Это можно устроить

      Как только они заканчивают все дела в штаб-квартире «Текстиля Сяньлэ», Хуа Чэн направляется на очень поздний обед с Линвэнь. Ему почему-то совсем не хочется оставлять Се Ляня, но у него нет выбора. Чтобы Се Лянь преуспел на новой должности, он должен восприниматься как самостоятельная личность, да, с надежной поддержкой, но все еще независимая. Лучшим решением было бы перевернуть ситуацию, и показать, что это Хуа Чэн выполняет его приказы, но ему даже не нужно спрашивать, чтобы знать, что Се Лянь будет против. Какая жалость! Хуа Чэн бы с удовольствием отыграл эту роль. Возможно, в будущем…       Нет сомнений, что Се Лянь способен справится с сопротивлением, которое несомненно его ожидает, и даже если у него не получится — рядом будет Хэ Сюань. А Хэ Сюань — мудак высочайшего класса. Люди будут из кожи вон лезть, чтобы подлизаться к Се Ляню, только чтобы сбежать от него.       Хуа Чэн хотел бы посмотреть на это. Увы, ему придется довольствоваться отчетами Инь Юя и Хэ Сюаня. Он идет дальше, все еще погруженный в свои мысли.

***

      Линвэнь уже ждет его в изысканном ресторане. Скромный снаружи, спокойный и сдержанный внутри — это место для людей с большими деньгами, которые не чувствуют необходимости в показательной роскоши, предпочитая уединение. Как Линвэнь смогла так быстро найти это место — вопрос открытый, но Хуа Чэн не удивлен.             Его проводят в отдельную комнату, где уже накрыт стол.       — Я угощаю, — говорит Линвэнь, не отрываясь от разделки краба.              Хуа Чэн приподнимает бровь, но никак это не комментирует. Он садится за стол, присоединяясь к трапезе.              — Все прошло хорошо?              — Смотря что подразумевать под этим словом, — панцирь краба под пальцами Линвэнь громко хрустит. — Се-старший, безусловно, персонаж, достойный диссертации. Не то чтобы он продемонстрировал что-то особенно новое, но само количество…              Хуа Чэн берет палочки для еды и накладывает себе в тарелку то, что находится под рукой, стараясь держаться подальше от зоны поражения Линвэнь. Она становится такой только тогда, когда полностью удовлетворяет свой другой аппетит. В конце концов, она сама напросилась на это задание — Хуа Чэн мог бы сам прислать адвоката, и он бы справился с этим, как бы это ни было неприятно. С другой стороны, Линвэнь наслаждается тем, что ломает трудных людей.              Возможно, боги действительно существуют и даже обладают состраданием, так как они не позволили Линвэнь стать психотерапевтом. Хуа Чэн содрогается от этой мысли.              — Он злился, кричал, угрожал, — перечисляет Линвэнь, жмурясь от удовольствия. — Это было бесподобно. В итоге, все свелось к тому, что он во всем обвинил своего сына. Он страстно тебя ненавидит, да, но по сравнению с тем, насколько он зол на Се Ляня… Ты даже не заслуживаешь упоминания. Я думаю, он даже начал верить, что Се Лянь с самого начала был с тобой в сговоре — что он нашел тебя, соблазнил и внушил тебе эту идею, и все это для того, чтобы причинить боль своему самоотверженному, страдающему отцу, который так сильно его любит. — Линвэнь стряхивает с руки пластиковую перчатку, чтобы сделать глоток… скорее всего, не чая. — Он довольно занимательная личность.              — Я рад, что тебе понравилось, — ответил Хуа Чэн, стараясь не выдать своего беспокойства и спешки с едой. За свою жизнь он совершил немало довольно ужасных поступков, не меняясь в лице, но то, что даже Линвэнь оказалась пресыщена… чем бы она там не питалась, вызывает у него настороженность. — От него стоит ждать неприятностей в дальнейшем?       — Без сомнений, — глаза Линвэнь наполняются блеском, — Так что, я буду за ним присматривать.              — Хорошая работа.       — Спасибо. И спасибо, что позволил мне этим заняться.       — Обращайся, — искренне отвечает Хуа Чэн.       Кто бы еще захотел этим заниматься, если не ты?       Если бы самому Хуа Чэну пришлось провести больше нескольких минут в компании Се Бувэя, ему бы потребовалось алиби. И клининг.              Линвэнь, всегда умевшая разделять все на части, направляет на него свой микроскоп, — Итак, все прошло по твоему плану?       — Эн, — Хуа Чэн кивает, — Ты собираешься сказать мне, что я снова не думаю головой?       Когда так думал Се Лянь, это было… странно обидно. Хуа Чэн не мог его винить, так уж сложились события, но все равно это было неприятно.       — Нет, он хороший кандидат, даже лучший, в данной ситуации, — хмыкнув, ответила Линвэнь. — Находясь в этой должности, он не только будет под нашим контролем, но и будет делать все возможное ради своих интересов. Если бы мы знали на что он способен, то изначально бы так и планировали.       Она пристально смотрит на Хуа Чэна, — Хотя он не безупречен. Ты ведь знаешь это, верно?       — Я знаю, но давай сравним. Очевидные слабости?              — Даже ребенок смог бы ответить тебе, — отмахивается Линвэнь, наливая себе еще вина. — Он слишком сильно заботиться о людях. Это не плохо само по себе, но зависит от того, насколько он сам это осознает и может вовремя остановиться. У меня пока недостаточно эмпирических данных, чтобы быть уверенной. Подводные камни? Ну, в общем, когда человек так сильно беспокоится, он вкладывает слишком много средств не на том уровне, и бизнес-решения могут оказаться трудными. Он не видит леса за деревьями, а если и видит, то, возможно, не в состоянии взяться за топор, когда это необходимо. Нам нужно быть осторожными с этим.              — Я прочитал то же самое. Что-нибудь менее очевидное?       Лин Вэнь взбалтывает прозрачное вино в своем бокале, — Теперь, когда я больше узнала о его отце, некоторые из его прежних реакций становятся более понятными, — она поднимает глаза. — Мне пришлось слушать этого человека в течение двух часов, и все же мне пришлось на десять минут остановиться и сделать парочку упражнений, чтобы привести психику в порядок. И это все при том, что его слова даже не были адресованы мне!              Хуа Чэн что-то подобное подозревал, учитывая тот факт, что она пьет вино в середине дня. Линвэнь редко позволяет себе это, и то, что она делает это сейчас, в рабочее время, определено о чем-то говорит.              — Взрослеть, слушая такой саундтрек на постоянной основе… — Линвэнь слегка пожимает плечами, — Честно говоря, я слегка озадачена тем, что он такой все еще способен нормально функционировать.              Хуа Чэн хмыкает, — Похоже, он был наполовину воспитан рабочими фабрики. Сегодня они провели со мной беседу, и, несмотря на шутки, я уверен, что они разорвали бы меня на куски, если бы он хотя бы перестал улыбаться. Очевидно, он проводил с ними много времени, пока рос.              — Интересно, — задумчиво ответила Линвэнь, — Это бы и правда многое объяснило. Тем не менее, если так тщательно травить кого-то в течение стольких лет, это нанесет неизгладимый ущерб, независимо от того, насколько хорошо это скрывалось или подавлялось. С другой стороны, больше всего он хотел быть полезным — для него это буквально условие, объясняющее его существование. Однако, в комплекте у нас идут синдром самозванца и неуверенность в себе на глубинном уровне. Это означает, что он может либо застыть в критический момент, либо выбрать самый безопасный вариант. И ты знаешь, как это бывает в бизнесе — самый безопасный вариант часто далек от наилучшего, особенно в кризисном управлении.              Хуа Чэн хмурится, вспоминая события прошедшего дня. Ему уже меньше хочется злиться на вопросы Се Ляня. Было задето его самолюбие: он думал, что Се Лянь будет счастлив, что будет смотреть на него переполненными благодарностью оленьими глазами, совсем как тогда, в галерее. Вместо этого, его сопротивление заставило Хуа Чэна почувствовать себя отвергнутым в своих лучших намерениях. И после, когда Се Лянь потребовал, чтобы Хуа Чэн уволил его, если он облажается, это было так, словно его подарок бросили ему в лицо.              Ну и кто теперь смешивает личное с профессиональным, а?              Похоже, Се Лянь не единственный, за кем нужно присматривать.              — Я прослежу за этим, — угрюмо обещает Хуа Чэн. — Что-нибудь еще?              Линвэнь смерила его долгим взглядом, отпила еще вина, и лишь затем покачала головой:              — Ничего связанного с бизнесом.       — Хорошо, — Хуа Чэн не ведется на провокацию и встает из-за стола. — Тогда наслаждайся вечером, и увидимся завтра в офисе… или нет, можешь взять выходной и расслабиться.              Тихий голос Линвэнь застает его в дверях, — Переспать с ним было либо лучшим решением, которое ты когда-либо принимал, либо тем, которое приведет нас всех к краху. Пока сложно сказать.              Хуа Чэн замирает. На нем нет никаких явных признаков — он знает, он проверял. Эта женщина — ведьма.              Он бросает на нее взгляд через плечо, — Я буду благодарен, если ты не будешь вмешиваться в это.       Линвэнь наклоняет голову, — Просто наблюдение.       Хуа Чэн ругается себе под нос и уходит, злобно оплачивая счет, чтобы лишить ее удовольствия.

***

      Хуа Чэн рано уходит с работы. Каким бы довольным собой он ни был еще этим утром, сейчас он чувствует себя странно смущенным. Разговор с Линвэнь не дает ему покоя.              Секс был…              Хуа Чэн прикрывает глаза. Он весь день избегал мыслей об этом, но у любого терпения есть предел.              Се Лянь был…              У него нет слов, чтобы это описать. Днем этот человек немного вспыльчив, не уступает Хуа Чэну ни пяди без боя и умудряется держать его в напряжении, казалось бы, без особых усилий.              Ночь сделала его тихим. Его защита, казалось, испарилась вместе со снятой одеждой. Он выглядел уязвимым; он выглядел прекрасным. Он смотрел на Хуа Чэна с таким доверием, что тот почти чувствовал, как дрожат его собственные руки.              В тот первый раз, когда, будучи доведенным до постыдных стонов, Се Лянь перевернулся, повернувшись спиной к Хуа Чэну в окончательном акте капитуляции, он почувствовал, как что-то в его мозгу сломалось. Он едва мог контролировать себя, ему приходилось заставлять себя быть медленным, нежным, прилагая усилие воли, на которое он и не подозревал, что способен. Он чуть не сошел с ума от напряжения.              В древние времена, сильные мира сего сражались бы за право им обладать. Хуа Чэн легко мог представить Се Ляня в роли любимого наложника какого-нибудь императора; он как раз из тех, кто может обвести тирана вокруг пальца.              Но был ли сам Хуа Чэн хоть чем-то лучше? Был ли у него шанс устоять? Делать это три раза в рабочий день действительно было неразумно, но Хуа Чэн не мог остановиться. Разбирать Се Ляня на части вызывало привыкание — он был таким отзывчивым, таким чувствительным и удивительно послушным, что Хуа Чэн почувствовал себя опьяненным властью.              И, о боги, он был узким. Это не его дело, поэтому Хуа Чэн не спрашивал, но у него очевидно долгое время никого не было. Настолько, что Хуа Чэн даже предался постыдным фантазиям о том, что Се Лянь на самом деле не заходил так далеко ни с одним из своих предыдущих партнеров — что Хуа Чэн был первым, кому было позволено это сделать. Это было невероятно эгоистично, но он не мог перестать желать, чтобы это было правдой.              Даже днем, во время работы, мысли Хуа Чэна возвращались к отметинам, которые он оставил, и к тому, как они, должно быть, болят, по крайней мере, немного. И ему не терпелось прикоснуться к ним. Приходилось снова и снова отгонять от себя эти мысли. Он был рад, что Се Лянь не умеет читать мысли так, как Линвэнь.       И все же сейчас…       Хуа Чэн сразу почувствовал невыразимый дискомфорт. Что, если Се Лянь на самом деле не хотел этого? Что, если Хуа Чэн просто пожинал то, что посеял отец Се Ляня? Что, если Хуа Чэн…              Стиснув зубы, он заставляет себя закончить мысль.       Что, если Хуа Чэн использовал его? Что, если Се Лянь сказал «да», потому что чувствовал, что не может сказать «нет»? Хуа Чэну была невыносима сама мысль об этом. О том, кем он становился в такой ситуации. С таким же успехом он мог бы сейчас открыть дверь и броситься в поток машин.       Надежда пробивается сквозь его внезапное отчаяние. Утром Се Лянь смеялся, шутил с ним — черт возьми, даже дразнил его, заставляя Хуа Чэна сомневаться в собственных навыках. Он схватил тигра за усы и радостно дергал из стороны в сторону, сколько душе угодно, по-видимому, понимая, что Хуа Чэн спустит ему это с рук. И, честно говоря, он бы простил ему гораздо большее. А позже, в тот же день, Се Лянь, как обычно, выступил против него, не стесняясь и не испытывая недостатка в мужестве. Даже тот последний разговор был вовсе не о Хуа Чэне, а о его собственных сомнениях.       Нет. Хуа Чэн трясет головой, отгоняя ужасающую догадку. Се Лянь — не слабак. Может, его отец и отравил его мысли, но он его не сломал. Человек, который борется за то, что считает правильным, никогда не станет чьей-то подстилкой, а Се Лянь борется изо всех сил, что у него есть на данный момент.       Нет, черт возьми. Линвэнь все слишком усложняет, постоянно ставя Хуа Чэна на грань сердечного приступа. Как он сам сказал, это оскорбление для них обоих.       Хуа Чэн немного расслабляется и остаток поездки проходит гораздо спокойнее.       На его телефон приходит сообщение от Хэ Сюаня.       «У твоего парня сегодня ужасный день, но черт, он и правда хорош. Я с удовольствием понаблюдаю за ним.»              Хуа Чэн хмурится и быстро печатает: «Разве я не говорил тебе держать свои лапы при себе? Даже не думай об этом.»              Он наблюдает, как на экране появляется ряд эмодзи с бокалами вина.              «Что, черт возьми, это значит?»              «Здесь нет эмодзи с уксусом, так что вот, пожалуйста. Наслаждайся выпивкой!»              «И подумать только, это он тебе даже не нравится!»              Хуа Чэн грязно ругается, высылает Хэ Сюаню ряд эмодзи с поднятым средним пальцем и выключает телефон.       

      ***

             Се Лянь поздно возвращается домой.              — Тебя привез Инь Юй? — спрашивает Хуа Чэн, выглядывая из кухни.       — Эн. — Се Лянь произносит это без всякого выражения. Он выглядит немного серым, плечи опущены от усталости. Он обводит кухню затуманенным взглядом. — Ты опять готовил?              — Не совсем, просто разогрел бульон с дамплингами. Иди умойся и возвращайся.              Се Лянь некоторое время смотрит на него, ничего не говоря; Хуа Чэну почти хочется поерзать под этим взглядом. Наконец Се Лянь кивает и исчезает в ванной на первом этаже.       Когда он возвращается, Хуа Чэн берет его за плечи и мягко, но твердо подводит к стулу.       — Я не очень голоден, — предупреждает Се Лянь.       — Ты ел что-нибудь после обеда?       Се Лянь, с виноватым видом, невнятно хмыкает в ответ.              — Ты не обедал, — резюмирует Хуа Чэн. — Мне следует уволить Инь Юя.              — Он не моя няня, — хмурится Се Лянь, — К тому же, мы были заняты.              Хуа Чэн уклончиво хмыкает, решив пока оставить проблему.       — Как все прошло? — вместо этого спрашивает он, ставя перед Се Лянем тарелку с дымящейся жидкостью.       Се Лянь некоторое время смотрит на пельмени, а затем щурит глаза от удовольствия.       — Ладно, пахнет восхитительно.       — Я так рад, — сухо отвечает Хуа Чэн, накладывая и себе. — Ешь, пока не остыло.              Се Лянь послушно откусывает кусочек и даже слегка постанывает, когда пробует бульон. — Кажется, я женился не на том человеке, — бормочет он, и от одного кусочка его щеки, кажется, заливаются румянцем. — Они божественны. Кто их приготовил?       — Кто-то, чье имя ты никогда не узнаешь, — сообщает ему Хуа Чэн.       Губы Се Ляня подергиваются, — Снова репетируешь свою роль?       Если бы. Нет, Хуа Чэн просто такой, со всем, что он считает своим, включая игрушки. Се Лянь просто не очень хорошо его знает.       — Просто защищаю свои активы, — мягко говорит он. — Итак, как все прошло?       Се Лянь еще немного жует, прежде чем ответить, — Неплохо, учитывая все обстоятельства. Некоторые люди… трудные, но этого следовало ожидать. Они помнят меня мальчишкой, который облажался, был уволен и убежал; теперь я вернулся с мужем, который заставляет их выполнять мои приказы. Это займет некоторое время.       Хуа Чэн хмурится. — Это будет мой первый непрошеный совет: не будь с ними слишком нежен, гэгэ. Они могут думать все, что хотят, но факты таковы: если бы они не облажались, никому из нас не пришлось бы ничего делать.       Се Лянь вздыхает, глядя на еще один пельмень, но не решаясь его есть. — Я знаю, — он внезапно поднимает взгляд. — Прости, ты и так уже много делаешь, мне не следовало бы жаловаться тебе на всякую ерунду.       — Наоборот, — поправляет его Хуа Чэн, — У каждого должно быть официальное время для нытья. Как, по-твоему, мне удается не убивать людей? Я постоянно жалуюсь на них.              Се Лянь смеется, его глаза снова блестят. Хуа Чэн доволен.              — Я поверю в это, когда увижу.       Хуа Чэн закатывает глаза, — Ты уже знаком с Хэ Сюанем, так вот, если я начну ныть о том, какой он придурок, я никогда не остановлюсь.       Он протягивает через стол палочки для еды, берет второй пельмень из тарелки и подносит его к лицу Се Ляня, — Открой рот.       Се Лянь смотрит на дамплинг, слегка скосив глаза, затем недоверчиво переводит взгляд на Хуа Чэна, — Ты же не серьезно.       Хуа Чэн пододвигает к нему дамплинг, и Се Лянь рефлекторно открывает рот, чтобы проглотить его. Он прожевывает его, сверля Хуа Чэна свирепым взглядом, щеки его раздуваются. Хуа Чэн ухмыляется, держа палочки наготове для следующего удара. Се Лянь быстро хватает свою тарелку и отодвигает ее к себе. Хуа Чэн обиженно поджимает губы.       Се Лянь, наконец, справляется с едой и выдавливает, — Никогда. Не делай этого. На людях. — даже кончики его ушей ярко-красные.       Хуа Чэн усмехается, ощутив внезапный прилив вдохновения, — Извинения.       — Что?       — Каждый раз, когда ты будешь извиняться без причины, я буду делать именно это, когда мы будем есть на публике. Идеально.       Се Лянь смотрит на него с нарастающим ужасом, — Нет, пожалуйста — …       — Тогда прекращай извиняться за все подряд, — просиял Хуа Чэн. — Ты так или иначе теряешь лицо, а так я хоть получу удовольствие.       Глаза Се Ляня от ужаса стали еще больше, чем обычно, — Я сделаю все, что ты захочешь. Я—мы—мы можем делать это в будние дни!       — Соблазнительно. — Хуа Чэн ухмыляется. — Но мы так или иначе будем делать это по будням.              — Вот еще! — фыркает Се Лянь, он краснеет еще сильнее и неосознанно продолжает прижимать к себе тарелку. — Пожалуйста! Ты тоже будешь плохо выглядеть в такой ситуации!       — Разумеется, нет. Я любящий муж, преданный своему делу, предмет всеобщей зависти. Люди будут называть тебя счастливчиком.              Се Лянь закрывает глаза и стонет, — Я умру.              — Все зависит от тебя, не так ли? — Хуа Чэн практически мурлычет, — Просто перестань так много извиняться.              — Я даже не замечаю этого! — в отчаянии стонет Се Лянь.              — Тогда начни замечать.              — Это просто фигура речи!              — Это не так.              Се Лянь беспомощно смотрит на него, — Ты демон. Ты просто ужасен!              Хуа Чэн удовлетворенно откидывается на спинку стула, — Доедай. Я приготовлю тебе ванну.       — Чтобы я смог в ней утонуть? — с надеждой спрашивает Се Лянь.       — Даже не надейся.       Се Лянь стонет.

***

      Конечно, проблемы не исчезают полностью, но Хуа Чэн постепенно привыкает к этому. Он не обращает внимания на все, что происходит, в том числе на такие фразы, как «Тебе не обязательно», «Я могу сделать это сам», «Ты тоже не устал?» и тому подобную чепуху. Вместо этого Хуа Чэн немного пофантазировал о том, как Се Лянь однажды настолько привыкнет к этому, что даже не подумает протестовать.              Сегодня — не тот день, поэтому Хуа Чэн наконец останавливается и поворачивается к Се Ляню:              — Послушай, просто позволь мне сделать это, пожалуйста? Я чувствую себя виноватым.              — За что? — удивленно моргает Се Лянь.              — За то что сделал тебя исполнительным директором, скорее даже за то, как именно я это сделал. Я знал, что собираюсь сделать, и мог бы предупредить тебя, но не хотел с тобой ругаться.              Се Лянь на мгновение замолкает, затем прислоняется к стене ванной, — Нас разве можно считать женатыми, если мы не будем ссориться?       Хуа Чэн моргает, — Я об этом не подумал, — он добавляет еще ароматической соли и кивает сам себе, — Хорошая мысль — в следующий раз мы обязательно подеремся.       Се Лянь фыркает, затем смотрит на Хуа Чэна со странным выражением лица.       — Что?       — Ничего, — Се Лянь улыбается, затем немного краснеет и переводит взгляд на ванну. — Ты присоединишься?              Хуа Чэн выпрямляется, встречаясь с ним взглядом. — Только по твоему приглашению.       Се Лянь усмехается, затем делает шаг к нему. — Это твой пентхаус, — медленно произносит он, приближаясь, — Твоя ванная комната. Твоя ванна. Тебе нужно мое приглашение?       Он стоит совсем близко, его янтарные глаза слегка затуманиваются от исходящего от горячей воды пара.       — Всегда, — отвечает Хуа Чэн, нежно смахивая прядь волос с лица Се Ляня. — Все подобные вещи, всегда, только по твоему приглашению.              Се Лянь тихо, прерывисто вздыхает, как человек, готовящийся прыгнуть со скалы. Он спрашивает так неуверенно, что это больно слышать, — Поцелуешь меня?       Хуа Чэн сразу же притягивает его к себе и запечатлевает на его губах глубокий, нежный поцелуй. Се Лянь вздыхает в него, обхватывая руками рубашку Хуа Чэна и приподнимаясь на цыпочки. Хуа Чэн успокаивающе проводит рукой по его боку и через несколько мгновений отстраняется.       — Давай устроимся поудобнее, хорошо?              Се Лянь неопределенно кивает, затем внезапно останавливает его, — Подожди, Сань Лан. Я действительно… Я правда не думаю, что я… что я смогу сегодня вечером… я…              — Тш-ш-ш, — Хуа Чэн прижимает палец к его губам, — это просто ванна, гэгэ. Просто ложись и расслабься, ладно? Я ничего не сделаю.              — Мне так…              Увидев приподнятые брови Хуа Чэна, Се Лянь оборвал себя, широко раскрыв глаза.       — Это не считается! Я ничего не говорил!       Хуа Чэн смеется, — Я так рад, что это сработало, но, признаюсь, я с нетерпением жду, когда ты оступишься.       Се Лянь пытается смотреть на него сердито, но получается не очень достоверно, — Ты настоящее зло.       — Это точно, — усмехается Хуа Чэн, — А теперь прекрати отвлекаться и снимай одежду.              Се Лянь наклоняется и брызгает на него водой.              

***

             Купание занимает много времени, достаточного для того, чтобы Се Лянь обмяк в объятиях Хуа Чэна. Они почти не разговаривают, просто перебрасываются незначительными фразами, поскольку Хуа Чэн знает, где, скорее всего, находится Се Лянь — все еще в этой проклятой компании — и хочет отвлечь его.              Се Лянь прижимается к нему все сильнее, по мере того как его напряжение проникает в ароматную воду, глаза закрываются, а Хуа Чэн напевает старую мелодию, время от времени касаясь губами плеч и шеи Се Ляня.       — Гэгэ? — спросил он на пробу. Услышав невнятный возглас Се Ляня, Хуа Чэн спрашивает еще мягче, — Могу я позаботиться о тебе? Тебе ничего не придется делать.       Се Лянь шевелится на нем, открывает глаза и смотрит на него с легким беспокойством. Без сомнения, он знает, в каком состоянии находится Хуа Чэн, — Ты?       Хуа Чэн качает головой и целует Се Ляня в нос. — Не беспокойся обо мне. Можно?       Се Лянь долго молча смотрит на него, его глаза, кажется, что-то ищут. Хуа Чэн понятия не имеет, что он ищет, и может только сдерживаться.       Наконец, Се Лянь смягчается и целует его по собственной воле. — Эн.       — Тогда ложись на спину и расслабься.       Довольно скоро он начинает таять в объятиях Хуа Чэна по совершенно другой причине, испуская самые восхитительные тихие вздохи. Полулежа у него за спиной, крепко прижимая его к себе, Хуа Чэн чувствует, что каждый день должен заканчиваться вот так. Иначе зачем вообще продолжать?

***

      - Гэгэ, я перевожу твой будильник на час вперед, только на завтра, хорошо? Тебе нужно отдохнуть.              Се Лянь издает какой-то звук, в основном уже из-под одеяла; он не имеет четкой смысловой окраски, но Хуа Чэн предпочитает воспринимать это как согласие. Поскольку у него не хватило предусмотрительности захватить с собой пижамные штаны, он быстро заскочил в свою спальню, а затем вернулся и юркнул под одеяло рядом с Се Лянем.       Се Лянь снова издаёт звук, на этот раз явно любопытный. Хуа Чэн издает смешок и обнимает его за талию       — Спи, я ничего не сделаю.              Се Лянь говорит снова, на этот раз долго и на совершенно незнакомом языке. В его речи есть понижения и подъемы интонации и даже настроение, кажется — раздражение. Хуа Чэн терпеливо слушает со всем вниманием, а затем целует его в макушку.       — Ты абсолютно прав во всем. А теперь спи.       Се Лянь издает удовлетворенный звук, прижимается к нему и больше ничего не говорит.