Блюз зеленого камня

Широкий низкий стакан в руке Мерсера мерцал — мягкий янтарь виски, серебряные колючие искорки на кубиках льда, приглушенное золото лампы, отражающееся в стекле. Виски немного, на полтора пальца, но зато какой — не чета джину-горлодеру у Донни. За плотными шторами стояла темень; порой доносился звук проезжающего мимо автомобиля — не поймешь, то ли совсем уж ранняя пташка направляется на работу (хотя скорее всего нет; те, кто заступает на смену в четыре утра вряд ли могут позволить себе собственную машину), то ли кто-то из загулявших и потерявших счет времени торопится домой; снизу, из зала, негромко доносилась возня уборщиков. Здесь же, в кабинете босса, еле слышно наигрывало радио, а сам Кеттеринг устроился напротив от Мерсера в мягком кресле и почти утонул в тени — из темноты поблескивала оправа его очков да стакан в руке, такой же как у пианиста, но наполненный апельсиновым соком. С того вечера в «Чайке» Мерсер не замечал, чтобы тот прикасался к чему-то крепче. Малопьющий хозяин ночного клуба — теперь я видел все, в который раз усмехнулся про себя он. — Сегодня вы были великолепны, Илай, как, впрочем, всегда. — сказал Кеттеринг и слегка поднял руку, словно салютуя. — Ваше здоровье. Теперь, на третий месяц работы здесь, Мерсер вполне мог принять такой комплимент и удовлетворенно кивнуть сам себе — да, черт, я хорош. Талант не пропьешь, как говорится. А вот когда он явился в клуб в первый день… Мерсер до сих пор помнил, какой мандраж напал на него в тот вечер, когда он собирался выйти из дома. Как тщательно он скоблил заросшую физиономию перед мутным зеркалом в крошечной полутемной ванной своей однушки, и конечно порезал подбородок; как потом пытался одной рукой открыть чемоданчик, в котором хранил свой старый костюм — другой приходилось прижимать к порезу кусок туалетной бумаги. А кое-как одевшись, он сидел на продавленной кровати, тупо глядел на часы и думал что никуда не пойдет. Только опозорится, выставит себя на посмешище и Кеттеринг прикажет своему вышибале проводить его на выход. Тот, наверное, еще и пинка под зад даст, чтобы шагалось веселей. Ну его. А потом вспомнил, что и на старое место ему уже не сунуться — чертов коротышка, считай, перекупил его у Донни, заплатил тому столько, сколько не стоила «Черная чайка» со всеми посетителями впридачу, и Куколка скорее сдохнет, чем вернет деньги. Придется идти. Вот же зараза. Он тогда курил сигарету за сигаретой и мрачно переводил взгляд с часов на стене на змеящуюся рядом трещину; с вечно мигающей лампочки на устроившийся в углу граммофон со стершейся в ноль иглой (коллекцию пластинок Мерсер, впрочем, продавать не спешил — вдруг появятся лишние деньги, он купит новую иглу и снова сможет слушать их), потом плюнул, пригладил волосы и решительно направился к дверям. Ладно. Черт с ним. Покончить с этим, и все. Пока он добирался до трамвайной остановки, вдыхая соленый воздух с моря, который пробивался сквозь лабиринт улочек, пока вокруг темнело, а фонари светили бледным, каким-то болезненным светом, Мерсеру стало немного получше. Но потом, по мере того как вагон медленно полз вверх по склону, а за стеклом склады, мелкие забегаловки и лавки стали уступать место кинотеатрам и ресторанам, как улицы становились все нарядней и чище, к горлу снова стало подступать это гадское чувство, как будто его вот-вот вывернет наизнанку. Мерсер жалел, что не выпил на дорогу. Черт. Ладно, поздно об этом думать. А потом он сошел на Восьмой улице, совсем недалеко от центра, и ему показалось, что прохожие оборачиваются чтобы взглянуть на его лучший костюм с лоснящимися локтями и потрепанные манжеты, которые Мерсер как мог попытался спрятать в рукава. И на этот идиотский порез на подбородке. И кто-то из-них, он был готов поспорить на все что угодно, шепчет своей спутнице:"Гляди, это не тот, который.?» Моторы проезжающих автомобилей ревели слишком громко, и свет рекламных щитов и витрин как будто кричал не него. Неудачник. Тебе здесь не место. Катись назад в нижний город, играй для алкашни и шлюх. Неудачник. А когда прямо перед ним в неоновом тумане выросла огромная сияющая вывеска «Золотой Рог», Мерсер совсем оробел. Неон, зеленый тент с золотыми кистями, стекло и бронза больших двустворчатых дверей, дальше — мерцающие зеркальные панели, изнутри льется теплый свет — ему вдруг совсем не к месту представился мед — тягучий, липкий и сладкий. В детстве он любил мед. Мерсер встряхнулся. Что за черт? Расклеился совсем, как баба какая-то. Соберись уже, покончи с этим и возвращайся домой. Может быть, все-таки удастся уболтать Донни взять его на прежнюю работу. Он набрал полную грудь воздуха, выдохнул и собрался было обойти здание — тут, наверное, есть какой-нибудь проулок, ведущий к входу для персонала — когда двери клуба открылись и в них показался тот самый бугаище, который сопровождал Кеттеринга в «Черную чайку». Мерсер только сейчас заметил, что у того шрам на переносице, а сам нос как будто немного свернут вправо. — Рано ты, — заметил верзила и поманил его рукой, затянутой в черную перчатку. — Боссу нравится, когда пораньше приходят. Заходи давай, чего встал? Мерсер прошел по зеркальному коридору, пронизанному этим медовым светом — рассеянно заметил гардеробную справа от себя и скучающую там девицу — и оказался в зале клуба — просторном, но не слишком большим, чтобы казаться неуютным. Здесь снова был золотистый свет — люстра под потолком, маленькие, забранные зеленым лампы на столиках. Обитые зеленым бархатом кабинки вдоль стен, тяжелые изумрудно-золотые занавеси из того же бархата на окнах. Блеск полированных поверхностей — столешницы, барная стойка, крышка рояля на небольшой эстрадке в центре зала. Мерсер залюбовался — добротный концертный инструмент, не чета бедному раздолбанному пианино в «Чайке», да так что даже не сразу обратил внимание на девушку. Она стояла, положив смуглую руку на белую крышку рояля, о чем-то переговаривалась с одним из оркестрантов, что настраивали свои инструменты тут же, слегка улыбалась. Высокая, гибкая, с тонким носом, полными губами и волнистыми, почти черными волосами. Широкие брюки и блузка, кажется, тоже зеленые, но тут Мерсер бы не поручился — перед глазами и так мелькало слишком много зелени и золота. Девушка поймала его взгляд, вежливо кивнула Мерсеру, а потом запела низким голосом с едва заметной хрипотцой — что-то про догорающие с наступлением утра фонари и любовь, которая на вкус как бархат и обжигает как дождь. Больше о своем первом рабочем… вечере? ночи? — он мало что помнил — вроде бы по-быстрому представился оркестру, пробежался по репертуару — ничего незнакомого или чересчур сложного — а потом до самого утра провел за роялем, сосредоточившись на игре и не поднимая голову от клавиш твердя себе, что если облажается, то может больше вообще в жизни за инструмент не садиться и дорога ему одна, в доки, мешки таскать. Под утро, когда клуб готовился к закрытию, а Мерсер так и сидел у рояля, боясь поднять голову и разминая ноющие пальцы, к нему подошел Кеттеринг и вежливо поблагодарил за игру. — Вы были великолепны, мистер Мерсер, — сказал он и застенчиво улыбнулся. — Я рад, что вы согласились работать с нами. Сейчас уже все было по другому, конечно. Уверенность в себе давно вернулась к нему — большей частью от того, что коллектив в «Роге» оказался неплохим, но и еще потому, что никто его, Мерсера, не узнавал, не шептался за спиной и не тыкал пальцами. Разве что Кеттеринг, да — он недели через две после дебюта пианиста притащил из дома несколько пластинок «Королей Ритма» и с гордостью показал их Мерсеру — словно хотел доказать, что не врал тогда, в «Черной чайке». Он являлся на работу к шести вечера, за час до открытия. Где-то до девяти разминался — легкие мелодии, ненавязчивый фон, чтобы не отвлекать клиентов от их ребрышек, цыпленка и омаров в сливочном соусе. Публика в эти часы была по большей части солидной, вежливой и тихой. Пожилые пары, мужчины с сияющими под светом люстр лысинами и внушительными животами, их спутницы в с серебром в волосах и золотом на шее и запястьях. Потом он уходил на перерыв. Сам перехватывал чего-нибудь на кухне, опрокидывал стакан хорошего виски — всего один, не больше, а в зале пока гремел джаз. Ребята из оркестра отрывались вовсю — ударник щелкает по хай-хэту, как будто стучит каблуками по мостовой, так что сразу хотелось начать кивать головой в такт; гудит контрабас, упруго и глубоко, взвизгивает труба — наглая и звонкая, с металлическим блеском, а за ней мягко вплетается саксофон, словно обволакивает бархатным дымом. Кеттеринг обычно еще приглашал троих певичек, составить им компанию, и тогда до кухни — да что там до кухни, и до кабинета босса этажом выше доносились их высокие голоса, приглушенное шарканье и топот десятков ног. После того, как старшее поколение, отужинав, расходилось, наступало время публики помоложе, и тогда на маленькой танцплощадке между столиками и эстрадой было негде яблоку упасть. Мерсер иногда наблюдал из-за занавеси — пары скачут, ногами выкидывают такие коленца («каламбур, ха-ха» — усмехался он про себя), что диву даешься, как только умудряются не дать соседу под зад. В горячем золотящемся воздухе запах пота и бриолина; рукава сорочек закатаны, шелестит ткань платьев. Где-то к часу ночи расходились и эти ребята, и оркестранты сворачивались и, перекусив, отправлялись по домам, и тогда Мерсер снова садился за рояль. Сама ночь, кажется, замедлялась, становилась спокойней и тише; в углах зала собирались тени, свет приглушался, в лучах цвета темного меда плавали пылинки. Публика в эти часы тоже менялась, но вот ее тихой можно было назвать не всегда. Из соседних заведений забредали те же музыканты и танцовщицы — те, у кого в крови еще не успел улечься адреналин. Заходила всякая богема, решившие погулять по-взрослому студенты, иногда в «Рог» заносило сошедших на берег матросов или солдат в оливковой форме. И еще в эти часы — в любой день недели, любое время года — здесь сидели парни в почти одинаковых темных костюмах, белых рубашках и шляпах. Часто приводили с собой подружек в драгоценностях и модных платьях. Эти ребята громко разговаривали (для тихих разговоров уединялись в кабинках), громко смеялись, много курили. В облаках синеватого дыма мелькали Глория и Мидж, разносили выпивку — ужом скользили между столиками, обходили или перешагивали через вытянутые ноги, мило улыбаясь, уворачивались от норовивших шлепнуть их по заду рук, и при этом умудрялись не пролить ни капли); у дверей замер вышибала Ансель, скрестив на животе ладони в черных перчатках, а совсем рядом с Мерсером Вивиан; на гладкой ткани коктейльного платья мерцают искорки, темные волосы рассыпались по плечам, одной рукой держит громоздкий микрофон, другой опирается о крышку рояля, кожа как атлас цвета кофе с молоком. Иногда они исполняли что-нибудь быстрое, веселое, если прислушаться, то не совсем приличное, чаще — какой-нибудь блюз, тихий и задумчивый, и тогда публика сама становилась тише, даже ребята в темных костюмах. Когда песня подходила к концу, они выражали одобрение, колотя ладонями по столу. Синяя ночь мерцает в бокале Как огонь обжигает она Среди теней мы вдвоем танцевали Но рассвет я встречу одна Мерсер знал ее уже три месяца, но раскусить до сих пор не мог. Высокая, красивая, уверенная в себе, поет хорошо, голос такой, что по коже пробегают мурашки. С парнями из оркестра и с ним самим Вивиан держалась приветливо, но не то, чтобы по дружески. Иногда могла посмеяться над шуточкой или отпустить свою, но и только. По-настоящему близка была, кажется, с Кети, девчонкой из гардеробной, и с боссом. С ним, наверное, даже слишком близка. Много времени проводила в кабинете Кеттеринга наверху, и клуб они почти всегда покидали вместе. Мерсер, подумав, все-таки решил что вряд ли между ними что-то есть. Босс для таких дел был… слишком правильным, что ли. Относился к Вивиан скорее как добрый дядюшка. Потом его догадка подтвердилась. Иногда — нечасто, может быть пару раз в месяц — за девушкой прямо в клуб заезжал какой-то коротышка в темном костюме и шляпе и они отбывали на его длинном черном автомобиле (компенсирует, что ли?). В конце концов Мерсер решил, что нечего ему лезть в чужие дела. Даже если бы эта Вивиан была свободна, все равно ему бы мало что светило. Физиономией не вышел, и вообще, ей на вид ну может двадцать четыре-двадцать пять, лет на десять младше его. В сестры годится. — Простите… Голос Кетеринга вернул его в реальность. Мерсер поднял глаза от мерцающей в стакане жидкости. Напротив него босс нервно ерзал в своем кресле, вертел в руках недопитый сок. — Да? — Прошу прощения если покажусь чересчур нахальным, — сказал Кеттеринг и робко взглянул на него. — Но мне давно было интересны… обстоятельства, при которых вы… «Докатились до того, что играли в забегаловке в неблагополучной части города и жили в конуре с шикарным видом на кирпичную стену.» — подумал Мерсер. -… э… покинули «Королей Ритма». Полагаю, это не мое дело, но если вы не против и могли бы поделиться… Ха. Ну, можно преподнести этот вопрос и так. С другой стороны, босс, кажется, не хотел обидеть его. Действительно спрашивал из любопытства. — Помнится, это было в газетах. — говорил Кеттеринг, и Мерсеру даже в полутьме показалось, что тот краснеет. — Заметки о том, как вы покинули сцену посередине выступления. Я слыхал разное. Говорили, что у вас и мистера Дойла возникли творческие разногласия. Еще я слышал, что таким образом вы выразили протест против нечестных действий вашего менеджера. Он-де присваивал себе львиную долю прибыли, а музыкантам платил гроши, и тогда вы… — он запнулся, замолчал и снова стал вертеть в руках стакан с соком. — Возможно, я все-таки лезу не в свое дело. Простите, Илай. Мерсер усмехнулся и сделал глоток из собственного стакана. — Скажу вам так, босс. Раз уж мы тут рассказываем истории, почему бы вам сначала не поделиться своей? Вы уж слишком джентльмен — я в хорошем смысле. Манеры, одежда, все прочее. Вам бы… не знаю… сидеть в офисе где-нибудь на тридцатом этаже, объяснять толстосумам как играть на бирже, или чем они там еще занимаются. Каким-нибудь музеем руководить. Как вас угораздило стать владельцем ночного клуба? Кеттеринг на секунду опустил глаза и кротко улыбнулся в ответ. — Что ж, Илай, так будет честно. Хорошо. Но боюсь, вы будете разочарованы. Моя история довольно скучна. Я с самого окончания колледжа протирал штаны в бухгалтерской фирме, тут вы почти попали в точку. Ничего особенного, тишина и рутина. Но однажды меня направили в командировку в Нувель-Круа, и там я встретил Аделину. Она… Из тени снова блеснула золотом оправа очков. Мерсеру показалось, что стакан в руке босса чуть дрогнул. — Она была моей полной противоположностью, если позволите так выразиться. Яркая, решительная, неунывающая. Чтобы не утомлять вас деталями, скажу что через какое-то время мы сыграли свадьбу. Но для Аделины Нувель-Круа был слишком мал… слишком провинциален, что ли. Он не смог бы вместить все ее планы, поэтому мы осели здесь, в Нью-Эссексе. У меня были кое-какие сбережения, плюс немного оставалось от наследства, у нее тоже водились какие-то деньги. Мы подкопили еще немного и осуществили мечту Аделины. Открыли свой клуб. Назвали его «Колокольчик в ночи».Сам по себе я бы на такое приключение не осмелился. Даже не подумал бы. Кеттеринг усмехнулся — короткий надтреснутый смешок. — Аделина занималась, так сказать, внешней частью заведения. Интерьер, подбор персонала, музыка. Иногда она даже пела сама. У нее был красивый голос. Я вел бумаги. Все было замечательно… какое-то время. Потом случился пожар. Несчастный случай, знаете? «Колокольчик» сгорел дотла. Такие вещи иногда происходят. Мы вернулись на ее родину и открыли — вы будете смеяться, Илай — ресторанчик морепродуктов. Я разносил по столам чашки с рыбной похлебкой и креветок, представляете? Не буду, подумал Мерсер. Кеттеринг улыбался из темноты, но улыбка выглядела какой-то жалкой и… дрожащей? Что-то не нравится мне пока эта история. Вряд ли у нее будет счастливый конец. — Не то чтобы я жаловался. Наоборот, мне Нувель-Круа всегда нравился — вы бывали в Нувель-Круа? — Пару раз, когда гастролировал. Жара, влажность, на каждом углу магнолии цветут, не продохнешь. Правда, дома у них красивые. И музыка хорошая. Кеттеринг закивал. — Все подметили правильно, коротко и емко. Ну и народ просто замечательный, позволю себе добавить. Мне приходилось иметь дело с тамошними рыбаками — по работе, знаете ли. Очень милые люди, скажу я вам. От них можно узнать много интересного. Он отпил сока. — Лет пять мы провели в Нувель-Круа, но Аделина мечтала вернуться и снова открыть «Колокольчик». Я ее поддержал, конечно. Мы наконец получили страховку — пришлось вытряхивать деньги у компании через суд, но в конце концов мы справились — продали ресторанчик. А потом Аделина умерла. Ох, черт. Так и знал. — Это произошло в одно мгновение. Даже меньше. Она смеялась над одной из моих ужасных шуток, и вдруг… — Сердце? — Инсульт. — Мне жаль, босс. — сказал Мерсер, ощущая себя кретином. Но это по крайней мере было лучше чем сидеть и неловко молчать. Кеттеринг вздохнул. — Благодарю вас, Илай. Как бы то ни было, я подумал, что было бы правильно осуществить мечту Аделины за нее. Или… для нее? Я подумал еще, что если мне удастся возродить клуб, то это, знаете, сохранит ее присутствие. Хотя бы немного. — мягко сказал он. — Звучит как сентиментальная глупость, но… — Мне жаль, босс. — повторил Мерсер — Я не назвал бы это глупостью. Он слегка приподнял свой стакан, салютуя. — В общем, за жен. Благодаря им мы сейчас и сидим здесь. Кеттеринг приподнял брови. — Вы спросили, что там случилось с оркестром. Почему он развалился. Так вот, дело было не в деньгах и не в музыке, просто у меня никогда не выходило соблюдать золотое правило. Знаете, «домашние проблемы оставляй дома». Пока мы играли по-мелкому, все было хорошо. Ну как… относительно хорошо. Потом «Короли» раскрутились, начались гастроли, и… ну вы понимаете. Мне скучно одному в дороге, Нелли скучно одной дома, вот мы и стали, не сговариваясь, искать компанию на стороне. А как я возвращался домой, начинались скандалы. То я найду под кроватью чьи-то подштанники, то она у меня в чемодане лифчик очередной девахи. Из-за денег тоже ругались, но в основном из-за этих вот походов налево. Я, как понял к чему все идет, пытался притормозить, но выходило так себе. Насчет Нелли не знаю. В общем, я стал расклеиваться. Пил больше обычного, пропускал репетиции. С ребятами ругался. Так вот, насчет того, о чем вы спросили. Это в Делвене было, кажется. За десять минут до начала выступления я позвонил домой, а Нелли сообщила, что хочет развода. Прямо вот так вот, я даже «привет» сказать не успел. Потом, когда началось выступление, я почувствовал что если вот сию секунду не напьюсь как следует, то быть беде. Или сам свалюсь, или пришибу кого-нибудь. Так что я доиграл номер — ненавижу бросать посредине — встал, культурно послал всех вокруг подальше, а сам отправился в бар. Ну а потом… да. Контракт потерял, конечно, дом и все прочее досталось Нелли, а я оказался там, где вы меня нашли. История тоже не то, чтобы захватывающая, но какая есть. Он замолчал. За окном предрассветную тишину прорезал звонок первого трамвая. — Я бы тоже сказал «мне жаль», — наконец проговорил Кеттеринг. — Но вы кажетесь мне человеком, который не особо нуждается в сочувствии других. Вместе с тем… Мерсер хмыкнул и наконец осушил свой стакан. Под его взглядом Кеттеринг выбрался из кресла и стал возиться со стенным сейфом. Что внутри, рассмотреть не вышло — в дальнем углу кабинета уж слишком темно. — Я хотел бы, чтобы вы приняли это. — сказал Кеттеринг, наконец оборачиваясь и протягивая руку. Он подался вперед — на ладони босса лежал бесформенный камень на шнурке, темно-зеленый и вроде бы покрытый крошечными резными знаками. Мерсер вопросительно взглянул на Кеттеринга снизу вверх. — Из Нувель-Круа, — пояснил тот. — Можно назвать это сувениром. У меня таких несколько, и я дарю их работникам, которых особенно ценю. Если не возражаете, мне хотелось бы чтобы такой камень был и у вас.