Это можно устроить

      Хуа Чэн снова просыпается рано. По неизвестной причине ему требуется намного меньше сна, чем другим людям. Что бы там ни было: физиологическая аномалия или, возможно, глубоко укоренившаяся реакция на стресс, которая сформировалась задолго до того, как он достиг половой зрелости. После смерти матери ему приходилось все время быть начеку. Позже, в приюте ничего не изменилось, а в дальнейшем ему вообще приходилось спать на улице в окружении случайных людей. Его жизнь была непредсказуемой, и он часто не знал заранее, где его застанет ночь.       Теперь это делает его тем, кого другие с завистью назвали бы «высокоэффективным» человеком. Обычно он проводит ранние часы в бассейне или тренажерном зале, чтобы монотонная физическая нагрузка помогла привести мысли в порядок. Хотя бывают исключения — его инструктор по крав-мага проводит тренировки только поздно вечером, и тогда его утро начинается позже обычного. Ранним утром ему лучше думается, мысли текут легко и непринужденно, а идеи рождаются сами собой.       Он бы и сейчас поступил также, только вот…       Он опускает взгляд вниз, и его губы против воли слегка дергаются в улыбке.       Се Лянь много ворочался во сне, и в конце концов наполовину лег на Хуа Чэна, обнимая его как большую подушку. Он выглядит полностью расслабленным, на губах играет легкая улыбка, видимо ему снится что-то приятное. Он выглядит просто очаровательно! Хуа Чэн с трудом останавливает себя, чтобы не запустить пальцы в мягкие волосы своего мужа. Такая героическая битва требует большой силы воли.       Он мог бы аккуратно выпутаться из объятий, но это было бы неразумно. Се Ляню предстоит трудный день, ему понадобятся все его силы, и Хуа Чэн чувствует себя… если не виноватым, то, по крайней мере, немного ответственным за то, что так его утомил. Хуа Чэну нужно, чтобы Се Лянь эффективно выполнял свою работу — имеет смысл дать ему поспать.       Но все равно, на нем лежит только часть вины за прошлую ночь. Се Лянь старше, но они прожили совсем разные жизни, и вокруг него все еще витает атмосфера невинности, придающая ему неповторимую ауру белого лотоса. И он действительно такой — не обязательно наивный, но все же очень нежный и правильный. Слышать, как он требует чего-то настолько непристойного своим милым, вежливым и застенчивым ротиком, заставило мозг Хуа Чэна отключиться, пробудив в нем его животную часть.       В этом есть какая-то магия, в том, как Се Лянь уступает ему, как только на нем не остается одежды. Его капитуляция мгновенна и абсолютна, и лишь его застенчивость остается на пути. Хуа Чэну это нравится, он в восторге от этого; он не может насытиться этим. Какая-то его часть все еще не может поверить, что ему позволили испачкать этот нетронутый белый цветок, что Се Лянь действительно сказал ему «да» и продолжает говорить «да». Даже после признания Хуа Чэна, он все еще…       Хуа Чэн очень медленно делает глубокий вдох, осторожно натягивая одеяло на плечи Се Ляня. В спальне немного прохладно.       Что ж, теперь Се Лянь знает. Хуа Чэн все еще не может в это поверить. Он был безрассуден, да, у него развязался язык из-за обилия эмоций и он рассказал все как на духу. В глубине души он испытывал мазохистское желание потрогать свои самые глубокие раны. Се Лянь злился, но не на него, а на то, что ему пришлось пережить. Хуа Чэн видел это и испытывал к нему какие-то чувства, но та тьма внутри него просто не могла успокоиться, она должна была найти выход.       И потом Се Лянь поцеловал его пальцы и сказал…       Хуа Чэн крепко стискивает зубы, сжимая простыни в кулаки, с трудом сдерживаясь, чтобы не раздавить мирно спящего мужчину в слишком сильных объятиях. Боги, вчерашний порыв никуда не делся — он все еще хочет выплеснуть свою агрессию, сломать этого невыносимого человека изнутри, чтобы тот, наконец, понял, что Хуа Чэн — плохой, ужасный, настоящее чудовище. Вместо этого Се Лянь позволяет ему все, еще и осмеливается успокаивать его, без сопротивления принимая каждое грубое движение, словно говоря ему, что он может получить больше. Что он может получить столько, сколько захочет.       Хуа Чэн даже сейчас смотрит на него с легким отчаянием. Когда он его прогонит? Когда ему укажут его место? Се Лянь, рано или поздно, осознает, кем на самом деле является Хуа Чэн — хотя, если даже самые мрачные истории о прошлом не помогли, то сложно представить, что еще может.       На прикроватной тумбочке загорается экран телефона. Хуа Чэн усвоил урок, поэтому звук выключен. Он осторожно тянется, чтобы поднять трубку, внутренне ругая себя. Прошлой ночью он даже не проверил свои сообщения — мир мог бы рухнуть, а Хуа Чэн так ничего и не узнал бы, затерявшись в своем собственном мире. Неприемлемо.       Последнее сообщение пришло от Хэ Сюаня, и кажется совершенно бессмысленным.       «У меня есть кое-что для тебя! Не убивай меня, пока не посмотришь это».       Хуа Чэн хмурится, затем открывает чат с Инь Юем, который отправил ему несколько длинных сообщений накануне вечером. Чем дольше он читает, тем сильнее растягиваются его губы, обнажая зубы в беззвучном рычании.       «Что он сделал?» — беззвучно произносит Хуа Чэн.       Дальнейшие комментарии Инь Юя временно отвлекают его от очевидного желания Хэ Сюаня умереть. Хуа Чэн хмурит брови, несколько раз бросает взгляд на Се Ляня, пытаясь разобраться в собственных впечатлениях. Он заметил проблему с гардеробом. Как он мог не заметить? Но он думал, что у Се Ляня просто не было времени изменить свой стиль деревенского школьного учителя. Ему и в голову не приходило…       Он переключается на диалог с Линвэнь.       «Ты проверяла счета Се Ляня?»       Ответ приходит через несколько секунд, что только укрепляет Хуа Чэна в убеждении, что Линвэнь — киборг, который никогда не спит.       «Нет, до вчерашнего вечера. На его банковском счете было меньше 5000 юаней».       Хуа Чэн недоверчиво смотрит на экран. Его пальцы немеют от шока.       «Как?»       Ответ приходит примерно через минуту, но для Хуа Чэна ожидание тянется слишком долго.       «Судя по их банковским записям, Се-старший отрезал его от семейных средств пять лет назад. Он жил на зарплату учителя, и 5000 юаней — это все, что от нее осталось. Я думала, что после возвращения они помирились, и доступ к деньгам был восстановлен. Моя ошибка. Я недооценила негодование Се Бувэя. Похоже, что на самом деле он рассматривает своего сына только как товар».       Если бы Хуа Чэн стиснул зубы еще сильнее, то действительно доставил бы своему дантисту неприятную работу.       «Мне нужно алиби и бригада уборщиков».       Линвэнь присылает хмурый смайлик. «Расслабься. Я все исправлю»       «Нет», — печатает Хуа Чэн       «Я сделаю это сам».       Ему приходится положить телефон на кровать, глядя на Се Ляня с невыразимым раздражением. Его настолько сильно переполняют эмоции, что он говорит вслух, стараясь звучать как можно мягче.       «Ты такой умный, как ты можешь не понимать, что значит брак по расчету? Почему ты ничего не сказал? Как долго ты собирался продолжать молчать? А?»       Он тыкает пальцем в мягкую щеку Се Ляня. Какой упрямый маленький кролик. Кто вообще так делает?!       Се Лянь, в ответ на его грубое прикосновение, морщит лоб, затем отворачивается, прижимаясь лицом к груди Хуа Чэна и продолжает спать. Хуа Чэн поднимает руки вверх, свирепо глядя на него. Это все, что он может сделать, чтобы не разбудить Се Ляня и не трясти его до тех пор, пока у того не застучат зубы; может быть тогда из него выпадет что-нибудь имеющее смысл.       Он снова берет телефон, открывает WeChat, находит счет Се Ляня и немедленно переводит абсолютный лимит — пятьдесят тысяч юаней. Сделав паузу, чтобы еще немного поглазеть на своего раздражающего мужа, он снова заходит в банковское приложение и переводит еще двести тысяч. На фоне его ежемесячных расходов эта сумма смехотворно далека от того, что могло бы заинтересовать налоговую. Это почти позор! Он бы с удовольствием объяснил, что эти деньги предназначены для «моего глупого, упрямого, в высшей степени раздражающего супруга, который считает заботу о себе смертным грехом и не делится со мной жизненно важной информацией!» Ему нужно куда-то выплеснуть свой гнев, а Се Лянь, сам того не подозревая, все еще спит раздражающе спокойным сном. Хуа Чэн устраивает еще несколько отложенных переводов, пыхтя, как рассерженный лис. Он так раздражен, что у него чешется нос.       Он снова пишет Линвэнь.       «Разбуди Шэнь Лина. Меня не волнует, что у него уже назначены встречи — сегодня он работает на меня. Попроси его прислать кого-нибудь в пентхаус после девяти, чтобы снять мерки, а еще лучше, пусть приедет сам. Я хочу, чтобы к вечеру был готов полный гардероб; он может повесить его в одной из свободных спален».       Линвэнь отправляет в ответ простое подтверждение, которое, так или иначе, все еще отдает насмешкой. Хуа Чэн игнорирует ее и возвращается к Хэ Сюаню.       «Я даже представить не могу, что может тебя спасти, но давай дадим тебе шанс».       Вместо ответа, Хэ Сюань присылает видеозапись.       Хуа Чэн рефлекторно бросает взгляд на Се Ляня и проверяет, выключен ли звук, прежде чем нажать кнопку воспроизведения. Видео снято с с низкого ракурса, обзор немного загорожен, но этого достаточно, чтобы узнать Се Ляня, стоящего, судя по всему, в офисной столовой. Он разговаривает с присутствующими, явно не подозревая, что его снимают.       Он прикусывает губу, включая субтитры. Они не идеальны, но даже то, что удается разобрать с их помощью, заставляет Хуа Чэна замереть. Он смотрит видео еще три раза, и знает, что абсолютно точно посмотрит его еще уже с включенным звуком.       Он машинально печатает: «Тебе только что удалось спасти свою жизнь».       «Ты жалок», — сообщает ему Хэ Сюань.       Хуа Чэну плевать. Он снова включает видео, затем откладывает телефон и откидывается на подушку, закрывая глаза.       Его руки инстинктивно обхватывают Се Ляня, но, несмотря на этот неоспоримый физический факт, мужчина в его объятиях кажется неуловимым, как утренний туман. Хуа Чэн смотрит на его взъерошенные темные волосы, на мягкие губы, расслабленные во сне и все еще слегка припухшие, на тепло и мягкость, исходящие от него, и чувствует себя совершенно потерянным.       Хуа Чэн слышал о таком стиле руководства, но никогда с ним не сталкивался. Честно говоря, он думал, что это миф; что-то, что не может сработать в реальной жизни. И все же вот оно — милый, скромный, предположительно податливый мужчина в его объятиях, который при этом обладает стальным сердцем и такой же волей.       Он соткан из противоречий: его проблемы с деньгами, поведение вчерашним вечером и события на видео… Мозг Хуа Чэна готов взорваться в любую минуту.       Кто ты такой?       Его тело, которое только что чувствовало приятную негу после прошлой ночи, внезапно снова напрягается, умоляя повторить представление. Хуа Чэн безжалостно давит порыв в зародыше, игнорируя постепенно зарождающуюся панику.       Так что, сколько раз тебе нужно переспать с ним, чтобы получить ответы на свои вопросы? Думаешь, они просто выскочат наружу, если ты трахнешь его достаточно сильно?       Се Лянь, который до этого безмятежно спал, даже не догадываясь, что находится в эпицентре зарождающейся бури, выбирает именно этот момент, чтобы начать ерзать, медленно просыпаясь. Хуа Чэн задерживает дыхание. Се Лянь бессознательно прижимается лицом к груди Хуа Чэна, затем замирает, медленно открывая глаза.       В следующую секунду он в панике вскакивает, путаясь в простынях. Он широко раскрыв глаза смотрит по сторонам, но как только его взгляд находит лицо Хуа Чэна, он как будто теряет всю энергию и расслабленно падает обратно.       — Сань Лан, — хриплым со сна голосом шепчет он, — Слава богу, это ты.              — Ожидал кого-то другого? — Хуа Чэн не может удержаться от колкости.              — Нет! — тут же отрицает Се Лянь, заливаясь краской — Это просто… Я не привык просыпаться рядом с кем-то. Я… — его речь прерывает зевок, — Я забыл, где нахожусь, и на мгновение запаниковал.       И все же сейчас он расслаблен, как расплавленный воск. Хуа Чэн не знает, что и думать об этом, но такая реакция вызывает приятное гудение в его теле. Что-то в нем успокаивается.       — Сань Лан, — внезапно произносит Се Лянь другим тоном. — Ты, э-э… проснулся.       Хуа Чэну требуется некоторое время, чтобы понять о чем он, а затем он неприятно ухмыляется, закидывая руки за голову. — Ну, кое-кто, лишенный чувства приличия, извивался на мне во сне. До сих пор я стоически терпел, но, увы, я всего лишь человек.       Се Лянь пытается сесть, его щеки почему-то кажутся еще более горячими. — Я… это… — заикается он. — Ты бы х-хотел, чтобы я…?       Хуа Чэн — ужасный человек, но вид такого взволнованного Се Ляня доставляет неописуемое удовольствие. Он с сожалением качает головой.       — Заманчиво, но я хочу, насладиться этим, а не делать все в спешке.       Словно по сигналу, у Се Ляня срабатывает будильник.       Се Лянь нащупывает свой телефон, в то время как Хуа Чэн сбрасывает одеяло и встает с кровати, совершенно не смущаясь собственной наготы. Он неторопливо встает перед высоким окном, но не для того, чтобы полюбоваться захватывающей дух панорамой. Вместо этого его внимание приковано к приглушенным звукам, доносящимся с кровати позади него. На его губах появляется ухмылка.       — Какое чудесное утро, — бормочет он и потягивается, чувствуя, как напрягаются мышцы спины и бедер.       Он медленно оборачивается, как раз вовремя, чтобы заметить, как Се Лянь, все еще весь красный, отводит глаза. Хуа Чэн улыбается.       — Разве я не обещал, что понесу тебя? — внезапно вспоминает он, делая шаг к Се Ляню и раскрывая объятия. — Тогда пойдем.       — Нет! — Се Лянь взвизгивает, в панике вырываясь от него, и еще больше запутываясь в смятых простынях. — Я..... Я в порядке! Ты не обязан!              Хуа Чэн делает преувеличено обеспокоенный вид. — Ты уверен? Мне совсем не сложно.       — Я уверен! — Се Лянь крутит головой из стороны в сторону, чтобы не смотреть на то, что находится прямо перед ним.       Хуа Чэн ухмыляется. То есть, когда это внутри тебя — все в порядке, но смотреть на это уже чересчур? Он очарователен.       — Я совершенно уверен! Меня не нужно нести! Я в порядке!       Хуа Чэн с трудом сдерживает смех. Он и не подозревал, что до этого его утренние часы были такими скучными.       — Хорошо, гэгэ, если ты настаиваешь, — отвечает он, — Тогда я пойду в душ.              — Да, да, настаиваю! — Се Лянь бросает на него быстрый взгляд, краснеет еще сильнее и отдергивает голову, сжимая подушку, которую держит на коленях. — Не стой столбом! У тебя есть своя спальня, свой душ! Иди туда!              — О, теперь я вижу, — жалобно произносит Хуа Чэн. — Когда я больше не нужен, меня отсылают прочь. Совсем не так, как прошлой ночью, когда гэгэ пришел домой и потребовал, чтобы я…              Се Лянь зажимает уши руками и кричит, — Ла-ла-ла-ла-ла! Я ничего не слышу из того, что ты говоришь! ЛА-ЛА-ЛА!              Хуа Чэн разражается смехом и, наконец, сжалившись над ним, направляется в свою спальню.              

***

                   Хуа Чэн задумчиво выбирал продукты для завтрака, когда Се Лянь спустился вниз, уже приняв душ и одевшись. Он тоже хмурится, глядя в свой телефон.       — Сань Лан, — спрашивает он, листая экран. — Зачем ты перевел мне деньги? Ты хочешь, чтобы я что-то купил?       — Нет, — непринужденно отвечает Хуа Чэн, выбирая кофе, — Я перевел их, чтобы они у тебя были.       — Но зачем? — Се Лянь непонимающе смотрит на него. — Мне ничего не нужно…              — А что если тебе что-то понадобится? — прервал его Хуа Чэн. — Тебе стоило сразу рассказать мне, как обстоят дела. Я до сих пор не понимаю, почему ты этого не сделал.              — Как ты вообще… Ах, да, Инь Юй, — хмурится Се Лянь.       — Эн.       — Это не его дело, — Се Лянь кусает губы. — Тебе не стоило ничего делать.       Что-то в его тоне, наконец, заставляет Хуа Чэна осознать, что у них есть проблема. Обычно он быстро соображает, но его более здравые догадки подводят его, и он вынужден стрелять наугад.       — Что бы ты чувствовал, — начинает он, — если бы у тебя были обязательства, которое, ты думал, что выполнил, а затем обнаружил, что на самом деле не выполнил вовсе? Разве ты не захотел бы исправить это?              — Конечно, захотел бы, — говорит Се Лянь, ощетинившись — Но какое это имеет отношение к…              — Ты мой муж. Я должен заботиться о тебе.              Се Лянь на мгновенье замолкает, а затем говорит подчеркнуто ровным тоном, — Ты случайно не слишком заигрался?              Хуа Чэн сам не замечает как пересекает комнату, прижимает Се Ляня к стене и приподнимает его подбородок двумя пальцами. Се Лянь позволяет ему, но его губы сжимаются в упрямую линию.       — Это не игра. Единственное, что в нашем браке ненастоящее, — это то, что мы любим друг друга, — выдавливает из себя Хуа Чэн, — Все остальное реально. Мы с тобой совершили три поклона, я дал клятву, подписал бумаги. Юридически и фактически ты мой муж, и я буду заботиться о тебе до тех пор, пока это так. — Его глаза сужаются. — Хотя, я был бы признателен, если бы мой муж рассказал мне о проблеме, вместо того чтобы приходить домой в одежде другого мужчины.              Се Лянь отшатывается, но деваться ему некуда. На его скулах проступают красные пятна, и Хуа Чэн чувствует мрачное, злобное удовлетворение.       — Может, мне пойти поискать стиральную доску, чтобы встать на колени? — спрашивает Се Лянь тихим, но отчетливым голосом.              Хуа Чэн тут же отпускает его и отступает на шаг. После долгого молчания, в течение которого ни один из них не произносит ни слова, Хуа Чэн переминаясь с ноги на ногу, начинает:       — Послушай, извини, если я… — он в отчаянии сжимает и разжимает кулаки. — Ты мой муж. Что я должен был…       Се Лянь отрывается от стены и кивает, не глядя на него. — Все в порядке, я понимаю, — он протискивается мимо Хуа Чэна и садится за стол. — Садись, Сань Лан. Впереди долгий день.       Се Лянь как ни в чем не бывало начинает накладывать еду на тарелку, но его взгляд остается мрачным. Он ни разу не взглянул Хуа Чэну в глаза, односложно отвечая на вопросы. Ему требуется весь этот неприятный завтрак, чтобы осознать, что Се Лянь полностью закрылся от него и, по сути, все это время вел себя так, как и должен был вести — как чужой.       Хуа Чэну не нравится видеть его таким, его разум кипит, но также, он зол. Что он сделал не так? Се Лянь — его муж, а не Инь Юя и, конечно, не Хэ Сюаня. Почему они должны узнавать обо всем раньше него? И почему они должны видеть…       Поездка в лифте проходит в тишине; Се Лянь, кажется, полностью от него отстранился, выражение его лица остается бесстрастным. Хуа Чэн испытывает неприятное ощущение в животе, которое медленно подавляет его гнев. Он невольно начинает допускать возможность того, что каким-то образом облажался, но все еще не понимает, в чем именно.       Се Лянь здоровается с Инь Юем и, не оглядываясь, садится в машину. Хуа Чэн бросает на Инь Юя предостерегающий взгляд, но парень выглядит невозмутимым; Линвэнь плохо на него влияет. Хуа Чэн смотрит, как они уезжают, чувствуя себя несчастным и еще более потерянным, чем когда-либо.

***

      Вот уже много лет Хуа Чэн и Хэ Сюань ведут бизнес по одной схеме:       Они исследуют территорию в поисках возможностей для бизнеса — в частности, предприятий, которые терпят крах, находятся в стагнации или управляются неправильно. Они скупают их по дешевке, быстро чинят все, что сломалось, или быстро переделывают дизайн, а когда они становятся прибыльными, продают их во много раз дороже первоначальной цены.       Они оба используют свои сильные стороны. Хэ Сюань не имеет себе равных в выявлении проблем, даже самых незначительных, на которые никто другой не обратил бы внимания. Неудивительно, что ему понравилось, как Се Лянь назвал его мрачным жнецом с косой — именно так ему нравится думать о себе: как о безжалостном предвестнике гибели для неквалифицированных и некомпетентных управленцев.       Хуа Чэн, в свою очередь, обладает чутьем. Он знает, во что превратить бизнес, чтобы его чистая прибыль взлетела до небес — какую новую услугу внедрить, какой новый профиль создать. Хэ Сюань иногда ворчит, что у него талант царя Мидаса, превращающего все, к чему прикасается, в золото, но Хуа Чэн лишь пожимает плечами. Для него решения всегда очевидны. Он понятия не имеет, почему большинство людей их не видят, но он к этому привык.       Большую часть времени они стараются избегать привязанностей, но иногда все же оставляют что-то для себя. Хэ Сюань держал свою любимую забегаловку с лапшой и тот странный аквариум в городе М, который он наполнил самыми страшными глубоководными рыбами и другими существами, каких только смог найти. В настоящее время это заведение крайне неохотно организует VIP-туры с полным погружением по космическим ценам, ради которых люди прилетают со всей страны, а иногда и из-за рубежа. Хуа Чэн как-то побывал в одном из них, и до сих пор покрывается мурашками от воспоминаний. Но Хэ Сюань иногда закрывает заведение для себя, чтобы расслабиться.       Хуа Чэн сохранил казино, которое он превратил из мелкого, заурядного игорного заведения в одно из главных в городе, приносившее треть городского денежного потока, за что его прозвали «Азиатским Вегасом». Он также сохранил ряд ночных клубов и баров, хотя официально только один клуб принадлежит ему. Сентиментальность тут ни при чем — владение таким количеством заведений обеспечило ему непревзойденную сеть по сбору информации. Тот факт, что он в тот или иной момент приложил руку к более чем девяноста процентам предприятий города М, не был случайностью.       Они стали некоронованными королями города М, но любой бизнес, который не расширяется, застаивается. Кроме того, Хуа Чэн начал сходить с ума.       — Город С, — сказал он сразу же, во время обсуждения, в каком направлении двигаться дальше.              — Почему? — недоуменно уставился на него Хэ Сюань, затем закатил глаза. — Ты, должно быть, шутишь. Только потому, что ты думаешь, что помнишь акцент…       Хуа Чэн действительно запомнил акцент, но город С, несмотря ни на что, был хорошим вариантом. Здесь сохранилась власть старых семей, и вести с ними бизнес мог не каждый. Этот город представлял собой именно то, что он искал.       И он хотел открыть свою галерею; он собирался заполучить ее, даже если бы это его погубило. Если бы денег оказалось недостаточно, он бы женился ради нее. Это бизнес-решение, такое же, как и любое другое.       Отвлекшись, он совершает три нарушения скоростного режима подряд по дороге на работу, все время ругаясь себе под нос.

***

      Сейчас Хэ Сюань по уши увяз в текстильной промышленности, а Хуа Чэн стал в некотором роде свободным агентом. В основном, он занимается различными проблемами города М, которые могли бы и без него обойтись! Бездельники, все до единого! Затем он просматривает некоторые инвестиционные предложения, предварительно отобранные его сотрудниками. Почему все так скучно! Затем устраивает рабочий ланч с полезным собеседником. Единственным недостатком является то, что Хуа Чэн, прилагая все усилия, чтобы не ударить мужчину, не может очаровать его так, как обычно это удается. Он не говорит ничего предосудительного; просто у него есть родинка на подбородке, которая бесконечно раздражает Хуа Чэна.       Он с трудом справляется с встречей, даже не совершив нападения при отягчающих обстоятельствах. После, Хуа Чен возвращается в свой офис. Он признает свое поражение только тогда, когда видит объявление о консультации по вопросам брака и задается вопросом, не стоит ли ему выкупить это заведение, чтобы обеспечить их молчание и, наконец, выяснить, что же он сделал не так.       Его (не)ссора с Се Лянем упрямо занимает его мысли. И это совершенно неприемлемо! Они бизнес-партнеры, у Хуа Чэна нет абсолютно никаких причин мучиться из-за этого. И вообще, что такого он сделал? Он вел себя как хороший муж! В чем, блин, проблема Се Ляня? Как можно одновременно быть таким милым и послушным, и вдруг таким замкнутым и бескомпромиссным?       Его бурные размышления прерывает необычное сообщение. Сюэ Мэнцзы, художник, чью картину Хуа Чэн купил для Се Ляня несколько дней назад, написал ему сообщение с новым приглашением посетить его студию. Хуа Чэн, возможно, действительно обещал приехать — ему нужны художники для его галереи, так почему бы не проверить обстановку? Он не планировал идти сегодня, но…       Искусство всегда успокаивало его; он начал рисовать еще до того, как научился ходить. В другой жизни, где он родился бы в нормальной, любящей семье, он, возможно, уже был бы известным художником и никогда бы не занялся бизнесом. Возможно, это то, что ему сейчас нужно, чтобы избавиться от этой неприятной путаницы, которую создал Се Лянь.       Хуа Чен отвечает согласием.

***

      Сюэ Мэнцзы встречает его в дверях.       — Осторожно, берегите голову, — говорит он, направляя Хуа Чэна внутрь. — Боюсь, это старое здание, и иногда сухая краска осыпается. Но внутри великолепное освещение — вы сами увидите.       Сюэ Мнцзы совсем молод, чуть старше двадцати, что объясняет, почему он без колебаний встречает потенциального покупателя в поношенной майке и свободных льняных брюках. Его волосы выбриты с одной стороны и немного свисают с другой, что придает ему остроты. Он немного ниже Се Ляня, у него хорошее телосложение и приятное лицо. Если бы Хуа Чэн встретил его в другом месте, он бы принял его за модель, а не за художника.       — Добро пожаловать в мой секретный сад, — с улыбкой приглашает юноша, проходя в последнюю арку. За ней скрывалась удивительно просторная студия, заполненная, ожидаемо, холстами разного размера на разных стадиях завершения. Хуа Чэн прошелся между ними, рассматривая.              Стиль Сюэ Мэнцзы… немного наивен, если бы Хуа Чэн был вежливым. Поскольку он никогда таким не был, он находит картины повторяющимися, со слишком большим количеством прямых отсылок, чтобы претендовать на их собственный стиль. Техника тоже многообещающая, но еще не совсем отработанная. Некоторые работы выглядят безнадежно дилетантскими.              Молодой художник спешит рассказать ему о некоторых из них, не то чтобы Хуа Чэн требовал объяснений. Глядя на его реакцию, Сюэ Мэнцзы рассмеялся.              — Знаю, знаю, картина, которую вы купили, не будет передана вам до конца выставки, поэтому, будучи бедным художником, я бесстыдно подумал предложить вам купить что-то, что вы могли бы забрать сразу. Но, по правде говоря, картина в галерее — моя самая сильная работа на сегодняшний день; здесь нет ничего, что могло бы сравниться с ней по уровню.              Что ж, по крайней мере, в нем есть доля объективности. Хуа Чэн одобрительно хмыкает.       — Ты слишком осторожен, — размышляет он вслух, — Если хочешь сохранить свой стиль, тебе нужно забыть о том, что делали другие, и перестать сдерживать себя.              Сюэ Мэнцзы покраснел от такой прямой критики и склонил голову.       — Я никогда не умел…… Возможно, если мастер продемонстрирует?       Почему нет? Хуа Чэн не дает уроков, но его руки так и чешутся взяться за кисть. Он подходит к пустому мольберту, берет чистый холст и устанавливает его. Сюэ Мэнцзы спешит приготовить для него краски.       Быстрыми, небрежными движениями одинокая скала поднимается из глубины черного, штормового моря. Единственный свет — от ярких молний, ударяющих в воду и отбрасывающих красноватый отблеск на камень с острыми краями.       Хуа Чэн стоит в стороне, одновременно довольный и встревоженный. Да, он по-прежнему он, внутри у него ничего не сломано. Тогда почему у него никак не проходит тошнота?       Юный художник замер в восхищении.       — Это не заняло у вас и трех минут! Хуа-лаоши, я преклоняюсь перед вашим мастерством.       Хуа Чэн усмехается. Какое ему дело до того, что этот человек впечатлен? Хуа Чэн сделал это не ради него.       Сюэ Мэнцзы все еще под впечатлением спрашивает:       — Я не предполагал, что… Вы позволите мне сохранить ее?              — Этот мусор? — презрительно фыркает Хуа Чэн. — Извини, я всегда убираю за собой.              Он разбрызгивает черную краску по холсту, разрушая эскиз.       — Э-э-э… — Сюэ Мэнцзы моргает, — Вам не обязательно было… — он все же берет себя в руки — Я полагаю, это правда, что говорят: настоящим искусством нельзя владеть, его нельзя покупать и продавать, оно существует в своем собственном измерении.              Хуа Чэн фыркает, вытирая руки о тряпку. — Искусство постоянно покупается и продается. Вот откуда берется его цена, но не ценность. Разве не поэтому ты этим занимаешься? Если ты позвал меня сюда, чтобы соблазнить своими картинами, значит, рекламируешь себя.              Сюэ Мэнцзы отчаянно краснеет.              — Я…              Конечно, что может быть большим оскорблением для художника, чем «реклама»? И все же Хуа Чэн не видит необходимости приукрашивать правду.              — В этом нет ничего плохого, просто тебе нужно разобраться в себе, — он оглядывает студию, — У тебя есть все необходимое для этого, так что, надежда есть. Твои претенциозные друзья-художники будут смеяться, но ты будешь питаться лучше, чем кто-либо из них. Выбор за тобой.              Он поворачивается, чтобы уйти. За его спиной Сюэ Мэнцзы восклицает:       — Хуа-лаоши, ты, очевидно, настоящий художник! Как ты можешь быть таким…       Хуа Чэн ухмыляется, — Единственное настоящее искусство — это то, которое не имеет цели, а существует само по себе. Все остальное выставлено на продажу.

***

      Он выходит из студии, но, как только его обдает свежим весенним воздухом, он внезапно застывает на месте.       Искусство постоянно продается и покупается.       Хуа Чэн закрывает глаза, и борется с желанием побиться головой об стену.       Он был идиотом — наивысшего уровня идиотом, идиот А-класса. Хуа Чэн медленно идет к машине, ошарашенный внезапным озарением.       Что Линвэнь сказала этим утром? «Он действительно рассматривает своего сына как товар». Разве Хуа Чэн не думал так же, когда сделка только начиналась? Се Бувэй буквально продал своего сына — даже не тому, кто больше заплатит, а первому, кто постучался в дверь. В этом контракте не было ни единого пункта о том, как следует обращаться с Се Лянем в браке; также не было высказано никаких устных требований или предупреждений. Тетушки с фабрики были готовы разорвать Хуа Чэна в клочья, но Се Бувэй…       Хуа Чэн пытался стереть из своей памяти каждую встречу с этим человеком, но теперь, когда он думает об этом, единственное, что сказал Се Бувэй по этому поводу, было: «Если мой сын тебя не устраивает, скажи мне. Я разберусь с ним за тебя».       Тогда Хуа Чэн только с отвращением думал, что на самом деле нет людей более грязных, чем фанатичные гетеросексуалы, отвергая это как по-настоящему грубую шутку. Но сейчас…       Не может быть, чтобы Се Лянь, очень чувствительный Се Лянь, который обладает блестящим умом, не заметил этого. Его отец действительно относился к нему как к товару, который можно продать и передать, и Хуа Чэн…       Хуа Чэн в своей неуклюжей попытке решить проблему, которая казалась ему незначительной, напомнил ему, что его купили. Своей несвоевременной вспышкой собственничества он, по сути, поставил Се Ляня перед фактом.       Се Лянь не знает, что Хуа Чэн так относится ко всем, кого он считает своими, и разве не о Се Ляне он должен заботиться больше всех? Хуа Чэн имел в виду каждое сказанное им слово — их брак может быть временным, но он настоящий. Пока они женаты, Хуа Чэн намерен относиться к этому как к реальному. Итак, они не влюблены друг в друга, ну и что с того? Это не значит, что он будет относиться к своему мужу как к мусору.              Вот только, для Се Ляня это выглядит так, будто Хуа Чэн рассматривает его как собственность. И это после того, как Хуа Чэн потратил столько дней, убеждая его, что они партнеры… Желание ударить себя головой о твердую поверхность становится все сильнее, от разочарования в себе он идет все быстрее.              Ему нужно это исправить. Он облажался, и он должен это исправить прямо сейчас. Он не потеряет то, что у них есть. Он не планировал наслаждаться этим браком, но тем не менее, это произошло. Ему очень повезло с Се Лянем, и он не потеряет его из-за глупого недопонимания.              Он запрыгивает в свою машину и мчится прямиком к пентхаусу, который неосмотрительно начал называть ‘домом’.