Три оттенка безумия

Судебные экспертизы, суды, приговор — все это прошло мимо меня, как размытый акварельный фон на одной из моих картин. Меня признали вменяемой, но я то знала правду. Безумие — это не буйство, это тихая, всепоглощающая реальность, в которой только ты и твой демон. Меня поместили в отдельную камеру. Отчасти из-за особенностей моего дела, отчасти — для моей же безопасности. Но мне было все равно. Мои стены были не из бетона, а из образов в моей голове. Ко мне пришла Диана. Единственный раз. Ее медовые карие глаза, когда-то такие теплые, теперь были пустыми и выжженными. В них не было ненависти. Только то же самое недоумение, что было в глазах Софы в последнюю секунду, смешанное с ужасом, который уже стал частью ее личности. — Зачем? — ее голос был хриплым шепотом, ободранным до живой плоти. — Мы же дружили... Я посмотрела на нее, но не увидела. Я видел за ее спиной призрак с черными волнами и изумрудными глазами. — Она никогда не смотрела на тебя так, как смотрела на меня, — сказала я просто, констатируя факт. — Ее глаза никогда не светились из-за тебя. Диана содрогнулась, будто я плюнула ей в лицо. Она ничего не поняла. Никто не понимал. Это была не ревность. Это была справедливость. Мне разрешили рисовать. Принесли бумагу и карандаши. Без красок. Наверное, боялись, что я использую их не по назначению. Я рисовал только ее. Сотни, тысячи-штрихов. Я прорисовывала каждый блик в ее глазах, каждую ниточку в ее черных волосах. Я могла воссоздать ее портрет с закрытыми глазами, с точностью до миллиметра. Однажды утром охранник, разносящий завтрак, ненадолго задержался у решетки. Он смотрел на новейший рисунок, пришпиленный к стене. — Жутковато... — пробормотал он, не сдержавшись. — Как живая. И глаза... будто следят за тобой. Я молча взяла свой поднос. Он не понял, что сделал мне величайший комплимент. Она была жива. Пока я могла ее рисовать, пока ее образ горел в моем сознании ярче любого солнца, она была жива. Только моей. Абсолютно и навсегда. В тишине камеры, под присмотром ее нарисованных глаз, я наконец обрела покой. Я убила свою любовь, но обрела свой единственный, истинный шедевр — вечную, ни с кем не разделенную одержимость. И это была самая честная любовь на свете.