог. Скорее всего, тут дело было не в деньгах. Возможно, в репутации.       — У меня очень деликатный вопрос, — словно предупреждал Дилюк, давая пути для отхода.       Конечно же, хорошего специалиста такими словами не напугать.       — С другими ко мне обращаются редко, — поправил очки мужчина, судя по всему, бета. Рагнвиндр не ощущал вокруг никаких запахов — только, может быть, ароматы лечебных мазей и трав. — Мой рабочий кабинет находится немного дальше лавки. Подождете? Я всё равно уже собирался уходить.       Таким образом, немного выждав времени, пока доктор передаст полномочия в своей лавке невысокой девушке, Дилюк уже сидел перед ним в кабинете, разглядывая грамоты и прочие заслуги этого человека перед общественностью. Тот, записывая в медицинской книжке данные нового пациента, задавал вопросы. Раздался очередной:       — Возраст?       — Двадцать семь, — под удивленное лицо врача Дилюк дополнил: — Недавно совсем исполнилось. До двадцати пяти принимал подавители…       Его рассказ никак не мог выйти кратким, Дилюк пытался рассказать всё в малейших деталях, даже не утаив в этот раз наличие метки. То, что он оказался омегой, не сильно удивило врача, наверное, он был даже готов к такому повороту.       Аристократ уже много раз проходил через сдачу анализов и прочие процедуры, однако так и не смог к ним привыкнуть. В этой клинике ему пока что нравилось, ненавязчивый медицинский персонал его не разглядывал, и почему-то Дилюк доверял этому месту. Бай Чжу ни разу не участвовал ни в каких скандалах, так с чего бы ему произойти в ситуации с ним?       Бай Чжу провозился с ним добрые часа три, и когда настало время переходить в смотровую, то Рагнвиндру дали время подготовиться.       Дилюк перед осмотром принял предложенный врачом душ и переоделся в белый хлопковый халат на голое тело и мягкие одноразовые тапочки. Как и все омеги, он очень тщательно следил за своей чистотой, хоть строение внутренних половых органов омег и было чем-то схожим с женским, но имело весомые различия. Если у женщин было два отверстия — одно для зачатия, другое для очищения организма, то у омег вход был только один. Это не значило, что они оплодотворялись через кишечник, просто тот был, так сказать, по соседству. Путь к утробе раскрывался по умолчанию в большинстве случаев, особенно когда омега был в течке или проявлял желание.       Всем известно, что омеги не могут одновременно заниматься сексом и очищаться, однако некоторые альфы всё равно к ним брезгливо относились по этой причине.       Были и плюсы, для адекватных людей они перекрывали все минусы — например, во время совокупления омега может испытывать приятные ощущения от стимуляции простаты и также множественные оргазмы при сокращении матки, если соитие заканчивается сцепкой и в нём участвует непосредственно альфа. На себе подобного Рагнвиндр не ощущал, но много про это слышал.       После осмотра, вытеревшись пелёнкой от специальной смазки, Дилюк переоделся обратно и перешёл снова в кабинет доктора.       Тот, что-то записывающий себе, скоро поднял голову и, поправив очки, улыбнулся. Его настроение было гораздо оптимистичнее, чем у других врачей. Но Дилюк не обманывался, зная, что его случай непростой.       — Вам повезло, — изрёк Бай Чжу, впрочем, складка между его бровей всё равно пролегла. Что наталкивало на мысли, что всё-таки хорошего было мало.       — Это теперь так называется? — пытаясь шутить, Рагнвиндр вздохнул.       — Вы не умираете, — серьезно на него посмотрел Бай Чжу.       Омега едва нахмурился.       — Этот и подобные препараты, которые вы принимали столь долгое время, не так просто запрещены, — пояснил ему доктор, деловито поправив очки, слегка съехавшие на переносицу. Он часто их трогал, причем, наверное, неосознанно. — Что, если я вам скажу, что омеги, принимающие на постоянной основе подавители, иногда ещё и в инъекционном виде, обычно не доживают до тридцати? Это в случае, если прием длится больше десяти лет. После пятнадцати лет приема доживают свой век только единицы.       Звучало, конечно, впечатляюще.       — Мне об этом не особо рассказывали. Но я интересовался сам, и мне показался процент неудач не таким уж большим, — Дилюк, всё ещё ощущая себя некомфортно из-за осмотра, выглядел уставшим. Сколько ещё он будет разгребать последствия своих решений?       — Потому что медицина не стоит на месте и шагнула вперед, — Бай Чжу говорил почти гордо, наверняка приняв непосредственное участие в соответствующих разработках. По крайней мере, его имя было по-своему знаменито. — Теперь, если обратиться вовремя за помощью, можно хотя бы эту помощь получить. Да, восстановить все функции организма сложно и в некоторых случаях невозможно, но приди вы точно с такой же проблемой хотя бы лет пять назад, все беспомощно бы развели перед вами руками.       — Охотно в это верю, — угрюмо улыбнулся омега.       Дилюк мрачно подумал, что вымирание омег в Тейвате непременно связано с этим. Их численность резко упала после катаклизма и с тех пор в норму не приходила, процент омег достигал едва двадцать пять процентов. Ещё в прошлом десятилетии было сорок. Ну и, конечно, в одном только Фонтейне обитало процентов пятнадцать от общей суммы, остальные десять скитались по всему Тейвату. Омег старались беречь, но кто их убережёт от самих себя?       — Как часто пользуетесь пластырями, подавляющими феромоны? — шуршание страниц звучало громче, чем голос Бай Чжу.       — На постоянной основе, обычно раза два или три за сутки, — почему-то аристократ ощутил укол вины. Будто то, что ему прописали другие врачи, было очередным неверным решением.       Но лекарь его не осуждал и, кажется, даже об этом не думал.       — В период течки омеги интенсивно источают специфические феромоны, привлекающие сексуальных партнеров. У вас этих течек даже нет. В остальное время нестрашно, если кто-то что-то почувствует, — как само собой разумеющееся, говорил Бай Чжу, записывая что-то себе и не поднимая пока глаз на пациента.       — Да, но я ещё не готов заявить всему миру, что являюсь омегой. К тому же мой запах, — Дилюк осекся, чем вызвал взгляд в свою сторону — слегка напряженный.       — Что с ним не так? — вкрадчиво спросил доктор.       Тогда, когда он после охоты устроил привал и смог в каком-то смысле переместиться в тело каэнрийца, то ощутил свой запах. Он не был приятным, был болезненным.       — Мне кажется, я плохо пахну, — сознался Дилюк, не утратив на лице равнодушия. Для любой особи — будь то омега или альфа — собственный запах, будь тот неприятен для окружающих, воспринимался весьма болезненно.       — И чем же вы пахнете, по вашему мнению? — во взгляде не было снисходительности, это был сухой вопрос, без эмоций.       — Хворью? — предположил омега, вспоминая обоняние — не своё. — Наверное, ей.       — Нужно обладать очень хорошей восприимчивостью к запахам, чтобы учуять в вас недуг, — как факт сказал Бай Чжу, вновь поправив очки, съехавшие на переносицу. — Как минимум нужен отличный нюх, чтобы узнать в вас омегу. По крайней мере, пока вы проходите реабилитацию и пользуетесь пластырями.       — Одного я такого знаю, с хорошим обонянием, — невесело ухмыльнувшись, всё же сказал Дилюк, серьезно смотря в желто-янтарные глаза хилера.       Бай Чжу, тоже усмехнувшись, будто ему не поверил. Либо просто предпочел изменить тему разговора, уходя от той, которая вызывала сомнения.       — С вашего позволения, предлагаю попробовать один метод, — Бай Чжу, в отличие от прошлых врачей, предлагал что-то новое. — Для лечения и выявления патологий его ещё не так широко используют, как хотелось бы.       — Я в предвкушении, — пожал плечами Дилюк, пока не особо заинтересовавшись, но дав шанс этому самому методу.       Лекарь открыл какую-то из средних полок в своём столе и поставил на стол перед ним несколько стеклянных маленьких баночек, наполненных прозрачными и полупрозрачными жидкостями. Примерно наполовину.       Рагнвиндр не скрыл легкого изумления, пораженно хмыкнув. Что бы это могло быть?       — Это феромоны, — ответив на вопросительный взгляд омеги, пояснил спокойно Бай Чжу. — Концентраты, — он обвёл взглядом с десяток флаконов. Скорее всего, в столе их было больше, но врач специально выбрал именно эти. — С помощью них, как минимум, можно определить развитие рецепторов.       — Внешне больше похоже на парфюм, — заметил Рагнвиндр, придвинувшись ближе и разглядывая. Каким бы ни был этот метод, он смог его сильно заинтересовать.       — Скоро вы поймете, насколько правы, — обещающе улыбнулся Бай Чжу. — И также в чём ошибаетесь, — он вновь надел перчатки и, аккуратно открыв крышечку у одной из баночек, взял из недр приоткрытой полки в столе какую-то тоненькую деревянную палочку, напоминающую спичку или зубочистку, только длиннее.       Зажав стеклянный флакон в своих пальцах, он опустил её в него.       — Предлагаю начать с этого, — зеленоволосый протянул веточку Дилюку, в котором смешалось любопытство и отчего-то нервозность. Обычно феромоны не были ему приятны.       Забрав из рук врача деревянную палочку, он провёл ей около своего носа, сразу же сморщившись. Его ожидаемо чуть не вырвало.       — Чем для вас пахнет этот феромон? — глаза Бай Чжу горели энтузиазмом. Ему явно не терпелось подвести итоги их небольшого перфоманса.       — Чем-то удушливым, — возвращая палочку обратно врачу, выдохнул Дилюк, ладошкой после помахав возле лица, чтобы свежим воздухом сбить эту гадость. — Слишком много.       Бай Чжу, услышав его и поняв что-то своё, взял пипеткой тот же феромон и, перелив его в пустой флакон, разбавил этот концентрат какой-то такой же прозрачной жидкостью, напоминающей воду или физраствор.       — А теперь что скажете? — он протягивает снова палочку пациенту, только теперь другую, чистую. Но тоже уже вымоченную слегка в феромоне.       Поднося её к ноздрям, Дилюк, ожидая гадкого запаха, внезапно его не обнаруживает.       — Древесный аромат, — его темно-алые брови поползли вверх, после нахмурившись. — Смешанный с чем-то неприятным, — протягивая палочку обратно врачу, он подытоживает: — Будто пахнет грязной обувью.       — Ха, забавное замечание, — взгляд Бай Чжу, остановленный на палочке, приобретает какой-то новый оттенок. Будто он вдруг понял, что нужно сделать. Либо знал изначально, и теперь наконец-то дошёл до цели.       Всё повторялось — новая баночка, пипетка, пустой флакон, физраствор и новая древесная палочка.       — А этот? — в ожидании уставившись на аристократа, спросил Бай Чжу.       — Нежнее, но на послевкусии более напористый, — изучая аромат и держа его у самого носа, Дилюк вдруг догадливо улыбается. — Это какой-то из омежьих феромонов?       — Всё верно, — едва ли не хлопнул в ладоши лекарь. — Обычно омег воротит от запаха других омег.       — Я не говорил, что этот запах приятный, — улыбка на бледном лице становится шире, но алые глаза остаются такими же холодными. — Просто не такой резкий.       — Сможете описать его более подробно? — выгнув бровь, спрашивает Бай Чжу.       Рагнвидр, пытаясь сконцентрироваться на запахе, едва не тыкает деревянной палочкой себе в нос.       — Если не брать в расчет, что он вызывает отвращение, то в нём будто, — он возвращает аромат обратно в руки врача и неуверенно произносит: — Есть что-то фруктовое?       — Хорошо, это очень хорошо. Давайте пробовать дальше, — увлечённо размешивая новый феромон, Бай Чжу смотрит в лицо аристократа снова.       — Разит морепродуктами, — тот резко убирает палочку от носа. — И ещё чем-то.       После — ещё один феромон.       — Этот вообще кислый, — Дилюк сморщил нос. — Очень неприятный.       И ещё.       — Протухшими овощами тянет и… словно на них нагадило животное, — давится от тошноты снова он под лёгкую улыбку Бай Чжу.       Ещё.       — Цветочный аромат, — вдруг подмечает почти обрадованно омега, но почти сразу кривится, разочаровавшись. — Но будто в него добавили стухшей крови.       Последний.       — А вот этот… немного приятный, — он, отдавая веточку снова в руки врача, замечает на его лице небольшую восторженность. Стало быть, тест не так плохо пройден? Дилюк данный метод воспринимал именно так — как экзамен.       — Ещё бы, он не имеет никакого отношения к феромонам, — отложил склянки Бай Чжу и, снова пометив себе что-то в журнале, уточняет: — Это обычные духи, разбавленные такой же обычной водой.       Увлекшись записями, врач надолго замолкает, что-то сравнивая в оставленных им пометках на страницах.       — И что следует из всего этого? — не выдерживает Дилюк. Ему правда было интересно, этот опыт вызвал в нём впечатление.       Бай Чжу ответил только через пару минут. Отложив журнал, он облокотился об стол и, сложив подбородок на свои ладони, внимательно посмотрел на пациента. В его взгляде было нечто почти змеиное. Но не пугающее.       — Вы улавливаете только верхние ноты, тут как с парфюмом, — начал он. — Причём дорогим и многоступенчатым.       — Однако я умею различать запахи духов, — уверенно сказал Дилюк в противовес словам доктора. Тот выгнул бровь. — Но это… сложнее. И запах всегда смешанный с чем-то ещё. Это и вызывает рвотный рефлекс.       — Нет, не это, — снисходительно улыбнувшись незнанию, Бай Чжу не стал томить пациента ожиданиями. Он здесь как раз для этого — чтобы объяснять и пытаться помочь. — Феромоны — это же часть человека, а не фрукта или цветка. Какие-то ноты могут быть похожи на знакомые вам запахи, но основная составляющая — запах кожи, секреция.       — Не уверен, что запах кожи в принципе может быть приятным, — выдохнул Дилюк, почему-то вспоминая запах горелого мяса. Человеческого — того, которое он сжигал самолично в ожесточенных боях. Много бесконечных раз.       — Вы же понимаете, для чего нужны феромоны? — не сомневаясь, что это так, Бай Чжу всё же уточняет, подчеркивая: — Да, это образование и выделение железами особых веществ, необходимых для жизнедеятельности организма, но, — его улыбка нарастает, — всё это встроенный радар.       Тут выгибает вопросительно бровь уже Дилюк, откидываясь на спинку кресла. Бай Чжу продолжает, доходчиво объясняя:       — Если вам остро неприятен запах чьей-то кожи, чьих-то феромонов, значит, вы и этот человек не подходите друг другу, — то было чистое утверждение, с которым нельзя было бы поспорить даже при желании. — При этом люди могут быть влюблены, но природой устроено так, чтобы те понимали — физиологически и генетически они не сочетаются, — Бай Чжу относился к этому строго с научной точки зрения. Однако он вдруг увлеченно добавил: — Но что с этим делать — решать не природе, у человека есть собственный разум. Он способен выбирать. Просто нельзя не учитывать подсказки свыше.       У Дилюка было немного другое представление насчет природы и её жестоких игр. С ним она поступила особенно плохо — в ту морозную зиму, выгнав его из тёплого дома в объятья снега и холода. Он ничего не решал — всё решили за него. Инстинкты.       — Инстинкты, — так и произносит Дилюк, будто этим можно объяснить вообще всё.       — Да, — кивает Бай Чжу. — Они предостерегают от нежелательных связей со стороны генетики, так и направляют — к тем, с кем будет сильное потомство без патологий, с кем будет минимум отторжения. Но это только на физическом уровне, — он снова подчеркивает это, — я бы не стал ставить его выше всякой морали.       У природы нет морали и чувств — аристократ это отлично знал.       — И чем это грозит, если не слушать подсказки свыше? — почти иронично спросил он.       — В таких парах нередко случаются проблемы с близостью, тела отвергают друг друга, связь между душами должна быть сильнее этого, чтобы выдержать все испытания. Также у таких пар большие проблемы с рождением детей.       Рагнвиндр опять-таки поймал себя на мысли, что когда идешь против природы — та обязательно лишит тебя чего-то взамен. Чего-то, что очень хочется. Но если смотреть на это глазами Бай Чжу, то человек лишает себя всего сам. Ему подсказывали, а он пренебрег — и вот итог. Это не наказание, это — последствия. Дилюк пока не знал, чье видение ситуации было верным.       — Мастер Дилюк, повторюсь, совсем не природа решает, кому быть вместе, а кому — нет, — видя угрюмое и задумчивое выражение на аристократично белом лице, Бай Чжу настаивает: — Она только подсказывает, зная наперёд все риски. В мире столько людей, но она пытается сберечь их, в том числе друг от друга.       Хмыкая себе под нос, омега вдруг спрашивает, посмотрев крайне серьёзно в лицо собеседнику:       — Что вы думаете по поводу Истинных пар? Избранных, — аристократ стойко посмотрел ему в глаза, увидев в них что-то сродни удивлению. Наверное, в каком-то смысле этот вопрос был смелым.       — А чем они отличаются? — тихо спросил зеленоволосый, не спуская своих умных янтарных глаз с аристократа. — Истинные — да, но я не согласен называть такие пары избранными. Истинность — всего лишь высокий процент совместимости. Если называть избранными их, то нужно также называть избранными и других — тех, у кого совместимость аномально низкая.       — Тут сложно поспорить, — Дилюк, в принципе, был согласен со словами врача и учёного. — Но почему тогда так называют одних, а других игнорируют?       — Романтизация, — быстро отвечает доктор, нисколько не задумываясь. — Людям очень хочется верить в потустороннее, в то, что сложно объяснить. Это добавляет красок в жизнь, загадочности и таинственности.       — Знаете, я уже какое-то время размышляю кое о чем, и, наверное, вы мне помогли сейчас понять кое-что важное, — сказав это, Рагнвиндр замечает на лице Бай Чжу заинтересованность. — Высокая совместимость — она ведь, как и самая низкая, несет ряд испытаний. Если люди не принимают друг друга и сопротивляются, — он облизнул губы, немного зачарованно спрашивая: — Но ведь последствий у высокой связи гораздо больше, эта связь заглушит собой все остальные, она подчиняет в минуты сомнений и подначивает ступить на единственно верный путь. Со стороны природы и инстинктов.       — Вы правы, низкая связь ничего не глушит, — Бай Чжу, казалось, уже начинал понимать, к чему подведет Рагнвиндр. — Проблемы низкой связи в отношениях решаются выходом из этих самых отношений. Там, где заканчиваются они, заканчиваются и проблемы.       — Вот поэтому Избранными называют только тех, кто носит высокую связь, — Дилюк, мягко улыбаясь, не скрыл в своих глазах меланхоличной печали от этого вывода: — Потому что высокая связь дает о себе знать всегда. Расстояние для неё — не помеха. Выход из отношений ни на что не влияет, только усугубляет. Разве я не прав?       Он сам бы никогда этого не понял, не будь помечен когда-то странным каэнрийцем. Это надо ощущать на своей шкуре, чтобы знать — природа куда опаснее, чем говорят. Инстинктами управлять невозможно.       — Ваше мнение имеет право на существование, — Бай Чжу, возможно, его даже разделял в какой-то степени: — Но итог что одной связи, что другой не предсказать никогда. Большинству проще не сопротивляться, подчиниться. Это легче всего, мастер. Но это не значит, что не останется тех, кто до последнего сохраняет свои принципы.       Дилюк замолчал.       — Давайте вернемся к обсуждению прошлой темы, — добросердечно предложил лекарь.       — С удовольствием, — ему только и оставалось, что поддержать. Тема о флаконах и феромонах была куда насущнее и хотя бы имела доказательную основу.       Мимолетно омега подумал, что Альбедо и Бай Чжу — единственные, с кем он обсуждал всё это. И они оба по-своему ученые. Если ему проще было довериться им, то не из дружеских побуждений. Получается, он по-прежнему никому не доверял в достаточной мере.       — Может, вам приходит на ум что-то, что вы назвали бы отдаленно приятным? — Бай Чжу, отложив все записи, показывал этим, что прием, по сути, закончен. Но разговор, который они сейчас вели, не был при этом формальностью. — Что-то не из бытовых запахов. Что-то, что можно было бы сравнить с запахом кожи.       Подумав, Дилюк, немного смущаясь, сказал совсем негромко:       — Мне нравится, как пахнет моя кошка, — его алые глаза сместились с лица врача на поверхность стола.       — Это уже ближе к истине, — похвалил его Бай Чжу. — Чем же она пахнет для вас?       — Выпечкой? — почему-то это первое, что пришло в голову. — Нет, наверное, запах ближе к сырому тесту. С картофельной начинкой.       Видя улыбку на лице врача, Дилюк уточнил:       — Для чего нужен был этот эксперимент в конкретно моём случае? — ему также было интересно и то, как этот экзамен повлияет на его лечение.       — Чтобы выявить, на какой вы стадии. Запахи и устойчивость к ним — это то, что нужно тренировать, — видя недоумение на лице аристократа, лекарь пояснил: — Само всё не образуется. Либо вы будете и дальше лепить пластыри к телу, либо научитесь жить без них. Они — лишняя химия, которая ни к чему.       — Для чего это, если я не собираюсь вступать в интимные отношения с альфами? — Дилюк правда не понимал. — И не могу, по причине метки на шее.       — Но вы же хотите быть здоровым, — Бай Чжу выделил эту фразу особенной интонацией. Его слова не были настойчивыми, но становилось очевидно, что забота о здоровье — это главное. В конце концов, ради него они собрались сегодня здесь.       — Быть здоровым в моем случае — это значит чувствовать влечение к нежелательным личностям и страдать от течек. Которые всё равно ни к чему не приведут — только к боли, — Дилюк как-то уже сомневался, что течки вообще придут. Даже ложные.       Все прогнозы твердили, что организм настолько истощен, что ему перенести подобное состояние — это как свалиться от лихорадки на грани жизни и смерти. Также сегодня подтвердилось, что у него осталось совсем мало яйцеклеток, яичники тоже функционировали отвратительно. К тому времени, как его тело более-менее нормализуется, если вообще это произойдет, у него совсем не останется яйцеклеток. Беречь их будто не было никакого смысла — будь даже у него их в избытке, есть другие проблемы, из-за которых зачать он всё равно бы не смог.       Смириться с бесплодием Дилюк так пока и не смог, время от времени шерстя источники с информацией. В нём всё ещё сохранялась совсем маленькая, но надежда. Она-то и делала ему больно снова и снова.       Голос Бай Чжу был отчасти строгим.       — Быть нездоровым — значит страдать от постоянных, а не от периодических болей и впоследствии лишиться органов, которые ещё можно спасти. Выбирать только вам, — он улыбнулся, замечая, как пациент, соглашаясь, кивает.       Заранее записавшись на повторный приём и попрощавшись, Дилюк понимал, что никакой врач, особенно постоянно занятый разработками и своими пациентами, не сможет за один-единственный приём решить проблему, которая создавалась годами. Хорошо было то, что Бай Чжу пробовал что-то новое и, судя по всему, пытаться не перестанет.       

***

      Освободившись к вечеру и проголодавшись, Дилюк решил посетить ресторанчик «Народный выбор».       Когда он был уже почти на месте, то замедлил шаг, наблюдая, как незнакомые ему каэнрийцы, волоча сеть с рыбой до ближайшей лавки, переговариваются с её владельцем. Заплатив ему, они молча стояли и ждали, видимо, когда их добыча приготовится.       Среди них также омега заприметил Дайна и этого Кэйю. О том, что последний где-то здесь, он знал и так — метка припекала. Радовало, что никто из них не сходил с ума и не преследовал друг друга в черте города. Ещё больше радовало, что этого не происходило и за чертой.       Дилюк, проходя мимо, старался не смотреть в его сторону. Каэнриец не обратил на него внимания тоже, будто не заметив его присутствия. Может, действительно так и было? Рагнвиндр понятия не имел, как тот чувствует его сквозь десятки метров и иногда километры. И как определяет в пространстве. То, что тот умел так делать, не вызывало сомнений.       Дойдя до нужного места, он всё ещё думал об этом. Шеф-повар Мао, поздоровавшись с ним и взяв лично заказ, всегда был к нему расположен, хоть его и немного огорчало, что аристократ из Монда высоко оценивает только часть блюд. Сегодня он попросил приготовить ему куриный шашлычок с грибами.       — Где-то опять проходит благотворительный вечер? — спросил невзначай Рагнвиндр, замечая оживленность улиц. Подобное было тогда, когда он впервые посетил такую встречу.       Если сегодня что-то и проходило, то странно. Ему никаких приглашений не приходило, и по слухам он тоже как-то пропустил этот момент.       — Вряд ли, — ответил шеф, мастерски подбрасывая продукты в сковородке. Он попутно готовил сразу несколько блюд. — Наверное, сегодня вечер кино. На экране воспроизведут какие-то сказки. Обычно детям такое нравится.       — Но ведь показ не для них? — решил Дилюк, не замечая детей среди собравшегося народа. Сеанс, вероятно, закончится поздним вечером или даже ночью.       — Слышал, вообще повтор включат, — пожал плечами мужчина, утомлённо вздохнув.       — Возможно, — сказав это, Рагнвиндр снова заприметил в толпе смуглого альфу, тоже стоящего теперь в очереди за жареной рыбой вместе с остальными чернокровыми.       «Неуёмные аппетиты типичного левиафана», — мрачно констатировал омега, цепким взглядом ало-карих глаз проходясь по высокой безмятежной фигуре. Даже двум.       Платиновые волосы отливали белизной даже в свете вечерней зари. Откидывая их назад, на идеально выпрямленные плечи, каэнриец что-то говорил вполголоса другому.       Судя по всему, этот Кэйа достаточно близко общается с этим Дайном, могло даже показаться, что они друзья. На людях, конечно же, оба держались хладнокровно и отстраненно. О чём разговаривают два чудовища? Винит ли Дайн своего знакомого за выходку с Глазом Бога Синьоры или даже не догадывается, что тот исчез? Или, возможно, им просто непривычно находиться среди нормальных людей, и они это сейчас обсуждают?       Однако даже среди своих, чернокровых, эти двое не задерживались — получив еду, они отошли на приличное расстояние.       Где и с кем они живут, если, что очевидно, не здесь и не с шайкой Билла? И почему жить здесь не хотят, чем не устроили условия?.. Проще скитаться где-то на просторах Монда или есть место ещё лучше? Это всё могло быть важным, но пока Рагнвиндр не смог бы связать эти вопросы и имеющиеся ответы, события.       Всё, что он знал, — эти двое добра ему не желают. Дайн особенно, но как можно думать иначе про этого Кэйю? Скажи, кто твой друг, — и все скажут, кто ты. Дилюк как-то и не сомневался в отрицательных качествах этих двух. Но раз они такие плохие, то почему Кэйа когда-то не убил его, можно сказать, спас? Почему тянул к нему руки во снах, почему откликнулся на его зов и также после звал сам?       И если не мыслить критически, а именно анализировать ситуацию, то в момент смерти Синьоры Дайн хотел своими выходками сделать ему больно и паршиво, однако всё же не убить. В его взгляде, в его серо-голубых глазах читалась месть по отношению к нему, но не желание растерзать. Дайн хотел смерти Джинн Гуннхильдр, но почему-то не ему, в тот раз предпочтя бегство.       Дождавшись, когда ему выдадут еду, Дилюк удалился за размещенные на улице столики.       Он честно собирался пойти после к себе, однако, видя собравшуюся толпу около одного дома, его курс резко сменился. Особенно когда к толпе присоединились знакомые ему каэнрийцы.       Зная альфу в лицо, аристократ хотел уже большего. Спросить о чем-то он всё ещё не посмел бы, однако наблюдать и делать выводы никто не запретит. А за этими двумя надо наблюдать, они вечно находятся на местах трагедий, катаклизмов, стихийных бедствий и просто массовых убийств.       Ему даже не требовалось ни у кого ничего спрашивать — достаточно было просто идти за народом, в очередь встать за билетом, а после пройти в небольшой зал, где находился прожектор.       Выбрав место поотдаленней, где больше никто не должен был сесть, Дилюк аккуратно расположился в кресле. Свет потух, на экране высветилось название фильма, до которого, конечно же, омеге не было никакого дела.       По залу разносились смешки и разговоры, чаще на каэнрийском. На лицах большинства был неописуемый восторг. Ещё бы, поход в кино был скорее для всех редкостью и радостью, даже для обычных граждан. А что до вражеских…       Черно-белое кино, отражаясь, замелькало по залу, освещая лица, в том числе бронзовую кожу альфы.       Он сидел в самом центре, будто нарочно выбрав самое подходящее для себя место. На его губах — легкая улыбка. Поверхностная и отчего-то сытая, довольная, хитрая. Полная собственного превосходства и чего-то ещё.       Всегда между ними было что-то ещё.       Несколько капель пота скатились по шее, обжигая кожу и щекоча под воротником белой накрахмаленной блузки.       Экран в свете прожектора заморгал, Дилюк, вовремя отвернувшись, ощущает его взгляд на себе. Сделав лицо важным и сосредоточенным, омега замирает в немом шоке.       На экране — барахтающиеся, запыхающиеся мужчина с женщиной, чьи обнаженные тела сплетаются на влажных простынях, они трутся друг об друга, издавая такие звуки, что ему, взрослому омеге, стало до жаркого румянца неловко и стыдно. Он потупил взор, слыша свистки со всех сторон — публика оценила начало.       Застигнутое врасплох лицо наверняка забавляет каэнрийца.       В фильме не было откровенно порнографических сцен с голыми телами, однако столько эротики… Дилюк сидел в самом темном уголке, радуясь, что выбрал именно его. Из других соображений, однако как удачно сложилось. И Рагнвиндр начинает понимать, что подплыл к расставленным сетям сам. А ведь он уже выяснил ещё в прошлый раз, что это чудовище не иначе как морское, любящее своё дно. Но иногда оно покидает родной дом, чтобы попугать сошку. Даже не съесть. Просто поиграть.       Омега вскидывает подбородок, всякое замешательство стирается в нём. Ему всегда нравилось наблюдать, как грязь липнет к нему. Больше удовольствия он ему не доставит.       «Шут, значит», — делает вывод аристократ. И таким найдется место при дворе. История знала много клоунов, но много ли она знала клоунов-убийц?..       Уличив момент, Рагнвиндр сам уже посмотрел на альфу — тот, повернувшись на своего друга и приглушенно говоря о чем-то с ним, был по-прежнему спокоен. А вот Дайн находился под впечатлением, видимо, не совсем одобряя такой поход в кино. Он никак не жестикулировал, однако его взгляд был порицающим и пронзительным. Будто учитель в очередной раз ловит ученика не за занятиями, а за похабщиной. Собственно, так оно и было.       Стало быть, Дайн не выбирал, на что идти, и привёл его сюда Кэйа?.. Который, наверное, даже подумать не мог, что поймает сразу двух зайцев за уши. Вот уж забава для взрослого человека, нет, это развлечение для волка.       Пытаясь удобнее устроиться в кресле, Дилюк нехотя смотрит на экран в свете прожектора.       Поневоле вслушиваясь в сюжет, омега понял, что попал на фильм для взрослых, рассказывающий о некой женщине, влюбленной в садовника, который, в свою очередь, сравнивает её с дикой розой. Ей, конечно, это безумно льстит, однако всё, что он хочет, — это обрезать ей шипы и, поставив в вазу, спустя несколько дней созерцания, выкинуть. В помойке что роза, что сорняк — все равны.       Вполуха слушая каламбур с экрана, Рагнвиндру удалось найти занятие ещё неприличнее — его алые глаза почти не покидали центра зала.       В фильме появилась детективная линия, за которой аристократ не уследил. Закрученный сценарий не прибавлял картине положительных качеств, но, похоже, так думал только он — в зале то и дело поднимался шум, всплески рук и полушепчущие мужские комментарии. Женщин и омег сегодня здесь не было. Не считая самого любопытного, которому придется расплатиться теперь ещё и за это — за свой интерес.       На двадцатой минуте Дилюк готов был рассмеяться, вновь пряча свои глаза от каэнрийца.       Они все эти долгие противные минуты проводили совсем не за просмотром фильма. О нет. Их скользкие и скрывающиеся друг от друга переглядывания под пошловатые возгласы главных персонажей выглядели ещё более отвратительно, чем можно было представить.       Поведение каэнрийца ему, как и обычно, непонятно. И своё тоже — в близлежащих странах идёт война, люди страдают, тысячи погибли и до сих пор погибают на полях сражений, а он тут сидит и смотрит похабное кино с врагом. Даже не вчерашним. Для Мондштадта и всех, кроме Ли Юэ, каэнрийцы представляют ровно столько же опасности, что и всегда.       Глаза Дилюка сверкают неподдельным огнём, будто он одним взглядом хотел сжечь всех здесь находящихся. И сравнять всё с землёй после пепелища. Его сердце наполнено болью потерь. Память — такая опасная штука. Но беспамятство опаснее.       — Я не просила золота, не искала славы, — пышногрудая блондинка, наклонившись к мужчине и взяв его подбородок в свои пальцы, ласково шептала: — Я играла самую добрую роль, какую ты мне дал. Так почему?..       Незнакомые каэнрийцы, почему-то смеясь от этой реплики, кидают в экран попкорн. Судя по всему, зерна, так как остальное давно уже было съедено ещё в первые минуты.       Дилюк считает, что это некрасиво, как и в принципе нахождение здесь. Терпение — у него его достаточно, чтобы вновь выждать и уйти от взгляда фиалковых глаз. Или второй всё же серый?       Сердце бьётся каждый раз так громко, боясь столкнуться глазами с чужим. Он ненавидит и смеётся? Или просто потешается? Их взаимный до друг друга интерес может носить совсем разный характер.       — Так что же тебе теперь не нравится, милая? — голос обольстителя мелодичен, актёр смазлив. Большинству его внешность пришлась бы по вкусу.       — Глупый, мне не нравишься ты и всё, что с тобой связано! — гордо заявляет блондинка, собираясь уйти. Её образ заставляет считать, что глупая здесь только она.       Рагнвиндр никогда не читал любовных романов, но почему-то был уверен, что сюжет фильма повторит большинство из них.       Последовала жалкая, дешевая сцена, где главный герой останавливает свою пассию глубоким поцелуем — все взгляды смотрящих там, между их слюнявых губ, обнимающих друг друга и обхватывающих, как в последний раз.       И только они — он и тот каэнриец — смотрят мимо.       Они оба знают, что не так выглядит неприязнь и ненависть, показанная на экране. Их не обмануть слезливыми страстными сценами — те только вызывают усмешку.       Герой подхватывает её, словно пушинку, в своих сильных руках. Прислоняет бесстыже её уже оголённую спину к дереву. Платье едва прикрывает налитую грудь. Их ритмичные обоюдные стоны и движения не оставляют сомнений в том, чем они занимались.       Дилюк уже угадывал наперед, что последуют сентиментальные признания, девушка непременно скажет, что у неё никогда ничего подобного не было, а после появился он и открыл новый мир. Ей, взрослой женщине. Так не бывает, размышлял омега. Если он, Дилюк, например, никогда в жизни не любил рыбу, то с чего вдруг ему не хотеть ничего, кроме этой рыбы? Вот как это всё выглядит. Смешно и нелепо.       Следовало встать и уйти, но это привлекло бы столько ненужного внимания. И тогда бы он только подчеркнул, что пришел сюда ведомый кем-то. Кем-то, кто, откинув прядь с лица, снова на него посмотрел. Кажется, в его взгляде было много игривых вопросов.       «Так зачем ты здесь на самом деле, если тебе так противно?» — почти издевательский вопрос, так и не слетевший с тонких губ альфы. Но в его взгляде только он и читался.       Альфа не выглядел ни строго, ни легкомысленно. Его поведение и повадки находились где-то между. Серьезность была ему не к лицу — точнее, Рагнвиндра она бы напугала, но пока каэнриец игрив и обманчиво мягок, к тому же находится в Ли Юэ и в столице, а не на каких-то окраинах, то омеге становилось спокойнее.       «Ради фильма. Ради чего бы ещё?» — взглядом, упертым в экран, отвечал ему Дилюк, клея себе на руку под блузкой пластыри.       Слишком много людей. Слишком много одного человека в пространстве. Запахи сильные, головокружительные. Кому-то из зрителей явно нравилось происходящее в фильме, поскольку в воздухе встали неприятные запахи феромонов.       Дилюк снова бросил взгляд через зал. Кэйа всё ещё улыбается — на этот раз губы кривятся, будто не поверив ему.       Раздражает.       Когда платье на героине снова выглядело более-менее подобающим образом, нож в руках актрисы замирает за спиной главного героя. Роза, пока ещё не лишенная шипов, хочет избежать своего заточения в вазе. Но садовник, прознав как-то о её коварном плане, даёт ей затрещину — её подкошенная от удара фигура падает на траву.       Кто-то захлопал в ладоши, поощряя насилие. Кто-то тихо вышел из зала, включая Дайна — он давно собирался уйти.       Дилюк остаётся непричастным — и к тому, что творится на экране, и к тому, как на это реагируют. Что насчёт?..       Он переводит глаза на этого симпатичного подонка, оставшегося теперь сидеть без друга. Но каэнриец совсем не скучал. Альфа пришёл сюда тоже не ради кино, а затем, чтобы подшутить над Дайном. Но какая причина у него сейчас для нахождения здесь?       Что, если причина в нём?       Симпатичный. И? Что с того? Что с того, если он даже более, чем просто симпатичный? Мало ли он, Дилюк, видел красавцев? Он не только видел, он вёл дела с такими, иногда спал с ними. Как и мог дружить — Аякс тому подтверждение. Да, тот совсем ещё ребёнок, но наверняка юноша цеплял чужие взгляды. Так если вопрос: «Мало ли красавцев в этих краях?» — нет, не мало. А сколько красавиц… Сколько родовитых милых омег!       И если его цепляет как-то этот альфа, то по понятным причинам. Он не может не цеплять, потому что чернокровый ублюдок порубил стольких людей, его людей. И на его плечах всё ещё мерещатся окровавленные перья. А на шее припекает укус.       Так и что, если их связь проявляется? Какой бы та ни была. Если не терять ума, то так ли страшны эти узы?       Дилюк старался быть предельно честным с собой. Было ли в нём влечение к этому темноволосому мужчине, изысканному отребью и глумливому убийце? Из-за метки, наверное, немного да. Но это легко глушилось. И в то же время это уже было.       Он знает всё о любви и страсти — не маленький уже мальчик. Ещё он знает о ненависти — о ней ещё больше. Но что за смесь — ненависть и страсть?       Дилюк, отодвигая края воротника от горла, почти задыхается в запахах и духоте. Но его мысли далеки от того, чтобы предпринять бегство. Этот вспыхнувший интерес к другой личности — зачем он соглашается на игру с ним?       С её полных и рассеченных губ, шепчущих слова ненависти, стекает кровь вперемешку со слюной, пачкая её милое кукольное личико. Светлые локоны грязно липнут к нему, обезображивая.       Их последующая борьба выглядит неправдоподобно — герои совсем не хотят друг друга лишить жизни. Они лишь хотят истязать, царапать друг другу лица, чтобы сорвать маски и показать скрывающееся уродство.       Громкий выстрел из револьвера — главный герой падает плашмя, зажав дыру в сердце. Бутафорской кровью он залил несколько больше, чем должен был.       «Как трогательно», — саркастично приподнимает брови Дилюк, уже откровенно испытывая недоумение от этой картины.       Его взгляд цепляется за смуглое лицо. На нём улыбка, кажущаяся теплой. «Считаешь?..» — будто спрашивает она.       Дилюк отворачивается, закусывает нервно указательный палец.       Прибыл друг детства героини — это он держал в руке оружие. Это он помешал перепалке и спас её. Прекрасная Роза, плача и дрожа на его плече, неискренне благодарит этого милого парнишку, а тот совсем не понимает. Ничего не понимает.       «Вы очень похожи. Ты тоже ничего не понимаешь», — или только казалось, что взгляд сине-сиреневого глаза говорил именно это?       Дилюк вопреки желанию нахмуриться этого не сделал. Нет, он не забылся, но на мгновенье ему показалось, что он тоже может играть с каэнрийцем. Возможно, в нём было больше желания отомстить, чем он считал? Либо он так боялся этого альфу, что неосознанно хотел показать ему, что сам опасности не представляет. Чтобы это чудовище не вздумало караулить его на границах. А ведь… Оно могло. Могло.       Следующий кадр — мёртвое лицо героини. Отравившейся опиумом ночью в его маленькой квартирке от нежелания жить без того, кого недостаточно сильно презирала. И точно также недостаточно сильно любила.       Розы, лишенные шипов, умерли вместе с ней, одиноко завянув в роскошной вазе.       Всё это слишком предсказуемо.       Алые глаза мечутся по смуглому лицу, видя в нём своё — точно такое же, не скрывающее нарастающего скепсиса.       «Всё это слишком предсказуемо», — мысленно повторяет Дилюк. Он излишне осторожен. Что мешает подойти к нему и сказать всё как есть? Страх? Но если оставить всё как есть, то сколько ещё будут продолжаться эти переглядывания?       Какой итог?       Титры длились бесконечно долго.       Даже если альфа сочтет его поведение смешным или глупым, то что с того? Беречься ещё и об этом — увольте, он не станет. Будь этот Кэйа хоть самым симпатичным каэнрийцем в Тейвате, он всего лишь каэнриец. Без звания, без статуса, без говорящего имени и родословной. Он тот, кто только недавно вышел в свет, что он может сделать ему, высокородному аристократу, чье место по факту рождения в узком кругу голубокровых? Всё высшее общество на его стороне, хоть то и не прочь поразвлечься с новой, молодой и горячей чёрной кровью.       Ему не выиграть этот бой. Нет. Не тогда, когда сущность монстра нужно менять на облик воспитанного мужчины для двора. Здесь для таких есть свои правила. Пора бы каэнрийцу уже начать им следовать.       Рагнвиндр, сидя в кресле и думая совсем не о фильме, больше не смотрел на каэнрийца. Его взгляд в этот раз был дольше, чем даже титры. И он не вставал со своего места, хотя многие уже покинули зал.       Людей становилось всё меньше, а сердце билось всё чаще. Дилюк решил, что подойдет сегодня к нему сам, если тот останется последним. К его счастью и несчастью, похоже, Кэйа совсем не намеревался уходить.       Слов нужных так и не появилось. А что следовало сказать? На ум приходила та самая фраза, брошенная некогда Тарталье:       «Зря ты не убил меня тогда».       Захлопнулась дверь — за последним вышедшим. По полу гулял сквозняк, и только его можно было теперь услышать.       Они, отвернувшись друг от друга, не подавали признаков жизни. Казалось, зал опустел совсем, и не было даже их. Только кончик сапога на ноге каэнрийца немного покачивался, нарушая покой.       Рагнвиндр метался в раздумьях. Память всё ещё больно царапала сердце — это то, что нельзя изменить. Горечь пережитого перекрывала в нём всё, даже страх. Нельзя измучить ещё больше душу, если от неё остались уже одни осколки.       Поняв, что если не сейчас, то уже никогда, Дилюк поднялся. Он знал — Кэйа, сместив глаз на уже потухший экран, боковым зрением следил за его движениями.       Так почему бы не спросить у него, притихшего морского чудовища, каково марать руки чужой красной кровью? Сколько радости, желательно в процентах, принесло ему то созерцание в первую встречу? Что он чувствовал, когда оставлял умирать его в луже собственной крови? Совсем не бутафорской.       Взгляд алых глаз с каждым шагом нёс в себе всё больше тяжести. Невысказанности.       Что двигало им, когда зимой он звал его к себе, в свою берлогу, наполненную костями им же убитых, обещая защитить? Что было в его голове, когда прицел сместился и стрела убила митачурла за его спиной той весной? Будет ли этот каэнриец что-то отрицать? Или ему доставляет подобное удовольствие — слушать обвинения?       Нельзя давить на совесть того, у кого её нет. И не только её.       Ответственности на плечах альфы — никакой. Если ему так хочется быть в высшем обществе, ходить в кино и есть на улочках Ли Юэ вонючую рыбу, то следует считаться с обитателями элитарного общества. Благодаря которым это позволяется. Считаться с ними — одно из правил. И он, Рагнвиндр, не последнее место в этой пищевой цепочке, его место на высоте империи иерархий.       Дилюк знал — он никогда не позволит ему подняться слишком высоко, омега уже сейчас наслаждался от мысли, что сбросит это отродье с такой высоты, что невозможно не разбиться. Он ошибается, думая, что не нуждается в защите или что его кто-то защитит. Его место — у ног знати. Только там. Лучше бы и дальше сидел в пещерах Драконьего Хребта — почему-то Рагнвиндр был уверен, что его место обитания пролегает рядом или где-то там.       Когда Дилюк подошёл почти вплотную, взгляд каэнрийца всё ещё был обращён куда-то в сторону, будто тот не видел его в упор. Мило.       Встав ровно напротив и с выраженной неприязнью смотря в лицо врагу, Рагнвиндр понял его тактику сразу — о, это отродье заставляет его ждать, специально ещё сильнее накаляя своим отвратительным поведением обстановку. И только спустя несколько томительных секунд альфа, сначала посмотрев в разные стороны, словно ища его, медленно приподнял голову. Он повторил точь-в-точь движения Дилюка, когда тот вторгся в таверну Стервятника и пытался делать вид, что не замечает его в ней.       В прищуре его сине-сиреневого глаза ничего не разобрать. Взгляд не был вопросительным — он был слегка заинтересованным поведением. Молчание превращалось в пытку. Кто кого пытает?       Не по сценарию пошёл возобновившийся безмолвный диалог.       «И?» — саркастичный вопрос без вопроса. Просто выражение в полуприкрытом глазу с крестовидным зрачком, выдающее эту мысль.       Если можно проигнорировать то, что так и не было озвучено, — Дилюк это сделал. Его лицо не теряло презрения, было суровым, не ищущим компромисса. Он здесь не для этого.       Возможно, суть сегодняшних переглядываний — показать своё искреннее отношение? Не прикрываясь никакими масками — те просто сброшены и валяются сейчас у ног. Рагнвиндр ожесточённо ухмыляется, мелкие морщинки появляются у его ало-карих глаз. Да-да, примерно там место этого альфы.       «У ног, значит?» — Кэйа, вдруг игриво склонив голову вбок, не выглядел удивленным таким поведением. Его лицо источало удовольствие от всей этой сцены, альфа совсем не воспринимал все эти взгляды всерьез.       «За всё заплатишь. Рано или поздно», — Дилюк обещал ему, его губы неуловимо дрогнули, чтобы не сказать это вслух.       Он не скрыл в своих глазах ненависти — жгучей и твердящей каэнрийцу, что неумолимо произойдет то, о чём он умолчал пару секунд назад. Это даже не обещание, ведь то можно было бы не сдержать. Это факт.       Дилюк не сразу заметил, как задрожали мелко плечи альфы. Тот, прислонив ладонь к лицу, едва сдерживал смех.       Каэнриец его всё-таки сдержал, чтобы, ненадолго замолкнув… Резко податься вперёд, сделать выпад и громко, утробно зарычать! Омега резко отшатнулся от него, чудом удержавшись на дрогнувших в коленях ногах. В его руках вспыхнуло пламя, впрочем, сразу же там и погаснув.       Смотря в растерянное и сильно напуганное лицо, альфа рассмеялся в полную мощь — его гортанный, раскатистый, издевающийся смех, отражаясь эхом от стен, стоял в ушах аристократа.       Обсмеянный Дилюк, пытаясь дышать спокойно и выглядеть гордо даже после столь унизительной выходки, сдерживал себя. На кончиках пальцев снова пошли вибрации — стихия, ощущая ярость и гнев хозяина, порывалась выйти за указанные ей пределы.       Захотев развернуться и уйти — это было бы лучшим решением, Рагнвиндр так и прирастает к полу. Каэнриец, не спуская с него взгляда, уже откровенно насмешливого, плавно поднимается с места, возвышаясь теперь над ним.       Поначалу уперевшись глазами в мышцы на груди альфы, Дилюк, поняв, как неприлично это всё выглядит, поднял уверенно подбородок и посмотрел в смуглое лицо уже совершенно спокойным взглядом. Раскрасневшиеся от потехи щёки каэнрийца отливали пунцовым на бронзовой коже. Однако сложного оттенка глаз утратил всякий смех — он безмолвно говорил ему, что не разрешит так на себя смотреть. Так с собой разговаривать. Хоть безмолвно, хоть нет. Вся та теплота и хитрая беззлобная усмешка, что ненадолго возникали в нём во время фильма, полностью исчезли.       Это был вызов.       Но омега не чувствовал на себе давления феромонов. Давления — нет, но этот мужской мускусный запах с нотками заснеженного леса, ударивший в нос, был теперь везде, даже на одежде. Будто его опылило насекомое. Альфа, возможно, даже не представлял, что перед ним омега, но стало ли от этого проще? Ему, как и Джинн Гуннхильдр, достаточно было лишь взгляда — только его, чтобы пробраться ко всем физическим и ментальным настройкам в теле другого человека. Чтобы подчинить их себе и своей воле. Противостояние — оглушающая боль: в мышцах, в костях и всех тканях.       Это был страх.       Холодно ползающий по нему, опутывающий и душащий, как змея.       Собраться и уйти — куда проще? В любом случае, в такой близости говорить было как минимум неловко и даже неудобно.       Но не поэтому Дилюк молчал. Глаз альфы, переливаясь оттенками сирени в полутьме, прищурился, выражение на смуглом лице — приказ подчиниться, признать, что он сильнее, главнее. Склонить позорно голову. Это существо хотело заставить его упасть перед собой на колени. Чтобы видеть, как очередной возомнивший невесть что тейватец ползком и стуча зубами трепещит перед ним.       У них всегда так — каждая встреча — это противостояние.       Его взгляд говорил: «Ты не особенный, ты падешь от моей руки снова. Так было когда-то, и так будет всегда».       Это был проигрыш.       Алые глаза полны негодования от собственной ущербности и слабости — его грубо ткнули лицом в это снова. Будь он альфой, будь до сих пор на подавителях — этого бы не произошло. Возможно, он бы дал отпор, но что может он сейчас? Его немощность каэнриец ощущает — Дилюк не знал как, но всё, что ему оставалось, — это опустить глаза.       Он подчиняется против воли. Без смирения, по приказу. Закрывает веки, спрятав в глубине глаз жаркие, обвинительные, горячие от некогда пролитых слёз и мучений эмоции. Он снова вторгся в чужое личное пространство — и его снова прогоняют с этой территории.       Такой итог. Дилюк знал, что его не убьют здесь из-за каких-то брошенных взглядов, не в Ли Юэ. Но преступник и лжец может заставить страдать по-другому.       Так что будет дальше?       Следовало отступить, Дилюк намеревался это сделать, в прямом смысле сбежать, как только его отпустят, не оборачиваясь и никогда больше не допуская в мыслях подойти к этому монстру. Альфа наверняка даст понять, когда можно будет начать сверкать пятками перед ним. Чтобы потом снова смеяться.       Вдруг стало щекотно в районе виска.       Дилюк от неожиданности распахивает глаза — пораженно разглядывая ими дощатый пол, он чувствует, как альфа склоняется над ним, словно собираясь убить. Рагнвиндр, в недоумении затаив дыхание и застыв на месте, всё ещё был слаб для противостояния.       Секунда — нежной кожей на шее омега чувствует холодный кончик носа каэнрийца. Тот негромко втягивает им воздух.       Не мог же он понять?.. Что перед ним не то чтобы другой альфа. Другие, разные — вот кто они. Страх за раскрытие секрета шёл вровень со страхом от этого Кэйи.       Сам же Дилюк воздухом не дышал — только феромонами альфы. Густыми, насыщенными, дурманящими до тошноты, пятен перед глазами и выступившего соленого пота. Они оба, словно дикие звери, откровенно обнюхивали друг друга, будто решив познакомиться поближе самым своенравным способом.       Близость горячего тела каэнрийца не оставляет ему, омеге, никакого выбора, а тот даже об этом не подозревает — иначе бы уже успел в очередной раз унизить.       Рагнвиндр открывает беспомощно рот, сухие губы горят от жара, ему мерещится вкус замороженных мяты, лилий, хвои на языке. Он перегружен ощущениями, его тело слишком слабое, чтобы переварить всё это. Сдавливает горло спазмом, становится тяжело дышать, Дилюк с трудом сглатывает вязкую слюну, капля пота стекает по его виску, почему-то омега знает, что прозорливый взгляд альфы, поймавший её, хищный.       Пот — что это? Жидкость, выделяемая потовыми железами, которые, в свою очередь, могут выделять и феромоны тоже. Такая смесь расскажет больше, чем чей-либо длинный язык, нужно только уметь различать запахи. Понимать ноты.       Помогают ли пластыри, которые он лепил весь вечер? Сбивают ли они нюх альфы?       Кэйа, вдруг тихо фыркнув, отстраняется. В его повадках читается неудовлетворение.       Дилюк облегчённо вздыхает — воздух шумно вышел из его лёгких в надежде больше никогда не увидеть этого человека. Не попадать под его влияние. Его организм слишком слаб для подобных встреч.       Хмыкнув, альфа двинулся с места, однако, вопреки надеждам и ожиданиям Рагнвиндра, тот не прошел и пары метров, вместо этого встав у него прямо за спиной. Будет ли в его руке нож, станет ли он той несчастной из фильма? Или ему ближе роль садовника?       Дилюк уже давно не двигался, его мышцы затекли, но опасность он чувствовал кожей. Кожей шеи, там, где пульсировала метка. Омега боялся, что каэнриец, заподозривший что-то, откинет волосы с этой зоны, обнажит перед собой то, что некогда оставили его клыки.       Тело бросило в заметную чужому глазу дрожь, участилось сбивчивое дыхание, алые глаза, бегающие от одного места к другому, пытались найти спасение, зацепиться за что-то. Тень от существа, вставшего позади, вызывает тремор на кончиках пальцев. Будто кроме этой тени здесь есть и другие — те самые, пляшущие когда-то по его комнате.       Потемневшие зрачки и похолодевшие руки — Дилюк почти отключился, чувствуя себя выжатым до последней капли.       Руки на своей талии он ощутил неожиданно. Альфа бережно придерживал его, тёплые длинные пальцы обхватили почти безжизненную ладонь Рагнвиндра. Следующий жест — как в танце, где кукловод учит куклу двигаться, плавно дёргает за нити на её конечностях, заставляя делать только то, что хочет он.       «Хватит» — нет сил сказать даже это.       Каэнриец, по-джентельменски позволяя омеге опереться спиной о свою грудь, виртуозно вытягивает его руки, кажущиеся тряпичными, заставляет чуть ли не плясать вместе с собой. Шаг, ещё шаг — ноги, будто набитые ватой, подчиняются. Кровь в них стынет.       «Хватит!» — в сердцах мысленно выкрикивает Дилюк, внешне оставаясь практически безучастным к происходящему.       Альфа, остановившись, повертел им на месте, вынуждая покружиться вокруг своей оси. Он будто управлял своей излюбленной монеткой, которая, как юла, всё никак не встанет на ребро. До аристократа иногда долетал шепот, напев — как тогда, в их первую сумасшедшую ночь. Фраза повторялась снова и снова, вкупе со всем остальным сводя с ума. Приятный на слух голос выцарапывал в памяти почти позабытую транскрипцию.       Как ни странно, это взбодрило Дилюка. Он попытался сопротивляться, однако руки альфы были заметно сильнее, сжавшие его ручонку до боли и вновь повторяя действия.       «Хватит…» — хотелось плакать.       Вся выдержка, выстроенная многолетним опытом, трещала по швам. Так с ним ещё никто не обращался. Это безумие в чистом виде и пренебрежение всеми человеческими качествами. Садовнику из фильма следовало учиться у этого Кэйи — тот бы никогда не разочаровал своими изысканными выходками, больше похожими на проделки душевнобольного.       — Прекрати это, — прошептал Дилюк, не моля и не прося. Его измученный голос был слабым, но твёрдым.       Его взгляд, поймавший заинтересованный каэнрийский, носил уставший характер — и никакой больше. Там не нашлось даже ненависти, может быть, только немного презрения.       — Прекрати это, Кэйа, — назвав его по имени, Рагнвиндр поджал потрескавшиеся губы.       Это имя неприятно ощущалось на языке, а его прикосновения жгли кожу, будто оставляя шрамы после себя. Имя было противным, как и левиафан, носящий его.       Словно послушавшись, Кэйа действительно отпустил его. Резко, почти отталкивая от себя, — так, что Дилюк упал на пол, больно стукнувшись головой об одно из сидений в зале. Сидя и опираясь ладошками о доски на полу, он, не попытавшись убрать с лица упавшие медно-красные волосы, исподлобья посмотрел на альфу. Озлобленно. Он знал, что наказание последует, но страх в нём отступал. Так уже было. Всё между ними повторяется из раза в раз.       Кэйа, смотря сверху вниз на него, слегка улыбался ему. Серо-сиреневый глаз выражал жалость и сочувствие к нему. Несмотря на это, красивое смуглое лицо излучало жестокость. В лучах этой кровожадности всё остальное меркло.       Рагнвиндр знал, что зверь ещё не сыт. Он не наигрался с ним. Почему это всё происходило? Потому что монстры не умеют прощать. Дилюк понимал — эта тварь пытается его учить манерам, но при этом абсолютно забывает про собственные.       Альфа сделал шаг навстречу, омега ухмыльнулся краешками губ. Что теперь? Что ещё придёт ему в голову?       Кэйа двигает плечом. Рука, протянутая ему и будто обещающая помочь, вызывает новую волну какого-то помешательства. То ли плача, то ли смеясь, омега не двигается с места. И показательно морщится, отворачивается. Он не станет тянуть свои пальцы к чужим, даже если те его из-за этого убьют.       Неожиданно альфа подходит совсем близко и, наклоняясь, садится рядом с ним на корточки, вновь обнюхивая и изучая его своим глазом. Дилюк смотрит на него в ответ за занавесью алых волос. Рука каэнрийца тянется к его лицу, аристократ был уверен, что тот его ударит — прямо как главный герой сегодняшнего кино. Но смуглые пальцы, замерев на секунду рядом с его щекой, вдруг убирают багровые локоны с лица Рагнвиндра.       Зверь может быть нежен и мягок. Его настроение — это всё, что следует учитывать. Собственное не имеет значения. Так должно быть, если вести игру с монстром. Но Дилюк не хочет с ним больше играть.       Лицо каэнрийца приближается к его, омега готовился к тому, что тот откусит ему нос или изуродует своей зубастой пастью.       «Снова мимо. Не угадал», — только и читается в насмешливом взгляде Кэйи.       Альфа, приблизившись, вновь касается кончиком носа его шеи. В этот раз его поведение почти неуловимо отличается от прежнего. В чём разница — Рагнвиндр понять не мог.       Облизывая собственные губы, Дилюк сжимает их в плотную полоску, вдруг ощутив влажный язык, проходящийся по его вспотевшей шее, словно альфа пробовал её на вкус и не понимал, нравится ему или нет.       Как это унизительно — всё, что сегодня происходило. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть — инстинктивно он ощущал, что скоро всё закончится.       Уходя от не то ласки, не то от насилия, Рагнвиндр случайно посмотрел Кэйе в лицо. Их глаза встретились. В алых — сине-сиреневые, в сине-сиреневых — алые. Их глаза сверкали, но совсем не от слёз — там вспыхивали одна за другой искры, исчезая в расширившихся зрачках. Тишина между ними больше не была мучительной, она стала таинственной и тлеющей, как угли в костре. Этот костёр может разразиться новым пламенем, таким, что не будет видно неба. Под ногами исчезнет земля.       Это было что-то болезненное и неправильное.       Дилюк понял то, что не хотел понимать. Он вновь ощутил, каково это — быть живым. И он, позволив себе сойти с ума, запнулся о мысль, что альфа создал такое представление лично для него. Заставил себе подчиниться, потому что… Ах, левиафану не все равно. Можно ли считать всё произошедшее подарком? От дикаря и зверя.       Он дарит ему шипастые дикие розы, надеясь испачкать кровью его руки. Он дарит эти красивые цветы, чтобы их поставили в вазу, а после та разбилась — осколками поранив бледные пальцы. Он хочет, чтобы жертве было больно и та понимала, кто причиняет ей эту боль. Помнила и никогда не забывала.       Это было так ужасно и по-собственнически. Очень, очень плохо.       Если Кэйа — глоток свежего воздуха, то откуда в нём взялся нафталин? Почему яд на вкус и запах, как замороженные лесные плоды и цветы?       Позже Дилюк будет всё отрицать, но не сейчас, внезапно, как гулящая блудливая кошка, подавшись вперед к дёрнувшемуся слегка каэнрийцу. Едва касаясь, он ластился о его смуглую щеку своей — уже совсем не бледной. Он улавливал в чужом взгляде недоверие. И вожделение.       Страшные вещи происходили не только в таверне Костяного Стервятника. Страшные вещи преследовали этого каэнрийца. Страшные вещи шли рука об руку с Дилюком. Страшные вещи превращали людей в чудовищ. Страшные вещи произойдут снова. Сегодня. Здесь. С ними.       Это была страсть — страшная вещь.       Дилюка переполнило какое-то позабытое им чувство, по всем органам прошёл разряд, разгоняя по телу, в самый низ, приятные отголоски. На этот раз без боли. Он потерся настойчивее о щеку альфы и, немного повернувшись, подставил к его губам свою шею. Каэнриец недоверчиво смотрел на это, его жаркое дыхание омега чувствовал на своих ключицах.       К моменту, когда альфа, не выдержав, коснулся губами его распаленной кожи, Дилюк уже ни о чем не думал. Терзающие губы никогда не были нежными — альфа оставлял после себя засосы, болезненно кусал его, спускаясь ниже. Царапания когтей на боках — всё было до ужасного замечательно. Грязно, распутно, больно. Омега вымученно застонал, его щёки жгло от краски на них. И лишь губы не касались губ, выдавая их истинное отношение друг к другу — брезгливое, полное ненависти и презрения.       Больше они в глаза друг другу не смотрели. Будто боясь или попросту не найдя на это времени. У них очень плотный график. Для ненависти и страсти там почти не осталось места.       Медно-красные волосы сбились, скатались, спутались, золотая заколка укатилась куда-то в ряды из кресел и стульев. Пуговицы отлетели от его блузки под натиском требовательных пальцев: торопящихся, но не упускающих возможности вжаться в аристократично белую упругую кожу, оставить на ней собственнические отметины и порезы. До крови, чтобы после, опустившись, слизать её — на обнажившемся плоском животе Дилюка, на его груди и розовых сосках, отчего Рагнвиндр, шипя и стоная, запрокидывал голову на грязный пыльный пол.       Глаза слезились, ресницы слипались, Дилюк позволял с собой вытворять немыслимые вещи: хватать за горло, срывать с себя брюки, портить одежду и её элементы, в конце концов, он помог обнажить альфе свои стройные омежьи ноги, сразу же раздвинувшиеся перед ним. Каэнриец, в отличие от омеги, был одет, он развёл колени аристократа намного шире. Возобновились укусы, альфа разукрашивал его тело, испытывая на прочность и покорность. Вся зона декольте пылала от этих настойчивых губ, умеющих вместе с болью доставлять удовольствие.       В водовороте чувств и ощущений запахи все смешались, тело нагрелось, Дилюк испытал странное, изогнувшись в сильных руках, — сквозняк на полу обдувал его обнаженную кожу, в данный момент он особенно остро почувствовал, что снизу немного намок, поскольку ветер прошелся по той части тела.       Не теряя времени и царапнув в последний раз затвердевший сосок омеги, Кэйа торопливо приспустил штаны и пристроился меж ягодиц — их упругость была пружинистой, смуглые пальцы истерзали их и исполосовали вдоль и поперёк.       Дилюк, уперев острые коленки по бокам альфы, сжал их, не обнимая — подгоняя. Их лица всё время были рядом друг с другом, но их взгляды избегали всякой встречи.       Вот-вот их карета превратится в тыкву, время, проведенное наедине друг с другом, подходит к концу. Любая мелочь может заставить их очнуться от совместного помутнения рассудка.       Лежа и путаясь в собственных прядях волос, омега глухо вскрикнул, поперхнулся, чувствуя, как альфа грубо давит своим членом на вход в его тело. Атласные стенки, сжимая каэнрийца до боли, вызвали у того лишь полурык. Протолкнувшись полностью, альфа не дал ему никакого времени для привыкания, расширяя собой неподготовленное нутро и сразу же набирая бешеный, не щадящий внутренности темп.       Дилюк срывал свой голос на стоны, его зарумянившееся лицо было влажным от слёз — он размазывал их руками, которые сразу же схватили чужие, зафиксировав запястья над аловолосой головой.       В воздухе встал запах секса, пота, феромонов, запах выступившей смазки — из омеги и предэякулята альфы.       Виляя бедрами в такт, аристократ почти никак не выдавал того, как тяжко ему даётся первое совокупление в роли принимающего. Под ягодицами липко и мокро, не исключено, что грязь с пола могла попасть ему внутрь. Если он хотел животного сношения, то получил даже больше — все движения альфы были напористыми, бесцеремонными, рассчитанными на то, что у омеги это далеко не первый раз.       Рагнвиндра бы огорчило, будь ему до этих мыслей от альфы хоть какое-то сейчас дело.       Когда он особенно громко взвизгнул от трения члена внутри, то его рывком развернули и поставили на четвереньки. Лицом касаясь пола, на котором его впервые поимели пару секунд назад, Рагнвиндр охнул. И снова вскрикнул, когда рука альфы дернула его за волосы, намотала их на кулак и, потянув на себя, заставила приподнять голову.       Возобновившиеся движения внутри приносили только боль, Дилюк чувствовал, как пальцами другой руки альфа вжимается в ягодицу и, ущипнув за израненную кожу, шлепает по ней, отчего омега невольно сжимается, плотнее обхватывая член краями входа.       Шлепающие звуки шли в унисон со стонами и вскриками, пальцы альфы его почти что душили. Каэнриец, совсем тихо прорычав, резко вжался в него, войдя до упора. Дилюк ощутил разливающееся тепло внутри себя, инстинктивно он сам придвинулся к альфе ближе, потерся ягодицами о пах. Ладонь альфы с нажимом, но ласково погладила его по бедру, будто хваля или успокаивая, или даже извиняясь. Дилюк не мог понять, потому что абсолютно не знал человека, которому отдался просто потому что.       Шум со стороны дверей резко привел их обоих в чувство.       Они, стремительно отстранившись друг от друга и поднявшись на ноги, судорожно искали растерянные вещи — каждый свои. Как оказалось, серьга выпала из уха каэнрийца, но потерь больше всего, конечно, было у Рагнвиндра. Надев наспех брюки и чувствуя, как те мараются о вытекающую из него субстанцию, Дилюк не успевает подумать и об этом.       Двери распахиваются быстрее, чем им удаётся привести себя в порядок или более-менее надлежащий вид.       Показавшийся из-за дверей Дайн, говорящий и проходящий в зал вместе с какой-то белокурой женщиной, в шоке замирает, как и его спутница.