Три оттенка безумия

Спустя годы в камере время перестало быть линейным. Оно сгустилось, как старая краска на палитре, превратившись в одно сплошное, серо-бежевое пятно. Дни мерились не сменами охранников или приемами пищи, а количеством исписанных листов. Стена моей камеры была целиком оклеена ими — тысячи глаз, тысячи полуулыбок, тысячи силуэтов с черными волнами. Я создала свой собственный храм, свою усыпальницу, где была и жрицей, и пленницей. Меня перестали навещать. Психолог, исписав стопки заключений, поставила крест. Диана не приезжала больше никогда. Из внешнего мира до меня долетели обрывки новостей: она переехала, вышла замуж. Жила. Словно ничего и не произошло. Словно не существовало никогда ни Софы, ни меня. Сначала эта мысль вызывала приливы ярости, такие же всепоглощающие, как когда-то любовь. Потом — горькую усмешку. А потом — ничего. Пустоту, более глубокую, чем любая боль. Я продолжала рисовать по привычке, по инерции. Моя рука выводила знакомые линии сама, без участия души. И однажды, закончив очередной портрет, я посмотрела на него и не увидела ее. Я увидела уголь, бумагу, штриховку. Красиво, технично, мертво. Иллюзия развеялась. Магия испарилась. Я наконец поняла, что все эти годы я была не хранительницей ее духа, а всего лишь одинокой сумасшедшей в бетонной коробке, разговаривающей с бумажками. В тот вечер тишина в камере стала абсолютной. В ней не было даже эха ее голоса. Была лишь тикающая в голове мысль: игра окончена. Решение пришло не как порыв отчаяния, а как холодный, безоговорочный приговор, который я сама себе вынесла. Все было обречено на этот финал с самого начала. Я действовала методично, с той же точностью, с какой выписывала блики в ее глазах. Простыня, скрученная в жгут, прочный узел, переброшенный через решетку вентиляционного отверстия. Ни страха, ни сомнений, ни даже печали. Только спокойная, ледяная уверенность. Я не оставила записки. Мое молчание было красноречивее любых слов. Все, что я хотела сказать, было на стенах. Мой дневник. Моя исповедь. Мой памятник собственной одержимости. Последнее, что я увидела перед тем, как сделать последний шаг в пустоту, — это бесчисленные глаза со стен. Они смотрели на меня без осуждения, без любви, без жизни. Просто как часть интерьера. Как узор на обоях. И тогда, в последнее мгновение, когда петля затянулась и дыхание перехватило, мне снова показалось, что в самых старых, пожелтевших рисунках, тех, что были сделаны еще на воле, мелькнул тот самый, настоящий изумрудный свет. Он поймал меня в свой луч, пронзил насквозь и… погас. На этот раз навсегда. Охранник, обнаруживший меня утром, долго не мог зайти в камеру. Он стоял в дверях, и его взгляд скользил по стенам, усыпанным одним и тем же лицом, по сотням глаз, смотревших на тело, медленно раскачивающееся в центре комнаты. Говорят, он потом уволился. Не смог больше работать. Слишком жуткое зрелище — законченная картина, на которую ее создатель поставил свою последнюю, жирную точку.